— Ну хорошо, один раз она действительно принесла кнедлики. Они очень пригодились, потому что у меня были одна встреча за другой и ни единого шанса перекусить. Уршуля это предвидела, поскольку прекрасно знает мое рабочее расписание.

— Словом, настоящая жемчужина, — подытожила я, надеясь, что мой голос звучит спокойно. В конце концов, кнедлики еще не трагедия. — Получается, что кто-то решил оставить тебя без этой секретарши, наверное, хочет ее подсидеть. Этот кто-то надеется, что я буду закатывать тебе скандалы, которые вынудят тебя уволить сотрудницу. Нет, этого ты можешь не бояться. А вот кто и чего хочет добиться, марая мою репутацию таким дурацким образом, я угадать не могу. По крайней мере, пока.

Он мне не поверил. Где-то в душе тонкий голосок кричал, что мой родной муж мне не верит.

Увы, весь остальной мой организм упрямо сопротивлялся этому голоску здравого рассудка. Мало того, что меня раздирали внутренние противоречия, так еще работы было невпроворот, в отличие от денег, которых оставалось с гулькин нос. Карьера, борьба с преступными элементами и сведение концов с концами не оставляли времени на то, чтобы разобраться с женской интуицией.

***

Брюки я ношу редко. Не знаю почему, но юбка кажется мне гораздо пристойнее для судебных заседаний. Я же не пан прокурор, а пани прокурор. Не будучи фанаткой взбесившегося феминизма, я все-таки уважаю разницу между полами и штаны надеваю туда, где эго имеет смысл. В поход, в горы, во время генеральной уборки, чтобы вскарабкаться на стремянку. На стройке я бы, наверное, носила штаны каждый день, но в суде — увольте. Супер-пупер нарядов у меня совсем не было, имелось только одно выходное платье на все случаи жизни: из черного бархата, с изысканным серебряным кружевом. Три года назад я выкупила его у судьи Кленской. Она этот шедевр отхватила на распродаже в Париже, после чего мигом растолстела так, что на платье это могла только любоваться. У нее тоже с денежкой было туговато, поэтому она уступила платье мне по той же цене, по какой и купила, заливаясь при этом горючими слезами. Это и был мой единственный выходной наряд.

После чего от одного из адвокатов, пани Стронжек, я узнала, что именно в этом платье я зажигала по полной программе в казино «Мариотт». Я в жизни своей ни разу не бывала в казино, как-то не случилось, да и по службе не доводилось туда заглянуть. Но вот, оказывается, в казино я все-таки была, вела себя там совершенно скандально, угрожала всем своим прокурорским чином.

И, ясное дело, пребывала в изрядном подпитии, да еще в компании некоего подозрительного мафиози.

К тому времени я уже начала повнимательнее относиться к подобным пакостям и задумалась, когда я последний раз была так одета и кто мог меня видеть. Да ради бога, огромная толпа людей два года назад — на приеме в шведском посольстве, устроенном в честь открытия очередного польского филиала мужниной фирмы. Вот туда-то я вырядилась в свое королевское платье. Но кому там было дело до моего наряда? Супруге шведского посла?

Какое-то безумие…

Впрочем, нет! Я надевала платье еще раз, на десятую годовщину свадьбы моей дальней родственницы, которая была замужем за телережиссером. Банкет устроили в «Европейской», просто шик-блеск и звезды с неба падали, и вот там я была одна. Без мужа, который как раз в этот момент уехал в Швецию. Когда же это было?

В прошлом году весной, месяцев восемь тому назад.

И вот теперь еще и казино в «Мариотте»…

Причем, разумеется, именно в этом платье, черный бархат, расшитый серебряными кружевами, никак не ошибешься, к тому же с испанским черным гребнем в волосах. Правильно, есть у меня такой гребень.

Не веря собственным ушам, да и самой себе заодно, всерьез подозревая у себя раздвоение личности, я кинулась проверять. Платье висело в шкафу, гребень лежал в комоде, никто ничего у меня не украл. Если кто-то захотел притвориться мной, в чем я уже не сомневалась, ему надо было немало постараться, чтобы найти идентичную одежду. Костюм, юбка — это еще туда-сюда, но мой бархат с кружевами… Наверное, пришлось шить на заказ! Но если так, меня, значит, изучили вдоль и поперек, разглядели со всех сторон и хорошенько запомнили.

Господи, да я даже под угрозой смертной казни не смогу вспомнить всех гостей на этих двух банкетах!

Таинственная кампания против меня еще не стала смыслом всей моей жизни, хотя начинала понемногу бесить, особенно когда на работе в очередной раз приставали с малоприятными расспросами. А вскоре меня снова вызвал шеф.

— Вы сами отлично знаете, как мы относимся к анонимкам, — сухо сказал он. — Но все имеет свои границы, а количество, увы, переходит в качество. Возможно, вы и не знаете, но на вас поступила уже семнадцатая.

— Анонимка?

— Анонимка. И с такими подробностями, что я с прискорбием вынужден поговорить с вами и все выяснить. Что вы делали в пятницу девятнадцатого февраля, то есть неделю назад?

Я посмотрела на шефа так укоризненно и осуждающе, как только сумела, и вынула ежедневник.

— В котором часу? — вопросила я крайне официальным тоном.

— Скажем… — он заглянул в какую-то бумажку, — между шестнадцатью и девятнадцатью тридцатью.

Я сверилась с блокнотом. Холера! Назначенное на два часа заседание в районном суде закончилось, насколько мне помнится, в пятнадцать двадцать, по причине неявки двух свидетелей, из которых один прислал справку от врача, а второй банально не явился, и я еще подумала тогда, не притащить ли его в следующий раз силой. Ведь без свидетелей судья не сможет закончить это дело до второго пришествия! Весь следующий час я грызлась со всеми: с судьей, с полицией, с адвокатом, с приличным человеком — свидетелем, который являлся по каждому вызову и был уже сыт этим всем по горло, что совсем неудивительно. Получается, что было примерно шестнадцать двадцать.

Потом я писала соответственное постановление, примерно до шестнадцати сорока пяти. Ну хорошо, а дальше что?

Ага, вспомнила. Потом я решила, что могу, как нормальный человек, отправиться домой.

Пятница все же… Конечно, пришлось закупать продукты, в выходные все едят без остановки, а семью кормила я… Где я закупалась? Ну да, в «Билле»! Поездка туда тоже заняла время, значит.., на часы я не смотрела, но с уверенностью могу сказать, что в пятницу в «Билле» я провозилась не меньше часа. Возле кассы уныло змеился хвост покупателей. Это я помню, потому что именно тогда твердо поклялась отовариваться в другом месте и в другое время, хоть в шесть утра. И по понедельникам!

Раз такие мысли у меня появились, значит, в кассу я стояла долго. Будем считать, что из «Биллы» вышла часов в шесть, дома оказалась в шесть тридцать — пробки, чтоб они сдохли. Дети уже были дома, пани Ядзя привела их домой в пять, как обычно. Мои дети уже привыкли к самостоятельности, и очень возможно, что шестилетняя Агатка отличается большей взрослостью, чем восьмилетний Петрусь. Они пообедали и тихо себе играли, безо всяких эксцессов, а то я бы запомнила. Так, получается, что Стефан уже должен был находиться дома, иначе бы пани Ядзя задержалась. Впрочем, нет, это же я пришла раньше обычного и отпустила няню. И после этого никуда из дома не отлучалась.

Все это, глядя в ежедневник, я старательно пересказала шефу.

Он покашлял, словно чем-то очень раздосадованный.

— Вы сами понимаете, что детей мы допрашивать не станем. Но по анонимному доносу, в шестнадцать сорок вы.., как бы это помягче выразиться.., вступили в личный контакт с иностранцем, Ахмедом Махади, в вестибюле «Гранд-Отеля», после чего провели с ним час с четвертью в его номере. Вы вышли в восемнадцать десять и удалились в неизвестном направлении. В восемнадцать двадцать Ахмед Махади, сидя в баре, пожаловался бармену, что вы обокрали его на скромную сумму в тысячу четыреста долларов, но он на вас не в обиде и шума поднимать не станет.

И этот Махади, и бармен описали вас так, что сомневаться не приходится. Не говоря уже о том, что дама представилась вашим именем. И что мне с этим делать?

— Пан прокурор, — сказала я после очень долгого молчания. — Посмотрите на меня, пожалуйста, внимательно. Я действительно похожа на кретинку?

Он выполнил мою просьбу.

— По-моему, нет. А что?

— Вы на самом деле думаете, что если бы я соблазняла иностранцев из стран третьего мира, неважно, для собственного удовольствия или в корыстных целях, то стала бы представляться встречным-поперечным собственным именем? Напиться между прокуратурой и «Гранд-Отелем» я просто не успела бы, а на трезвую голову надо было эту голову потерять, чтобы ляпнуть: я, мол, Барбара Борковская, прокурор. Вы действительно верите в такие глупости? Кто-то изо всех сил старается вымазать меня дегтем, и неужели я не могу рассчитывать на помощь органов правосудия, где имею честь трудиться?

Шеф молчал.

— Лично мне вы нравитесь, — наконец признался он. — Более того, я вас ценю как отличного работника. И я буду с вами совершенно откровенен, но за пределы этих стен наш разговор выйти не должен.

— Я не болтлива, — буркнула я, потихоньку закипая.

— Верю. Я тоже. Общая ситуация в прокуратуре вам известна не хуже, чем мне. К сожалению, о нас ходят не безосновательные, сплетни, давление сверху тоже имеет место, да что я вам рассказываю, вы сами все прекрасно знаете.

Словно мало нам преступников, которых мы должны освобождать, всех этих уверток насчет недостатка улик, так теперь еще работника прокуратуры обвиняют черт-те в чем. Может, вас обуял бес и вы действительно компрометируете прокуратуру, но я лично в такое не верю. Может, кто-то решил воспользоваться вами, чтобы еще больше очернить органы правосудия. Не знаю. Но, кроме анонимок, по городу ходят сплетни, что вы открыто берете взятки. Опять же, я в это поверить не могу, но, к сожалению, или вы эти сплетни как-нибудь укоротите, или…

О, я отлично знала, что скрывается за этим «или». Меня выгонят с работы. А уволенному прокурору не позавидуешь.

— Или я действительно с головой брошусь в мир мошенничеств, взяток и преступного укрывательства, — с горечью подхватила я. — Я вам сразу скажу, что даже не догадываюсь, почему меня травят. Возможно, это только начало, возможно, затем последуют мои коллеги, которых уделают точно так же. Простите меня за искренность, но вы, насколько я знаю, взяток не берете. И я не беру. Может, мы кому-то очень мешаем?

— Думаю, да. И не мы одни. Есть еще судьи…

Мы помолчали, отлично понимая друг друга.

Я уже не сомневалась, что меня уготовили на убой. Мне пришлось бы угрохать все свое время и все силы, чтобы опровергнуть сплетни и слухи, и наверняка без особого результата. Еще сидя в кабинете шефа, я задумалась, чем же мне заняться после ухода из прокуратуры.

Стефан. Мой муж. Человек, на которого я могла опереться. Интеллигентный, смекалистый, знающий нашу действительность, уверенный в себе, отец моих детей. Он перестанет обращать внимание на глупости, отнесется к моим бедам серьезно, задумается. Поможет…

Ах, как замечательно все выходит!

В тот же вечер Стефан появился не очень поздно, с рассеянной нежностью поцеловал поужинавших деток, чистеньких… Нет, Агатку я уже помыла, а Петрусь заканчивал туалет самостоятельно. После чего муж уселся со мной выпить чаю. Лицо у него было каменное.

— Ты действительно решила показать себя в самом худшем свете? — спросил он, прежде чем я успела сказать хоть слово. — Такого я от тебя не ожидал.

— И что же, если можно поинтересоваться, я опять натворила? — довольно ехидно осведомилась я.

Оказалось, что закатила вульгарный скандал на Мокотовской. Почему, дьявол ее побери, на Мокотовской, на кой она мне сдалась и почему именно эта улица во всей Варшаве стала сценой для моих пошлых выступлений? Я даже проезжаю там редко, и никаких дел у меня там никогда не было. Что же такого особенного в этой Мокотовской?!

С огромным изумлением я узнала, что именно там, возле театра (не иначе как меня вдохновила Мельпомена), живет секретарша моего мужа, несчастная Уршуля Белка. По мне, так она могла там не только жить, а даже в землю врасти, расцвести и стоять, как яблоня с грушами, мне-то какое дело. Так нет же, я подкараулила ее у ворот, чтобы устроить ей публичный скандал с непристойными выкриками, ругательствами и угрозами.

Бедной Уршульке пришлось спрятаться в клетушке дворника, пардон, управдома, бедняжка всерьез опасалась рукоприкладства с моей стороны.

То, что это была я, не вызывало никаких сомнений. Все узнали мое зимнее пальто, коричневое, с искусственным мехом, с капюшоном, мои коротенькие сапожки, правда, в таких каждая вторая ходит, черную сумку на ремне через плечо.

К тому же среди свидетелей не было глухих, все прекрасно слышали, как я орала разные угрозы, дерзко при этом ссылаясь на свой пост и профессию, чтобы никто, не дай бог, не усомнился, кто я такая.

Гневный монолог своего мужа я слушала с ужасом и в полном остолбенении. Один из нас явно спятил.

— Ну нет, не может быть, чтобы ты поверил в подобную чушь, — наконец выдавила я. — Я эту Уршулю, как ее там… Бялку…

— Белку.

— Все равно, пусть будет Белка, не знаю, в глаза ее никогда не видела и не верю, чтобы особа такого уровня могла заинтересовать тебя, поэтому прекрати морочить голову себе и мне!

— О ее уровне, — резко перебил он меня, — ты не имеешь ни малейшего понятия, зато уровень твоих поступков переходит все допустимые границы.

У тебя даже недостает мужества сказать правду!

Вот тут меня чуть не хватил кондрашка.

Я словно окаменела. Ну нет, я не унижусь до объяснений и оправданий. Если он верит в весь этот бред, значит, я девять лет жила в страшном заблуждении. Я чудовищно ошиблась в человеке, которого сделала основой своей жизни, которому верила, который, как я полагала, должен встать на. мою защиту, даже если весь мир ополчится против меня! Которого я, к тому же, любила… Как видно, глупо и незаслуженно.

Вместо того чтобы обсудить со мной эту идиотскую травлю, подумать, проверить все, этот напыщенный баран принял за истину все гадостные сплетни! Да еще и требовал от меня признаний и оправданий. Господи, может, он с ума сошел? Может, это не я демонстрирую вульгарное сумасшествие, а он — умственное вырождение?

Я замолчала, решив сама провести следствие, хотя тошно мне было, как на свалке. Уникальная мерзость: доказывать, что ты не куча дерьма!

Я предпочла бы даже доказывать, что я не верблюдица. Или не перуанская лама.

Первым делом я надумала сменить гардероб.

От пальто могла освободиться, — слава богу, потеплело, а пальто у меня было единственное.

Зато имелись два плаща и две куртки, в том числе одна утепленная и со съемным капюшоном. Уже кое-что. На каком-то вещевом рынке я купила синюю юбку, темно-синий жакет и водолазку.

Сверху можно даже самую легкую куртку накинуть. Пусть я заледенею, но каждый день буду одеваться по-другому и стараться, чтобы с утра мой собственный муж фиксировал, как я выгляжу.

Я сразу поняла, в чем главная трудность: у меня не было списка моих безобразий. Одну дату я запомнила точно: девятнадцатое февраля, спасибо шефу, еще три можно было вычислить из разговоров со Стефаном и Яцусем. О скандале в обществе мафиози можно выяснить у администрации казино. Но о датах остальных моих дебоширств узнать не удастся.

Моя задача — алиби. Идеальное и легко проверяемое алиби. Если я торчала в зале суда или по очереди допрашивала трех свидетелей, а при этом одновременно крушила посуду в кабаке или скандалила посреди улицы, ясное дело, что кто-то из двух явно была не я. Сопоставить показания тех, кто меня видел… ." Минутку! Только теперь я поняла, что никто из моих собеседников лично не присутствовал при этих поучительных зрелищах. Ни мой муж, ни Яцусь, ни шеф, ни пани адвокат Стронжек. Каждый только что-то слышал, каждому что-то пересказывали.

Интересно, кто же этот доносчик? Он один или их несколько? Муж уперся и ничего не скажет, шефа и спрашивать нечего, остаются Яцусь и пани Стронжек.

Яцусь уже проковылял по тернистому пути своего запутанного дела, так что появилась возможность отловить его и вытянуть правду. Я попросила его задержаться после работы.

— Яцусь, помоги мне, — взмолилась я. — Я тут как загнанный зверь, будь благородным рыцарем. Скажи, кто тебе трепал о моих выходках в баре, как его, «Типун»?

— "Тайфун", — поправил Яцусь, с интересом глядя на меня. — Никакой тайны тут нет: персонал, барменша, гардеробщик, официантка…

Но ведь…

Тут он прикусил язык, а я тем временем лихорадочно соображала. Наверняка персонал бара не мчался сломя голову ни к моему мужу, ни к шефу. Значит, кто-то еще.

— Что «ведь»? — рассеянно спросила я.

Яцусь поморщился.

— Н-ну.., вообще-то бар «Тайфун» — это уже история. В промежутке ты успела доставить публике немало других роскошных развлечений.

Какая тебе разница, кто о чем говорил? Ты ведь должна отдавать себе отчет, что люди будут мыть тебе кости, разгульная прокурорша — это же просто халва в шоколаде для любого сплетника.

Не хочу учить тебя уму-разуму, я тоже не святоша, но ты своими руками вяжешь себе петлю на шею. Мазохизм в тебе проснулся или как?

Я почти обрадовалась.

— Вот именно! Все равно, где я была и что делала, меня не удивит даже вытрезвитель…

— В яблочко!

— Ты о чем?!

— Тебя не так давно забирали в вытрезвитель. Должно быть, в полной отключке была, если ничего не помнишь.

— Господи… И что?

— Ничего. Они тебя отпустили из жалости, один мент мне рассказывал. Прокурор в вытрезвиловке — это уж компрометация всех органов власти. Он был в шоке и спрашивал меня, каким" чудом тебя еще не выгнали с работы.

Я молчала с полминуты, пытаясь переварить кашу, образовавшуюся у меня в голове. Похоже, все еще хуже, чем я думала. Яцусь сел.

— Между нами говоря… — осторожно начал он.

— Погоди, — нетерпеливо перебила я. — И перестань придуриваться! Ты что, на самом деле веришь, будто я ни с того ни с сего превратилась в маргиналку? Ты меня хоть когда-нибудь с похмелья видел?

— Нет. И как раз изумляюсь твоему лошадиному здоровью…

— Да подавись ты этим здоровьем! Лошадь бы сдохла!

— Лошади редко пьют…

— А тебе не приходит в голову, что здесь что-то не так? Что не все это правда? Что это хотя бы временами не я? Ты отдаешь себе отчет, что в последний раз я была в ресторане год назад, на годовщине свадьбы своей подруги, а потом, до сей поры, вообще ни единого разочка?

— Да кончай мне мозги пудрить, мы с тобой разговариваем без свидетелей.