— Видать, гибкая хрупкая лозинка так на него подействовала.

— Наверное. Погоди, это еще не все. Юречек был свидетелем того, как расходились сплетни о жене директора. Совсем даже не Уршулька их приносила, у нее просто стояли слезы в глазах и такое святое сочувствие на морде написано было.

Просто у бедняжки вырывалось случайное словцо, а уж коллеги потом выпытывали все остальное и разносили по свету. А Стефан, человек деловой, ловил разносчика сплетен и требовал правду. Факты. Конкретные подробности. Директору не откажешь, вот ему и рассказывали. Если учесть, что некоторые делали это с превеликим удовольствием…

До сих пор все было понятно, но техническая сторона дела оставалась непостижимой.

— Постой, но ведь я сама ничего такого не вытворяла. А видели меня. Так как Уршулька все подстроила, если она и есть движущая сила всей аферы?

— Насчет движущей силы — тут двух мнений быть не может, — заверила меня Агата. — Юречек не святой дух, всего знать не может.

Но он абсолютно уверен, что кто-то эти фортели и в самом деле откалывал. Он собственными глазами однажды видел, как ты Уршульке угрожала с другой стороны улицы, в темных очках. Даже полюбопытствовал, что это за жена такая начальнику досталась. Ему в голову не приходило, что он эту жену знает со времен ее ранней юности.

Я сразу оживилась:

— А если бы он меня сейчас увидел, вблизи?

— Ну и фигушки. Он на ту бабу смотрел издали, к тому же она была в очках. Шампанское еще осталось? Не может быть! Мы с тобой выпили только полбутылки?! Ну и отлично, хватит до конца. Потому что я еще не все рассказала!

***

Каким-то чудом Агате удалось раскопать техника-электрика, который был влюблен в эту Уршульку много лет, с предыдущего ее места работы. Вдохновленная результатами своего расследования, Агата решила хорошенько порыться в прошлом и нашла строительное предприятие, где прежде трудилась Уршулька. Ныне предприятие находилось на краю банкротства, но кое-какие сотрудники уцелели. На влюбленного техника ей указали в процессе обмена сплетнями. Агата выловила его пьяным в чернозем. В таком состоянии техник исповедовался и плакал в жилетку каждому, кто готов был его выслушать.

— Меня в кабаке приняли за шлюху, малость вышедшую в тираж, — рассказывала мне страшно довольная Агата. — За этакую тертую мадам. Брошеный тип был в подпитии, а такому и египетская мумия сойдет за королеву красоты.

Словом, сегодня я была зрелой куртизанкой в самом соку. Этот техник чин по чину мне представился, дескать. Метек его зовут, а фамилию он выговорить уже не сумел. Паспорт я у него в кармане не искала, а то бы меня бармен вывел.

Так вот, через какое-то время бедолага уже у меня на плече свою Уршульку оплакивал. Черт знает, почему он в нее втрескался. Она, кстати, ему даже некие авансы давала, но потом у нее все переменилось и она не захотела его больше знать.

Техник за ней таскался, следил даже и в конце концов обнаружил два несомненных факта. Первое: с паном директором она не спала. Тот к Уршульке ходил, гостевал, но койка в их отношениях не фигурировала. Второе: эта Уршулька по-прежнему украдкой бывает у какой-то своей подружки, на Нижнем Мокотове, во флигельке, где есть четыре входа! Парень ее там долго караулил, пока не убедился, что с этой самой подружкой Уршульку связывают некие таинственные махинации. Он и за подружкой подсматривал. Де-факто подружка — форменный уголовный элемент с немалым актерским талантом, способна на что угодно. Вот!

Это все, что мне удалось собрать, а теперь у меня в горле пересохло. Ты все поняла?

Я поняла так замечательно, что схватила бутыль и долила нам шампанского. Услышанное не так сильно меня ошеломило, как должно было, потому что идеально укладывалось в мои подозрения. Наконец-то суть дела вышла на свет божий!

— Интересно, — задумчиво протянула я, — как бы на это отреагировал Стефан. Ужаснулся бы или раздулся от гордости, что на него такую охоту открыли…

— Раздулся, — твердо сказала Агата. — Он ведь мужчина, правильно? Женщины уже тыщу лет такие силки ставят, а до мужиков все не доходит. То, что она страшная дура, он еще долго не заметит.

— Погоди, ну почему же дура? Один только компьютер о дурости совсем не говорит.

— Да не только компьютер. Все, ну абсолютно все, с кем я беседовала, твердят одно и то же, почти хором. С ней нельзя по-человечески разговаривать. Обычно она помалкивает, уголком рта улыбается и со всем соглашается. Еще она умеет смотреть с полным восхищением, если ей это выгодно. А также может сообщить, что на улице дождь и холодно. На другие эпохальные открытия она не способна.

— Но кнедлики готовить умеет…

— Думаю, что умеет еще постирать, вытереть пыль, испечь пирог… Интересно, как это Стефан разглядел в ней интеллект? Разве что у него вкус изменился. Когда-то он признавал исключительно умных женщин, от сладких идиоток шарахался как от прокаженных!

Разумеется, над этим я тоже уже ломала голову.

— Я так поняла, что она неразговорчивая?

Так ведь ясное дело: он ей болбочет без умолку, а она башкой кивает и кивает. То есть все понимает, поддерживает и восхищается. Ни с чем не спорит, ни о чем не спрашивает. А разговор идет только о нем, любимом. Поэтому мудрее женщины на всем свете нет. Стефан любит, чтобы ему внимали. Со мной бедняга наверняка измучился: я не носилась с ним, как с тухлым яйцом, и занималась своими делами, а не им одним. Да и собственное мнение иногда случалось.

— Кто бы сомневался, — согласилась Агата. — Кроме того, как я поняла по пьяным бредням техника, Уршуля в постели просто виртуоз.

Отлученный от груди возлюбленный горько рыдал, что в жизни ничего подобного уже не найдет.

Я пожала плечами, не очень-то и расстроившись, потому что не секс составлял для меня смысл жизни.

— Слушай, я тебе говорила, что мне дважды звонили с анонимными пакостями? Один раз донесли, что мой муж бегает за какой-то Уршулькой. Интересно, что это был за доброжелатель?

Вряд ли та самая подруга-помощница?

Агата тоже пожала плечами:

— Да мало ли кто… Баба звонила?

— Баба.

— Тогда кто угодно. Какая-нибудь Уршулькина врагиня.

— Нет. Тон был ядовитый и ехидный. Рассчитанный на то, что я сей момент начну мужа когтями драть.

— Так над чем тут раздумывать? Ты должна была накинуться на мужа и тем сильнее ему опротиветь. Ты же с когтями не полезла, поэтому тебе перестали звонить и дразнить. То есть аферу мы с тобой разобрали по косточкам, плюнь и разотри.

Это уже все в прошлом. И не тебя компрометирует, а Стефана!

Я не задумываясь поддержала Агату, хотя не была уверена, можно ли здесь вообще говорить о компрометации. Он просто влюбился, сам того не ведая, в злоехидную идиотку, а остальное пошло, как обвал в горах.

Каким же ошибочным оказалось мое представление о случившемся!

Журналистика — это нечто совершенно другое, чем органы правосудия. До меня доходили слабые отголоски сплетен о моем пьянстве, на которые никто из новых коллег не обращал внимания. Если человеку нравится писать в пьяном виде — ради бога, его дело, лишь бы писал хорошо и не делал элементарных ошибок. Ошибок я не делала. Кроме того, никого не соблазняла, не подсиживала и палок в колеса не вставляла, по крайней мере в первые месяцы работы.

Потом все началось по новой, но уже как бы помягче и с меньшим размахом.

Если бы не свалившаяся на меня журналистская популярность и если бы столы в редакции не были завалены письмами на юридические темы, меня бы наверняка снова выкинули, потому что в газету посыпались жалобы. И, разумеется, доносы. Главным образом устные.

В редакции добрых знакомых вроде Яцуся у меня не было, поэтому прямо мне никто ничего не говорил, зато удалось подслушать пару разговоров. Сначала это получилось случайно, а потом я уже специально держала ушки на макушке.

И опять двадцать пять: в очередной раз в очередном кабаке я грозилась снять какого-то директора, потому что у меня связи в прокуратуре и потому что я не кто-нибудь, а пресса. Правда, имя-фамилию свои я выкрикивала уже не так громко, но кабацкая пьянь ими особо и не интересовалась.

Что самое скверное — я принялась делать людям пакости. Оказалось, что я звоню разным известным людям — политикам, актерам, писателям и прочим, — договариваюсь с ними об интервью, а потом не являюсь. И даже хуже: раза два я на интервью все-таки заявилась, продемонстрировав такой набор добродетелей, что моя несчастная жертва надолго возненавидела всю журналистскую братию. Мало того, что тупая и необразованная халда, так еще и здорово под мухой.

Подобные эксцессы случались со мной реже, чем раньше, но именно они заставили меня усомниться в версии Агаты. Мужа у меня теперь не надо отбивать, детей против отца я не настраиваю, так в чем же дело?!

— Слушай, может, она чувствует себя не очень уверенно.'' встревоженно предположила Агата, когда как-то вечером мы устроили очередное заседание, на сей раз без шампанского, потому что отмечать было нечего. — Может, она боится, что Стефан вернется к тебе, и на всякий случай поддерживает твое замечательное реноме?

Потому что других поводов я не вижу.

— И я тоже. Но если ты права, то она и впрямь жуткая дура. Не сумела разобраться, что Стефан за человек. Да и меня могла бы изучить.

— А ты его уже совсем не любишь?

— Опомнись! Да кто угодно, только не он!

И если бы он попытался вернуться, то оказался бы не только кретином, но и тряпкой. И она что, считает его тряпкой?

— Каждый судит по себе, — философски вздохнула Агата.

— Тогда ее можно поздравить. Но дети, по-моему, стали вести себя нормальнее, больше не смотрят на меня зверем. Добровольно со мной встречаются и даже делятся своими проблемами.

Меня только беспокоит какая-то тетя Феля, которая несколько раз у них промелькнула в разговорах, но я пока не выспрашивала.

— Что за тетя Феля? И откуда?

— А черт ее знает. У этой Уршульки сестрички нет?

— Я ничего такого не слышала. Вот ведь незадача! Мне пора возвращаться на работу, потому что сколько можно груши околачивать, а жаль!

Я бы с удовольствием еще пошарила и повынюхивала…

***

После чего я получила нежданный-негаданный подарок судьбы. Мой таинственный противник совершил две ошибки.

Первой стало очередное «мое» интервью — с писателем, иногда печатавшимся у нас в журнале. Он примчался с фельетоном в редакцию, как раз когда я была на работе. Мы столкнулись у главного редактора, и меня представили.

— Что-о?! — не очень вежливо заорал писатель, вытаращив от изумления глаза.

— Наш сотрудник Барбара Борковская, — повторил ошарашенный редактор.

— Как это? — изумился писатель еще больше. — У вас работают две полные тезки?!

У меня аж мурашки побежали по коже!

— А что? — хищно спросила я. — Вы встречали другую Барбару Борковскую?

— Фамилия распространенная, — заметил мой шеф.

— Не далее как вчера! — перебил его писатель. — Пани Барбара Борковская пришла ко мне для интервью, но, если честно.., как бы это сказать…

— Лучше всего — прямо, — посоветовала я. — Потому что у меня сложилось впечатление, что она вам не очень понравилась.

— Должен признаться, совсем не понравилась. До такого уровня стыдно опускаться… Убогая, необразованная, решительно вульгарная, понятия не имеет, о чем надо говорить… По это были не вы! — быстро добавил он.

Во мне нарастал азарт. Вот оно!

— Естественно, что это не я, я ни у кого вчера интервью не брала. Ваши слова мне как бальзам на сердце, умоляю, повторите еще раз!

Пан редактор, прошу внимательно послушать!

— Так я же и слушаю, — пробормотал главный редактор в полной растерянности.

Писатель внимательно пригляделся ко мне.

— А знаете, вы на нее слегка похожи…

О, простите ради бога, я вовсе не хотел вас оскорблять! Рост, фигура, волосы… Нет, лицо у нее другое, но словно карикатура… Ах, ну что за глупости я говорю! Все не так. Если вас овульгарить до последней степени, нанести дикий макияж, изничтожить обаяние и интеллигентность… тогда вы будете на нее похожи, да и то не совсем.

А кто эта женщина?

— Таинственная дама, которая уже несколько лет прикидывается мной, — вздохнула я. — Вы первый, кто видел оба воплощения за столь короткий промежуток времени. Не иначе как перст судьбы, провидение постаралось, потому что мне никто не верит, когда я говорю, что она — не я, а я — не она.

— Быть того не может, ни один человек в здравом уме не способен ошибиться!

— И все-таки… У меня уже давно сложилась репутация алкоголички, скандалистки, развратницы и психопатки, да к тому же непроходимой тупицы.

Главный редактор сурово нахмурил брови:

— Минуточку, минуточку! Это не только ваше дело. Эта особа представляется как сотрудник нашей редакции? И ведет себя компрометирующе? Подобные выходки марают нашу профессию! И она пользуется вашей фамилией?

— Постоянно.

— Вы должны подать на нее в суд!

— Как же, разбежалась! Во-первых, я понятия не имею, как ее зовут, может быть, точно так же, как меня, фамилия действительно распространенная. Во-вторых, у меня нет свидетелей. Пан Якушак — первый, кто видел нас обеих с близкого расстояния. То-то он обрадуется, когда я его начну таскать по судам как свидетеля!

Писатель попятился.

— Нет-нет, увольте! У меня времени в обрез!

— Но это же компрометирует всю нашу профессию, — упрямился главный редактор. — С этим надо что-то делать! Все прояснить, и публично!

Я заверила редактора, что уже несколько человек пробовали разобраться в этой истории, но тщетно. Какая-то развеселая гражданка развлекается за мой счет, и лучше всего не относиться к ней серьезно. Пусть себе резвится, но при условии, что ее не будут принимать за меня, а меня — за нее, и хотя бы часть общественности поверит, что она — это она, а я — это я.

Оба джентльмена горячо заверили, что мне верят, а той, другой, — нет.

***

Второй подарок свалился на меня через три недели.

Я сидела вечером в другой редакции и отвечала на письма читателей. Домой таскать эти тонны макулатуры мне не хотелось, поэтому я допоздна корпела в офисе. Внезапно появился фотограф, который что-то там напутал со снимками. Изрыгая себе под нос изощренные проклятия, он скрылся в темной комнате, чтобы напечатать новые. Мы с ним переговаривались через дверь, из жалости к замученному коллеге я приготовила кофе, и, когда он покончил со снимками, мы устроились в моем кабинете. Вечер был тихий, ничего не происходило, мы немного поболтали и разошлись по домам.

И я знать не знала, что снова выиграла в лотерею по трамвайному билету.

На следующий день фотограф примчался раньше обычного и прямо с порога вытаращился на меня.

— Слушай, я вчера был трезвый? — подозрительно спросил он.