Помоги проекту - поделись книгой:
– Это какую собаку? Мушку? – Я вдруг вспомнила тетушкину Мушку. Это была низенькая, раскормленная собачонка, невыразимо уродливая и столь же невыразимо доброжелательная. Когда я приходила к Фило, Мушка бросалась меня вылизывать и вылизывала всю, от ушей до кончиков пальцев. Тетя, вопила я, пытаясь увернуться от Мушкиного языка, позовите ее, она меня уже всю обмуслила! Ну, раз уже все равно обмуслила, чего я зря буду ее звать, отвечала Фило.
– Во время похорон, – сказала вдруг Фило, – случилась очень странная штука. Гроб еще не закрыли, я подошла попрощаться и Мушку несла под мышкой, чтобы она тоже попрощалась. А бюст Камоэнса стоял на табуретке рядом с гробом. Я наклонилась над гробом, и тут Мушка увидела Камоэнса и как взвоет! Я ее чуть не уронила от неожиданности. Я даже подумала, может, Мария Менезеш не была такой уж сумасшедшей, может, он и впрямь подмигивает.
Фило осторожно опустила собачку на пол, и та прижалась, дрожа, к ее ногам. Потом она взяла бюст Камоэнса, повертела в руках. Камоэнс смотрел на нее безо всякого выражения широко раскрытыми фарфоровыми глазами. Фило пожала плечами и вернула Камоэнса на табуретку. Потом снова взяла Мушку на руки. Мушка засопела и благодарно лизнула ее в шею.
– Ужасно трогательно, – сказала я, вставая и потягиваясь. – Я, пожалуй, пойду.
– Иди, – без интереса ответила Фило, – а я посплю. Только погоди, дай ему тоже сигарету, а то мне вставать лень.
– Вам обязательно надо вставать, чтобы суставы не… – начала было я, но остановилась. – Тетя, кому – ему?
– Ему – Камоэнсу. Он в тумбочке.
Это я виновата, подумала я. Заставила бедную старуху два раза подряд рассказывать эту историю с подмигивающим Камоэнсом, и теперь у нее в голове все смешалось. Я все время забываю, сколько бедняжке лет, а так нельзя, ее надо беречь.
Я подошла к тумбочке и открыла дверцу. В глубине, почти не видный за банками малинового и ежевичного варенья, действительно стоял небольшой фарфоровый бюст поэта Луиса де Камоэнса. Я вытащила его, стерла с нечистой фарфоровой бороды что-то черное – возможно, остатки ежевики. И завизжала. Солнце португальской поэзии кривлялось у меня в руках, подмигивало обоими глазами по очереди, а потом вывалило, дразнясь, фарфоровый язык. Я стояла и визжала, не в силах остановиться, и сквозь визг слышала, как в своем кресле возится и довольно кудахчет тетушка Фило.
Старуха
Я выходила из кафе с подносом, кофе с молоком, тост с маслом и шоколадное пирожное, я накрыла его салфеткой, от взглядов и мух, но все равно немного виднелся шоколадный бок, а старуха стояла в дверях, прямо посередине, самая обычная старуха в серой водолазке, серой суконной юбке до колен и плотных серых чулках, совершенно невозможных по такой жаре. Лицо у нее было белесое и влажное, как недозрелый сыр, и такие же белесые висели на шее жемчуга, три нитки, третья, самая длинная, спускалась ниже пояса.
Она посмотрела на мой поднос, на меня, снова на поднос, очень внимательно, даже накренилась немного всем телом, силясь заглянуть под салфетку, потом выпрямилась и посторонилась, давая мне дорогу. Я поблагодарила. Она глянула на меня с таким выражением, с каким может глянуть головка недозрелого сыра, глаза у нее были тусклые, как будто пыльные, веки морщинистые, а реснички коротенькие, бесцветные. Я улыбнулась. Несмотря на жемчуга, вид у старухи был небогатый и голодный, и я почти что решила предложить ей тостов и кофе. Шоколадное пирожное я оставила бы себе. Старуха еще раз коротко глянула на меня, развернулась и пошла прочь, прижав руки к телу и слегка покачиваясь на высоких каблуках.
Через несколько дней я встретила ее на почте, она сидела очень прямо на легкомысленной красной банкетке – ноги в серых чулках плотно сжаты, руки терпеливо лежат на костистых, обтянутых серой юбкой коленях. Я подошла поздороваться. Старуха повернула ко мне свое сырное лицо и тут же отвернулась. Это было в среду.
В четверг утром старуха была в поликлинике, а после обеда в овощной лавке – мяла бледными суставчатыми пальцами некрасивую, но сказочно вкусную сливу сорта королева Клаудия. В пятницу я встретила ее у хлебного фургона за домом, у моего хлебного фургона, где пекарша Мафалда два раза в неделю продает мне половину квадратной буханки и пакетик печенья с корицей. Старуха прошла мимо меня, унося мое печенье, я не знаю, как так вышло, уныло говорила потом Мафалда, жалобно глядя на меня коричневыми ржаными глазами, она просто подошла и взяла, не спрашивая, не отнимать же. Ерунда, ответила я, хотя это была совсем не ерунда, а мое любимое печенье, я привыкла есть его перед сном с чаем.
Ни в субботу, ни в воскресенье я старухи не видела, а в понедельник слабый надтреснутый голос крикнул придержите, придержите лифт, и старуха вошла вслед за мною, почти наступая мне на ноги, и встала в угол, отражаясь сразу в двух зеркалах. Я смотрела на ее бесконечно повторяющееся белесое влажное лицо и думала, что в лифте прекрасно можно было бы обойтись вовсе без зеркал.
Двери открываются, и все отражения разом идут к выходу. Что-то не так с этими отражениями, что-то неправильное, то ли их больше, чем следует, то ли меньше, я хочу понять, но не могу сосредоточиться, и вот я уже выхожу из лифта, потом из подъезда, пересекаю двор и останавливаюсь у светофора на углу, бездумно накручивая на палец третью, самую длинную нитку жемчуга.
Голодная дева
приходили поодиночке, бочком, по стеночке, прикрываясь зонтиками, надвигая поглубже непромокаемые косынки немарких тонов, маленькие, старые, незаметные даже днем на пустой улице.
дона Гестулия, стесняясь и пряча лицо, выбралась из-за руля своего обшарпанного «фиата», подняла воротник плаща, вытащила из багажника большую клеенчатую сумку с полустертым логотипом местной футбольной команды и понесла ее к боковому входу в церковь, слегка припадая на больную ногу и поглядывая тревожно по сторонам, не смотрит ли кто, но никто, конечно, не смотрел, кому интересна худая костистая старуха в темном плаще, с трудом ковыляющая по мокрой брусчатке в добротных туфлях на устойчивых квадратных каблуках.
все уже были в сборе, дона Филомена, дона Гертрудес, дона Мария Жоау, дона Карминью, даже дона Мафалда, обычно опаздывающая, пришла сегодня раньше доны Гестулии и теперь укоризненно покачивала завитой седенькой головкой на манер тех собачек, что когда-то все клеили на приборную доску в машине, у доны Гестулии их было две, мопс Пипаш и афганская борзая Лара.
ну что, бодро сказала дона Мария Жоау, начнем, зашуршали пакеты, запахло едой, пожалуйста, пожалуйста, пусть дона Карминью принесла запеканку с изюмом, торопливо подумала дона Гестулия, вытаскивая из сумки блюдо мясных крокетов.
крокеты были прекрасны, не слишком большие, не слишком маленькие, золотистые, в меру поджаристые, дона Гестулия провозилась целый день, ты бы нас так кормила, уколола, проходя сквозь кухню, внучка Юнис, еще чего, буркнула дона Гестулия, ты же не Божья Матерь – и осеклась, это была тайна, их тайна, доны Гестулии, доны Гертрудес, доны Филомены, доны Марии Жоау, доны Карминью, доны Мафалды и еще полудюжины прихожанок церкви Святого Юлиана.
дона Гестулия поставила блюдо с крокетами на пол и покосилась на Голодную Деву. Дева стояла, сложив молитвенно руки и слегка наклонив голову, на ее деревянном раскрашенном лице застыло горестное выражение человека, который не ел так давно, что уже и не помнит, как это – есть.
несколько лет назад молодой отец Жоакин пытался от нее избавиться, это же не Дева, кричал он, это не Богородица, это упырь какой-то, но Голодная Дева никуда не делась, а отца Жоакина незаметно сменил отец Бенту, постарше и не такой придирчивый.
дона Гестулия снова посмотрела на Деву. вероятно, Дева уже почувствовала запах крокетов, потому что выражение обреченности на ее лице постепенно сменялось предвкушением удовольствия, в эти моменты дона Гестулия любила Деву такой острой щемящей любовью, как будто та была не Царицей Небесной, а изголодавшимся бездомным котенком.
сзади неслышно подошла дона Карминью, а, презрительно сказала она, крокеты, и с грохотом поставила на пол поднос с творожной запеканкой. спасибо, беззвучно сказала дона Гестулия, она еще в прошлый раз поняла, что Дева не любит запеканки, она даже сморщила деревянный нос, совсем чуть-чуть, но дона Гестулия заметила.
дона Филомена принесла студень, дона Мария Жоау – асорду с большими креветками, переперчила, подумала дона Гестулия, но ничего не сказала. дона Мафалда нафаршировала сыром шляпки больших грибов, а дона Гертрудес с нарочито небрежным выражением лица вытащила из белой коробки большой шоколадный торт. дона Карминью опять хмыкнула презрительно, она считала, что Дева должна любить здоровую пищу.
ну, сказала дона Мария Жоау, радуйся, Мария, полная благодати. радуйся, Мария, полная благодати, хором повторили остальные, торопливо отворачиваясь, чтобы не смущать Голодную Деву, а дона Гестулия даже зажмурилась. она привычно повторяла за доной Марией Жоау слова молитвы, а сама вслушивалась в постукивание и потрескивание за спиной, пытаясь понять, что сегодня придется по вкусу Голодной Деве.
через полчаса дона Мария Жоау как-то враз утомилась и сипло сказала Аминь, Аминь повторила дона Гестулия открыла глаза, повернулась и замерла не в силах даже моргнуть. кто-то охнул, кто-то ойкнул, а седенькая дона Мафалда скрипнула рассохшейся табуреткой ахтыгосподибожетымой. творожная запеканка была разломана, изюм из нее выковырян, блюдо со студнем перевернуто в асорду, а увенчанные шляпками грибов крокеты торчали из шоколадного пирога наподобие именинных свечек. Голодная Дева стояла в своей обычной позе – руки сложены у груди, голова опущена, – но ее кривовато вырезанный рот сам собой расползался в довольной шкодливой ухмылке.
Сестры
…доктор строго-настрого велел не меньше получаса, вот как хотите, дона Антония, а гулять ежедневно не менее получаса, это и вас касается, дона Лурдеш, я абсолютно серьезно говорю, и не надо, не надо мне тут делать несчастное лицо, это для вашей же пользы, вот и гуляют после обеда по набережной, поддерживая друг друга под локоток, ох, спасибо, родненькая, что вытаскиваете меня, это вам, миленькая, спасибо, как бы я без вас. Вот, смотрите, шипит дона Рита, растаскивая Гидинью и Фатинью, смотрите, как ведут себя настоящие сестры, а вы ж разве сестры, вы же звери дикие, это она зверь, говорит Гидинья, тяжело дыша, и дергает Фатинью за длинные взлохмаченные волосы, врешь, врешь, кричит Фатинья и, изловчившись, лягает Гидинью в колено, о, господи, господи, за что это мне, тоскует дона Рита, а дона Антония и дона Лурдеш идут себе тихонько мимо, осторожно, дона Антония, видите, ямка, спасибо, миленькая, они и впрямь будто сестры, обе невысокие, седенькие, обе носят приличные юбки ниже колена, шелковые блузы с бантами и крепкие кожаные туфли, дона Антония немного посуше, у нее все еще хорошенький вздернутый носик и живые темные глаза, зато у доны Лурдеш на щеках ямочки, и глаза у нее голубые, круглые. Осторожно, осторожно, дона Лурдеш, этот велосипедист чуть на вас не наехал, ох, спасибо вам, родненькая, я и не заметила, утомившись, они присаживаются на скамейку, и дона Антония читает доне Лурдеш вслух, дона Лурдеш плохо видит, а носить очки стесняется, право же, дона Лурдеш, это смешно, что такого дурного в очках, в нашем-то с вами возрасте, не знаю, не знаю, дона Антония, по-моему, у меня в них ужасно глупый вид. Видишь, спрашивает дона Рита у Гидиньи, нет, ты мне скажи, ты видишь, человек жизнь прожил, а до сих пор читает младшей сестре, а ты, бессовестная, ты бессовестная, вторит матери Фатинья, Гидинья молча щиплет ее за руку повыше локтя, Фатинья визжит. У Водолеев на этой неделе обострятся хронические заболевания, читает дона Антония, и дона Лурдеш ежится и незаметно складывает пальцы крестиком, Господи, оборони, дона Антония еле заметно улыбается и слегка повышает голос, кроме этого, читает она, велика опасность катастроф и аварий, дона Лурдеш бледнеет и быстро сплевывает, отгоняет нечистого, она знает, что ничего такого в газете не написано, дона Антония нарочно придумывает, чтобы напугать, но все равно боится до ужаса, у нее даже сердце замирает, чтоб вы пропали, дона Антония, беззвучно говорит она, позже они пьют кофе на эспланаде маленького кафе, дона Лурдеш высыпала доне Антонии два пакетика сахара, вы же сладкоежка, родненькая, дона Антония молча болтает ложечкой в чашке, ей нельзя сахара, у нее диабет, будьте вы прокляты, дона Лурдеш, чеканит дона Антония, не разжимая губ, они ненавидят друг друга, дона Антония и дона Лурдеш, ненавидят друг друга горячо и страстно, они давно бы уже умерли, у доны Лурдеш слабое сердце, у доны Антонии целый букет болезней, но как уйдешь первой, невозможно же, невозможно, думает врач, просто невозможно, а вслух говорит, вот и чудно, вот и продолжайте гулять каждый день, говорил я или нет, что прогулки для вас целительны? конечно, конечно, кивают дона Антония и дона Лурдеш, чтоб ты пропала, думает дона Лурдеш, чтоб ТЫ пропала, думает дона Антония и берет дону Лурдеш под локоток, спасибо, родненькая, что бы я без вас делала, нет, миленькая, что бы Я без вас делала, поддерживая друг друга, они медленно выходят из клиники, смотри, смотри, ты тоже такой будешь, когда станешь старой, говорит Гидинья и дергает Фатинью за волосы, пойдем за пирожными, у меня есть два евро, это ты такой будешь, огрызается Фатинья и пихает Гидинью в бок кулаком, у меня тоже есть два евро, и показывает Гидинье монеты, дура, миролюбиво ухмыляется Гидинья, это не два евро, а два раза по пятьдесят сантимов, сама дура, отвечает Фатинья и сует Гидинье руку, держи меня, а то мама тебе устроит, тебе устроит, откликается Гидинья, и они бегут к кондитерской.
Дона Мария ду Карму
Еще одну ступенечку, дона Мария ду Карму, маленькую ступенечку, ножку поднимем, иииииии, ууумница, девочка, сама поднялась по ступенькам! Доне Марии ду Карму неловко, ну-ну, говорит она, Мафалда, подсказывает Мафалда, широкая, белая, руки тяжелые, тащит куда-то, почему тащит, Мафалда, неодобрительно бормочет дона Мария ду Карму, Мафалда, и дергает руку, пытаясь вырваться у широкой и белой, но уже открылась стеклянная дверь, дона Мария ду Карму, дорогая, как мы без вас соскучились, вы так давно у нас не были, дона Мария ду Карму кривится, она точно знает, что поднималась по этим ступенькам совсем недавно, и широкая белая (мафалда, мафалда) тащила и толкала, и болтала, болтала, все время ииии и уууууу, и опять тащила и толкала. Ну, я пойду? спрашивает широкая и белая, конечно-конечно, отвечает другая, у нас все будет в порядке, да, дорогая? она подхватывает дону Марию ду Карму под невесомый острый локоть, у нее круглое молодое лицо, немного бессмысленное, но не противное, в отличие от той, широкой, ну что, дорогая, идем стричься, спрашивает с круглым лицом, и дона Мария ду Карму послушно семенит с нею, она откуда-то знает это лицо, где-то она его видела, эээ, говорит она, София, немедленно отвечает София, конечно, София, как же дона Мария ду Карму могла забыть, София, София, бормочет она себе, пока София усаживает ее в кресло, помоем голову, дорогая? у нее маленькие жесткие руки, голове вдруг делается мокро, горячо, горячо, дона Мария ду Карму пытается вырваться, сейчас-сейчас, успокаивающе мурлычет кто-то, сейчас сделаем похолоднее, и маленькие жесткие руки трогают, гладят, чешут, приятно, приятно, шуршит, тепло, хорошо. Просыпайтесь, дона Мария ду Карму, командует кто-то и накрывает сухим и шершавым, с теплым запахом, прижимает, трет, обертывает, выходит вперед и улыбается круглым розовым лицом. Эээ, говорит дона Мария ду Карму, София, с готовностью говорит София, хорошая, круглолицая, немного бессмысленная, руки маленькие и жесткие, дона Мария ду Карму перебирает про себя Софию, чтобы не забыть, пока София поднимает ее из кресла, ведет, придерживая с двух сторон, снова усаживает, чуть-чуть надавив на плечи, несильно, дона Мария ду Карму не против. Ну что, говорит с круглым лицом (софия, софия, дона Мария ду Карму помнит, что это софия), будем стричься? Стричься, повторяет дона Мария ду Карму и опять закрывает глаза, позволяя трогать, теребить, тянуть, щелкать чем-то у уха, в голове спокойно, мягко, неявно, никто не хватает, не тащит, кто-то малюсенькие колют и щекочут нос и щеки, дона Мария ду Карму морщится, тут же дует теплое, и щекотка прекращается.
Открывайте глаза, дорогая! звенит в голове, дона Мария ду Карму вздрагивает и смотрит прямо перед собой, там, в блестящей стене, сидит кто-то крошечный и худой, кто-то птичий, мышиный, кто-то насекомый, пойманный и увернутый в черное покрывало, морщинистое личико под завитым беленьким пухом сжалось, кривится серый ротик, испуганные блестящие глаза вот-вот выпадут на мраморную полку. Ну что, дона Мария ду Карму, спрашивает кто-то, нравится вам ваша стрижка, дорогая? Дона Мария ду Карму, скрипит дона Мария ду Карму, дона Мария ду Карму, крошечное мышиное в стекле открывает и закрывает ротик раз, другой (дона мария ду карму, дона мария ду карму), потом судорожно вздыхает, и дона Мария ду Карму плачет навзрыд от нечеловеческого облегчения.
Старая Фелишбела
Старая Фелишбела сидела под фонарем на крохотном складном стульчике и куталась в старую, много раз чиненную шаль. Она боялась темноты, в темноте прятались демоны, старая Фелишбела знала их всех в лицо, помнила с детства, они появлялись, когда Фелишбелу – тогда еще совсем небольшую девочку, кругленькую, в ямочках, с розовым щенячьи носиком и крупными каштановыми кудрями, – укладывали в постель, и матушка, нежно перекрестив выпуклый дочкин лобик, задувала масляную лампу. Поначалу демоны просто смотрели на Фелишбелу из углов горящими глазами, потом стали подбираться ближе, каждую ночь на крошечные полшажка. Фелишбела кричала, плакала и звала на помощь, прибегала матушка – иногда еще одетая, иногда уже в длинной ночной сорочке и с волосами, заплетенными в косы, приходил, размахивая тростью, отец, днем Фелишбела его побаивалась, отец был холоден и суров, но рядом с демонами казался невероятно родным и теплым, и Фелишбела опять плакала, теперь от любви к отцу и к матушке, от того, какие они маленькие и беззащитные, немногим больше самой Фелишбелы, и матушка спрашивала что, детка, что, и клала ей на лоб прохладную руку, а отец размахивал тростью и тыкал ею в углы. Один демон, огромный, лопоухий, волосатый, с коротким рогом во лбу, принимался его передразнивать, а остальные хохотали, тряся огромными животами, восторженно пихали друг друга в бок когтистыми лапищами, визжали и выли, Фелишбела почти глохла от этих страшных звуков и тоже начинала визжать, закрывая уши руками, и теперь уже матушка плакала, приговаривая, детка, детка, а отец хмурился и качал головой.
Нервы, сказал врач, которого привез отец, он осмотрел Фелишбелу, постучал ей по коленке блестящим молоточком и послушал через трубку спину и живот, Фелишбела очень стеснялась стоять перед доктором без платья, но не плакала, только изо всех сил жмурилась и вздрагивала, когда холодная трубка касалась теплой кожи, подавайте ей успокоительного чаю, мелиссы там, душицы, если не поможет, заварите валериановый корень. Отец довольно кивал, конечно, нервы, я так и думал, что нервы, я же тебе говорил, но матушка скептически поджала губы, какие там нервы, у горничной Франсишки нервы, она то рыдает, то хохочет, а ребенок, в этот момент доктор состроил Фелишбеле комичную рожу, и Фелишбела, уже в платье, громко засмеялась, а что ребенок, раздраженно сказал отец, она вон тоже то рыдает, то хохочет.
Запах у отвара был отвратительный, Фелишбела мотала головой, как лошадь, и уворачивалась от стакана, ну, детка, сказала матушка, ну, ради меня, пей, Фелишбела, не капризничай, приказал отец, ты выпьешь и будешь хорошо спать, добавила матушка, снова поднося Фелишбеле стакан, пей, детка, Фелишбела вспомнила, как демон передразнивал отца, глубоко вздохнула и выпила, стараясь дышать ртом, вот и умница, сказала матушка и погладила ее по кудрям.
Ночью из пола выметнулись зеленые стебли с розоватыми цветочками на концах и примотали Фелишбелу к кровати, валериана, поняла Фелишбела и попыталась позвать на помощь, но один из стеблей забил ей рот комком зеленых листьев, от мерзкого вкуса у Фелишбелы немедленно свело челюсти, а потом из углов вышли демоны и, плотоядно улыбаясь, – у одних морды были волчьи, у других свиные, а откуда-то с потолка свисал чешуйчатый демон с плоской змеиной головой и тремя глазами, – сгрудились у кровати, ну, сказал волосатый однорогий демон голосом доктора, здравствуй, детка, и провел кривым черным когтем по Фелишбелиной щеке. Матушку напугали странные звуки, доносящиеся из детской, она приоткрыла дверь и увидела, что Фелишбела бьется в судорогах у кровати, глаза у нее закачены под лоб, из перекошенного рта стекает на пол едкопахнущая зеленая слюна.
Фонарь замигал, и Фелишбела беспокойно поерзала на своем стульчике. Она очень устала, ей нестерпимо хотелось домой, но дома было темно, с тех пор как электричество подорожало, старой Фелишбеле приходилось выбирать, оплатить счета или кушать досыта, она все обещала себе начать экономить и ходить вечерами к миссии, где нуждающимся наливали мисочку овощного супа, чтобы не тратиться на ужин, но не могла себя пересилить, покупала свежий хлеб, отрезала огромные ломти, мазала их маргарином и мармеладом и ела, а когда начинало темнеть, выходила со своим стульчиком и сидела до утра в круге света, стараясь не смотреть в темноту. Фонарь опять мигнул, он был довольно старый, хотя и помоложе Фелишбелы, и все время грозил погаснуть, не надо, попросила Фелишбела, не пугай меня, и добавила, детка, фонарь промолчал, но разгорелся поярче, и старая Фелишбела довольно захихикала, колыхаясь всем своим грузным бесформенным телом.
А после этого, сказала она фонарю, я ничего и не помню, даже странно, вроде целую жизнь прожила, замужем, кажется, два раза была, дома фотографии есть, я тебе завтра покажу, а вот помнить ничего не помню, только ту ночь, как матушка меня на руках держит, а сама воет, бедная, страшно так, как собака, когда у нее хозяин умрет, я ей хочу сказать, что все уже хорошо, валериана меня отпустила, и демоны тоже ушли, но не могу, рот не раскрывается, да ты меня не слушаешь, старая Фелишбела с досадой хлопнула ладонью по фонарному столбу, я кому вообще рассказываю? Фонарь мстительно мигнул и погас.
Нашла ее дона Ортенс, уборщица, она встала на рассвете подмести ступеньки в подъезде и помыть площадку у почтовых ящиков и, выплескивая мыльную воду на мостовую, увидела лежащую у фонаря старуху, видимо, уснула, упала во сне со своего стульчика и ударилась головой о брусчатку, так, по крайней мере, сказал доктор из скорой помощи, он быстро приехал, хотя старой Фелишбеле уже незачем было помогать, а дона Ортенс долго еще рассказывала, что на стульчике у тела старой Фелишбелы сидел и рыдал такой огромный, дона Ортенс разводила руками, показывая, какой огромный, весь кудлатый, и с рогом во лбу, не иначе как сам Сатана, но все в доме знали, что дона Ортенс попивает, и в кудлатого никто не поверил.
Кафе «Сиранда»
Дона Анжелина сдала как-то сразу, никто и понять ничего не успел. Еще в ноябре она вовсю пекла свои знаменитые фасолевые пирожные и покрикивала на Сузану, а в начале декабря уже никого не узнавала – сидела в обеденном зале на втором этаже и ласково, но бессмысленно улыбалась всем, кто с ней здоровался.
Мариу клялся, что сам упал, – задумался, не рассчитал, шагнул мимо ступеньки. Сломал ногу в двух местах и сильно порезался осколками разбившейся посуды, но, в общем, легко отделался, врач потом так и сказал. На следующий день к Сузане подошла рыженькая секретарша, которая обедала в кафе по средам, четвергам и пятницам. Вы меня, пожалуйста, простите, сказала она почти шепотом, мне очень неловко, я не могу утверждать наверняка, я не смотрела специально… но мне показалось, что вон та пожилая дама…
В пять часов Сузана приносила доне Анжелине суп и гренки с маслом. Суп дона Анжелина ела сама, а гренки Сузана разрезала на маленькие кусочки и клала ей в рот. Иногда дона Анжелина выталкивала кусочки языком. Ну мама, сердилась Сузана, ну что вы балуетесь? Ешьте гренки, мне еще работать. Дона Анжелина улыбалась своей ласковой улыбкой и сплевывала гренок в суп.
У сеньора Жозе был огромный, похожий на хобот нос, удивительного нежно-сиреневого цвета. Когда сеньор Жозе сердился, нос наливался кровью и из сиреневого становился пурпурным. Сузане это почему-то казалось неприличным, и, разговаривая со свекром, она старалась смотреть в сторону.
Как я ее дома одну оставлю, уныло спрашивал сеньор Жозе, покачивая хоботом. А вдруг ей что-то понадобится? А вдруг она газ откроет и забудет закрыть? И вообще, это же ее кафе…
Когда дона Анжелина поднялась со стула, Сузана собирала со столов грязные тарелки. Мама, позвала она, если вам нужно в туалет, подождите меня, я отнесу тарелки на кухню и отведу вас. Дона Анжелина покивала задумчиво и вдруг присела на корточки. На полу у ее ног быстро расползалась неправдоподобно большая лужа.
Ну знаете, прошипела невесть откуда взявшаяся незнакомая посетительница с надкушенным банановым кексом в бумажке, это уже ни в какие ворота!
Инспектор, молодой мулат с прилизанными волосами, был непреклонен. Заведение не соответствует санитарным нормам, вот, смотрите сюда, и сюда, и сюда, я удивляюсь, как у вас тут еще крысы по залу не бегают. На улицу вышли все вместе. Инспектор наклеил на замок бумажку с печатью, разгладил ее ладонью, подцепил двумя пальцами уголок, подергал – не отклеивается ли, и быстро пошел вниз по улице, почти побежал. Сузана следила за ним глазами, пока он не скрылся из виду, потом повернулась к мужу и свекру. Сеньор Жозе в переднике стоял, уперевшись лбом в стекло двери, с его огромного сиреневого носа капали слезы. Мариу уселся на ступеньку, вытянув ногу в гипсе. А куда делась дона Анжелина, подумала было Сузана, но тут сеньор Жозе глухо завыл и принялся биться головой о дверь, и Сузана о доне Анжелине забыла.
Дона Анжелина достала из кармана клетчатую кепку с ушами и надела ее, глядясь в зеркальную витрину какого-то большого магазина. Дона Анжелина не помнила, откуда у нее взялась кепка, но это было совершенно неважно. Кепка была теплая и хорошо сидела. Дона Анжелина чуть-чуть сдвинула ее набок и улыбнулась своему отражению в витрине. Отражение улыбнулось в ответ, но как-то уныло. Несмотря на новую кепку оно выглядело бледным и печальным. Оно голодное, подумала дона Анжелина и почувствовала, как у нее забурчало в животе. Она сдвинула кепку на другой бок и завертела головой. Где-то тут, думала дона Анжелина, где-то тут рядом есть неплохое кафе. Надо бы зайти, заказать супу и гренков с маслом.
Служба поддержки
не успел сесть и надеть наушники, как на пульте загорелась лампочка, а в наушниках щелкнуло, здравствуйте, бодро сказал фонсека, меня зовут даниэль фонсека, чем могу служить?
алло, сказал немного дребезжащий, но звучный старческий голос, алло, это служба поддержки?
да, сказал фонсека, повышая голос, как его учили на подготовительных курсах, если звонит пожилой человек, учили его на курсах, старайтесь разговаривать громко и членораздельно. молодой человек, вот вы, вы, с карамелькой, повторите, пожалуйста, как надо разговаривать с пожилыми людьми. громко и членораздельно, повторил фонсека, поспешно запихивая карамельку в карман.
как хорошо, обрадовался голос в наушниках, что я до вас дозвонилась, я боялась, что не дозвонюсь, понимаете, я хотела сменить лампочк… простите, удивился фонсека, он уселся за стол и шарил рукой в ящике в поисках карамелек. Карамелек в ящике не было.
Я хотела сменить лампочки, повторил голос, у меня перегорели лампочки в светильнике в коридоре, все три сразу, а льюба сегодня выходная, льюба – это моя помощница по хозяйству, она у меня уже десять лет… мне кажется, перебил фонсека, стараясь говорить громко и четко, вы не туда попали, это телефонная служба поддержки, мы здесь… да-да, сконфуженно рассмеялся старческий голос, конечно, простите, ради бога, это возрастное, знаете, мой внук говорит, ты, говорит, бабушка, как начнешь говорить… фонсека охлопал все карманы, карамелек не было ни в одном, простите, сказал он, я чуть не забыл, я разговариваю с госпожой… беттанкур, Мария Филомена Беттанкур.
Дона филомена, сказал фонсека, скажите мне, чем я могу вам помочь, только, пожалуйста, сосредоточьтесь, да-да, ответила дона филомена, и в ее дребезжащем голосе прозвучало легкое недоумение, конечно, мне нужно, чтобы вы меня поддержали. Простите, ошарашенно спросил фонсека, чтобы я сделал что? Поддержали, сказала дона филомена, вы же служба поддержки? Мне нужно было сменить лампочки, и я… мы телефонная служба поддержки, взвыл фонсека, телефонная! Дона филомена, если вам нужен электрик… мне не нужен электрик, холодно ответила дона филомена, я еще превосходно могу сама сменить лампочки. Тогда что же вам нужно, спросил фонсека. Он взял со стола карандаш и начал его кусать. Мне нужно, чтобы вы меня поддержали, отчеканила дона филомена, даниэль, вас ведь зовут даниэль… даниэль, сказал фонсека, даниэль фонсека, прекрасное имя, любезно сказала дона филомена, так вот, даниэль, если вы мне протянете руку… что я сделаю, спросил фонсека, протянете мне руку, повторила дона филомена, мне нужно спуститься со стремянки, понимаете, у меня перегорели лампочки в светильнике в коридоре, все три сразу, а льюба сегодня… выходная, закончил за нее фонсека, льюба это ваша помощница по хозяйству, да, рассмеялась дона филомена, у вас прекрасная память, даниэль, мой мальчик, не то что у меня, льюба сегодня выходная, но я знаю, где у нее лампочки, и стремянку я нашла, я все принесла и сменила, вы большая молодец, дона филомена, искренне сказал фонсека, ну что вы, сказала дона филомена, но по голосу было слышно, что ей приятна его похвала. Я все сменила, и теперь мне нужно спуститься со стремянки, но, мне кажется, я сама не сумею, понимаете, даниэль, понизила она голос, это очень старая стремянка, и она трясется… а вы не могли бы кому-нибудь позвонить, спросил фонсека, может быть, льюбе или внуку… но я же уже позвонила, удивилась дона филомена, вам. Но я же ничего не могу для вас сделать! Тоненько крикнул фонсека, вгрызаясь в карандаш. Конечно, можете, мягко сказала дона филомена, просто перестаньте грызть карандаш и протяните мне руку. Что, тупо спросил фонсека. Протяните руку, велела дона филомена, я сама спущусь, мне только нужно, чтобы вы меня слегка поддержали. Не думая, что он делает, фонсека вытянул руку, но смотреть на нее не стал, почему-то ему было жутко. Несколько секунд рука его висела в воздухе, а в наушниках слышались какие-то шорохи и поскрипывание, словно бы рассохшиеся деревянные ступеньки прогибались под неуверенными старческими шагами. Потом снова возник голос доны филомены, слегка запыхавшийся, но довольный. Ну, вот и все, весело сказала она, большое вам спасибо, мой мальчик. Вы спустились, недоверчиво спросил фонсека, конечно, ответила дона филомена. Фонсека осторожно посмотрел на свою все еще вытянутую руку. Рука как рука. Пустая. Ну хорошо, сказал он все так же недоверчиво, я очень за вас рад. Могу ли я вам еще быть чем-нибудь полезен? Ой, погодите, торопливо отозвалась в наушниках дона филомена, погодите, даниэль, не убирайте руку, я дам вам конфеток, отличные конфетки, карамельки, мне их льюба откуда-то приносит… вначале фонсека услышал шуршание, потом ощутил щекотное прикосновение бумажных фантиков к ладони. И только тогда закричал.
Скорее про детей
Hijo de la luna
…идиотская была затея, совершенно идиотская, просто непонятно, как такое могло прийти в голову, и ведь не дура какая-нибудь, взрослая же умная женщина, врач, между прочим, ну, почти, Сузана смотрит в зеркало в поисках взрослой умной женщины – почти врача, но видит только короткую челку, вздернутый нос и перепуганные круглые глаза, ой, мамочки, как же меня угораздило, какая идиотская, идиотская затея…
Сузанинья, деточка, за кого ты выйдешь замуж, когда вырастешь, спрашивали тетушки, и Сузана – сколько ей тогда было? четыре? пять? вздыхала – знала же, чего они ждут, – но все равно отвечала. За луну. Тетушки смеялись, тетушка Паула, тетушка Роза, тетушка Тина, тетушка Сидалия, эта была глуховата и смеялась просто потому, что смеялись остальные. Даже прабабушка Изаура, большая и вялая, как плохо набитая подушка, скрипуче кудахтала, тряся бледными непропеченными щеками.
Сузана спокойно ждала, пока они замолчат, – и повторяла коротко и веско – за луну.
…это хорошо, хорошо, что она согласилась, лихорадочно говорит Карла, крепко держа Сузану за руку и слегка пожимая при каждом слове, матушка Голубка не берется за безнадежные дела, ты же знаешь Риту, Риту Оливейру, из секретариата, от нее муж ушел под Рождество, она бегала по колдунам, чтобы его вернуть, столько денег потратила, я ей посоветовала сходить к матушке Голубке, а матушка ей отказала, в глаза посмотрела, на руку, кости кинула и отказала, денег даже не взяла, ничего, сказала, не сделаешь, там, сказала, судьба, предопределение, судьбу не перехитришь, хоть что делай, а тебе не отказала, значит, все в порядке, значит, поможет, она, знаешь какая, лучше всех, вот у меня в прошлом году, сама помнишь, да, кивает Сузана, пытаясь высвободить руку, да, да, ты права, это хорошо, это очень хорошо, да ты меня не слушаешь, обижается Карла…
Лунными вечерами тетушки развлекались, выходи, кричали, Сузанинья, твой за тобой пришел! Сузана вежливо улыбалась, она теперь всегда улыбалась, и молча шла к себе в комнату. Там она подходила к окну и смотрела на луну, пока не начинала кружиться голова, а луна смотрела на нее и слегка подмигивала, и Сузана чувствовала, да, пришел, да, за ней.
…ну что, что они там делают, шипят за дверью, отойди, отойди, не толкайся, я же так не вижу, Сидалия, Паула, отойдите, кому сказано, Роза, Роза, забери Сидалию, а то я за себя не отвечаю, да не толкайте же меня, я ничего не вижу, как хорошо, думает Сузана, пытаясь устроиться поудобнее на холодном полу, что я поставила перед дверью ширму, тетки не увидят, какая я ду… не отвлекайся, говорит матушка Голубка, зови, и Сузана зовет, и зовет, и зовет, и, когда ей кажется, что все бесполезно, светящееся лицо луны стремительно…
Я не понимаю, что с вами творится, говорила, хмурясь, доктор Франсишка, так не бывает, так не должно быть, такие невероятные перепады в весе и… и в объеме, вы уверены, что не хотите лечь на обследование? И добавляла почти неодобрительно – коллега. Сузана качала головой, спасибо, говорила она, большое спасибо, у нас все в порядке. И улыбалась.
…а я тебе говорю, что бывают, вот бывают и бывают, и не спорь со мной, я сама вчера видела, привезли тут одну, уже рожала, ее сразу на каталку, даже не переодели, обычная такая, волосы темные, глаза темные, а мальчик родился весь белый, как бумага, даже прозрачный, а глаза серебряные, се-ре-бря-ны-е, у кого хочешь спроси…
Окно долго не поддавалось, Сузана даже подумала, не разбить ли ей стекло, но тут что-то как будто лопнуло, и окно распахнулось. Сузана с трудом забралась на подоконник, выпрямилась и поискала глазами луну. Луна висела прямо напротив окна, вид у нее был встревоженный. Сузана помахала ей рукой и показала большой палец. Потом сложила руки рупором и крикнула: МААААААЛЬЧИК! Постояла, прислушиваясь, и ликующе, будто отвечая на вопрос: На ТЕБЯААААААААА!
Допустим, ключ, допустим, к двери
Дверь не открывалась, хоть плачь. Героиня даже и поплакала, просто чтобы проверить, но дверь не открылась, конечно, и она перестала плакать, все равно никакого толку, а она от слез ужасно устает и потом хочет только спать, а спать нельзя, надо вначале отсюда выйти. Героиню зовут Тина, Элизабет Мария Домингуш, написано в маленькой пластиковой карточке, Тина в прошлом году простояла два часа в очереди в мэрии, чтобы получить эту карточку, а получив, обнаружила, что на ней чужая фотография, совсем чужая, с длинными светлыми волосами, у Тины отродясь не было длинных светлых волос, но она все равно взяла карточку, пусть все думают, что на самом деле волосы у нее длинные и светлые, просто сейчас их не видно.
Тина подходит к двери и начинает дергать ручку. Ручка поддается с какой-то отчаянной готовностью, как будто ей самой хочется прочь отсюда, она вот-вот оторвется, но Тине-то ручка ни к чему, ей бы дверь открыть, а дверь не открывается, вот что обидно. И, главное, Тина же сама себе это устроила – вбежала в квартиру и дверь захлопнула, а ключи не вытащила, сколько раз в детстве мама предупреждала, Тина, говорила мама, Тининья, оливочка моя, не забывай же ты вытаскивать ключи из замка, однажды дверь захлопнется, и ты останешься внутри, и кто тебя тогда спасет? Ты, говорила Тина, и была права, мама всегда спасала, а сейчас спасать некому, мама далеко, очень далеко мама, одна надежда, что Вашку скоро придет, это же из-за него Тина бежала, как сумасшедшая, хотела успеть первой, в одной руке свернутый надувной матрац, в другой – сумка с апельсинами, вином и большой шоколадкой, просто огромной, почти полкило шоколада, Тина купила самую большую плитку, какую нашла, Вашку сладкоежка, Тина тоже, хотя старается держаться, а Вашку и не старается, ему незачем, Тина представляет себе Вашку, такого бархатного, такого теплого и золотистого, как эвкалиптовый мед на просвет, как янтарь на солнце, как пенка на первом утреннем кофе, как будто взяли все самое лучшее, что есть на свете, собрали и сделали Вашку, специально для Тины сделали, больше ни для кого, у Тины даже ладони начинают ныть, как хочется, чтобы Вашку прямо сейчас оказался здесь, и его можно было трогать, гладить и удивляться тому, что вот он, живой, и черт с ним, с забытым в двери ключом.
Тина ходит по квартире, квартира крошечная и совсем пустая, они специально такую выбирали, то есть Тина хотела большую, но Вашку сказал, зачем это, и Тина согласилась, действительно незачем, а потом они нашли эту, маленькую пустую квартиру в маленьком пустом доме, Тина даже думала, что он под слом, но нет, внутри дом был совсем как новый, четыре красивые квартиры, две с окнами на улицу, две с окнами во двор, Тина и Вашку выбрали с окнами во двор, дворик тоже маленький и немного темный, цветы там какие-то все время цветут, душно пахнут, Тина не любит смотреть из окон на дворик, ей почему-то делается страшно, но сейчас она раскрывает окно и выглядывает наружу, вдруг там кто-нибудь есть, и его можно будет попросить подняться по лестнице и выпустить ее, но во дворе, конечно, никого, там никогда никого не бывает.
В квартире негде сесть, Тина и Вашку еще ничего сюда не купили, Вашку говорил, не надо, это же не настоящая квартира для житья, а так, гнездышко. Они птички? перебиваешь ты. Тина и Вашку – птички? А что же, пожалуй, что и птички. Тина хотела принести хотя бы табуретку, маленькую деревянную табуреточку, просто чтобы на ней можно было посидеть, но как-то глупо приносить одну табуретку, Вашку наверняка сказал бы, что глупо, если бы Тина у него спросила, но Тина не спрашивала, сама поняла. Тина устала ходить по квартире, Вашку сказал, что придет, как только освободится, и она сразу побежала, только купила вино, апельсины и шоколадку и достала из багажника надувной матрас, хотела прийти первой, чтобы Вашку открыл дверь, а она уже тут, и вот, пожалуйста, пришла. Тина садится на корточки, но на корточках неудобно, и просто на полу неудобно тоже, Тина не заметила, как начала плакать, тихонько, почти бесшумно, потом в голос, и наплевать, что ей захочется спать, и что глаза запухнут, наплевать тоже, Вашку все равно не пришел, может, он вообще никогда не придет, может, он умер, или его вовсе не существует, а Тина сама его придумала, и сидит теперь одна на холодном полу, запертая в совершенно пустой квартире, и никто ее не спасет, никогда, никогда.
Конечно, от слез захотелось спать, к тому же за окнами уже стемнело, и сидеть на полу стало совсем неудобно и холодно, просто невозможно, поэтому она встает, в коленях что-то щелкает, и вытаскивает из пакета надувной матрас. Матрас большой, синий, просто отличный матрас, Тина очень любит на нем спать, а вот надувать его не любит, этим обычно Вашку занимается, Вашку, думает отчаянно Тина, вашкувашкувашку, ну появись же, но Вашку не появляется, и Тина, всхлипнув, начинает надувать.
– Смотри, ключи. Кто-то ключи забыл в двери. Мам, ты видишь ключи? Вон, из двери торчат. Их кто-то забыл.
Поделиться книгой: