Вероятность фальшивки

— Бога ради, не ходи вокруг да около, спрашивай прямо!

— Прямо? В смысле?..

— Ты не поверишь — в прямом! Зашел на минуту, как же… Мардж позвала тебя?

— Как бы тебе сказать…

— Как есть! Что она тебе наплела? — Гарри грозно навис над ним.

— Неважно. Ну, то есть, она сказала, что тебе последнее время как бы нездоровится… И что ты стал себе на уме. Ну, я решил — коль скоро я твой друг, и…

— Ты?

— Ну, сам знаешь…

— Я — знаю? О, я начинаю сомневаться, знаю ли я хоть что-нибудь. Может статься, что и ничего не знаю. Но потихоньку начинаю узнавать — это точно.

— Не понимаю, о чем ты, дружище.

— А ты выйди на улицу! Просто выйди и пару раз прогуляйся вверх-вниз по улице. Что ты увидишь?

— Не знаю, дружище. Что?

— Да кругом одни подделки, фальшивки и развод!

— Странные вещи ты говоришь, Гарри. На тебя это не похоже.

— Откуда ты знаешь, что на меня похоже? Какой я на самом деле? — Гарри Джессап упер руки в бока. — Слушай, я постараюсь сейчас объяснить. Вот иду я по улице — и вижу этот дом. Как они его называют? Ранчо. Но почему? Это же ни разу не ранчо! Это просто дом, построенный на фундаменте, где когда-то — может быть, да и то не факт! — было настоящее ранчо. Простая пятикомнатная коробчонка с поддельным фронтоном спереди и поддельным дымоходом, к которому не полагается камин. В этом районе таких домов полно. Целые кварталы таких домов. А сколько таких районов и кварталов возведено в последние годы — подумать страшно.

— Ну, в этом же ничего страшного — чего ты так горячишься?

— Я не горячусь, мне просто любопытно. Почему наш район называем Скайленд-Парк? Это ведь совсем не парк. На травке не поваляться — везде чья-то собственность. Под деревьями не посидеть — это, опять же, чьи-то деревья. Так при чем здесь вообще парки?

Эд Майерс усмехнулся.

— Мардж рассказала мне про Гручо Маркса. Неужели такой пустяк так сильно подействовал тебе на нервы?

— Эго не пустяк, Эд. По крайней мере, не для меня. Сегодня все имеет второе дно. Я поначалу не понимал этого, но теперь — имею представление. Этой ночью я все понял. У всех есть телевизор. У всех есть машины. Мужчины стоят и моют их. Тысячи обычных мужчин, но машины у всех — необычные.

— В смысле?

— А ты никогда не думал, Эд — обычные авто перевелись! У всех есть «Коммандеры», «Лендкрузеры», «Куп де Вилль», «Роуд-мастеры». У законченного оборванца — и у того какой-нибудь «Супер-Делюкс»! Куда делись простые, старомодные трудяги на колесах? Не вижу их больше нигде. Везде «Шершни», «Амбассадоры» и «Стратоджеты», за рулями — люди, которым некуда ехать. Некуда — в смысле, по-настоящему. Они едут к продуктовым магазинам, оформленным как итальянские дворцы знати и гордо именующимися «гипермаркетами», оставляют там кучу денег — и все равно при том уходят в прибыль, и…

— Я понял! — просиял Эд Майерс. Ты говоришь, как коммуняка.

— Откуда тебе известно, как говорят «коммуняки»? — вскричал Гарри. — Ты хоть одного-то вживую видел? Слышал, как и о чем он говорит?

— Ну, нет, но я же газеты читаю. Все знают, какие они — коммуняки.

— Неправильно ты, Эд Майерс, говоришь. Надо говорить «всем сказали о том, какие они — коммуняки». Все читают газеты и слушают радио. Но почему бы газетам и радио не врать?

— Но Гарри! Осади коней, дружище!

— Ты читаешь про новое публичное выступление президента, но не он его писал — какая-то команда неизвестных личностей собрана специально под эту цель. Ты читаешь про войну, но ни разу на ней не был. Ты читаешь про какую-нибудь знаменитость, и все написанное оказывается слухом, уткой, липовой сенсацией, привлекающей внимание. Откуда у тебя вообще представление о том, что происходит на самом деле — и о том, что что-то происходит вообще?

— Вот ты скажи мне — ты серьезно?

— Я не знаю, Эд. Я шел сегодня по улице — и пытался вкумекать. Все как-то бессмысленно. Эд, я видел детей на улице. Маленькие дети бегают и играют в полицейских и преступников. И это испугало меня.

— С чего бы, дружище? Разве ты не так же играл в детстве?

— Так же! Но… не так. Я понимал тогда, что это все — игра, понарошку. А вот в сегодняшних детях я не уверен. Клянусь, они вес ведут себя так, будто для них это нее всерьез. Они думают — это реально.

— Гарри, ты раздуваешь из мухи слона.

— И веду себя очень в духе времени, ты не находишь? Если б я знал, как — стал бы чертовски богат. Любой, кто может взять муху и убедить всех вокруг, что перед ними слон — поступает очень современно. Гляди сам!

Эд Майерс собирался было запалить новую сигарету, но Гарри выхватил ее у него изо рта.

— Вот, — сказал он. — Отличный пример. Лучший табак в мире, не так ли? Чистейший, отборный, дорогая смесь. Таким его подает реклама. Ты сам-то в это веришь? Ты, надеюсь, понимаешь, что в мире есть сотня других марок, что стоят дороже и дымят лучше?

— Ну конечно, все знают о рекламе…

— А я не о рекламе сейчас говорю. Да, мы зажили не так славно, когда реклама выкупила монополию на ложь. Только обман давно вышел за рамки рекламы. Мы утратили истину, Эд. На всех фронтах — политика, правительство, международные отношения, бизнес, образование. Мы все получаем через кучу искажающих истину линз. Куда делась реальность?

— Ты перетрудился впустую, — заявил Эд Майерс. — Тебе нужен отдых.

— Отдых? Какой отдых? Я смотрел ящик в прошлое воскресенье. Попал на фильм «Джолсон поет опять». Помнишь — Джолсона играет Ларри Паркс, но песни озвучены самим Джолсоном[1]. В наши дни подобное — в порядке вещей. В середине фильма Паркс-в-роли-Джолсона должен встретить Паркса-в-роли-Паркса. И он сыграл обе роли! Паркс-Джолсон говорил с Парксом-Парксом о том, что хочет снять картину о жизни Джолсона, и затем фильм о жизни Джолсона показывает нам, как снимали фильм о жизни Джолсона. Только то, что было показано — совсем не то, что произошло на самом деле, и я вконец…

— Тише, дружище, тише! — Майерс улыбнулся. — Это же все — забавы ради.

— Я и так тихо говорю. Но вот про «забаву» — не согласен. Это все давно уже перестало быть забавным. Все серьезно. Я, признаться, люблю настоящее больше, чем придуманное. И тут — на тебе: все кругом — сплошной эрзац!

— Ты просто надергал случайных примеров и демонизировал их.

— Демонизировал? А что есть демоны? Чтобы судить о демонах, надо быть с ангелами на короткой ноге. Как сказал Понтий Пилат, «Что есть Истина?». Меня до сих пор волнует ответ!

— Что ж, если ты еще и религию сюда хочешь приплести…

— Я не приплетаю религию! Да посмотри же ты хотя бы на себя! Гарри Джессап почти кричал. — На тебе — спортивная куртка, но сам ты — спортсмен? Нет. Посмотри на эти перламутровые пуговицы. Они что, из настоящего перламутра сделаны? Нет, конечно же. Эти золотые часы — в них хоть грамм золота наберется? Этот полосатый галстук полкового стиля[2] — ты, надо полагать, из Колдстримского полка[3] вышел? Ведь нет же! Снова нет! Ты — просто агент продаж! Заполняешь поддельные налоговые декларации для поддельных предпринимателей, которые кладут деньги на фиктивные счета…

— Гарри, ты кричал! — в комнату вошла Мардж. — Что не так?

— Всё. — Он подошел к ней и стал тыкать в нее пальцем, не сводя при том глаз с Эда Майерса. — Посмотри на нее: вьющиеся светлые волосы. Знаешь, почему они такие? Обесцвечены и завиты. Передние зубы у нее вставные. Белье — утягивающее, чтобы не выдать истинные формы. Я женат на ней почти год — и клянусь, никогда не видел ее настоящего лица. Слишком много косметики. Штукатурка и лживые манеры — в этом вся она!

По щекам Мардж потекли слезы.

— Ты видишь? — всхлипнула она. — Я об этом и говорила! Он таким раньше не был! За одну ночь изменился!

Эд Майерс больше не улыбался. Он серьезно кивнул.

— Может, мы должны обратиться к специалисту…

— Погодите минутку! — воззвал Гарри. — Вы что, думаете — я чокнулся? Вы думаете, у меня совсем крыша поехала.

Майерс пожал плечами, ничего в ответ не сказав.

— Хорошо. — Гарри, сделав над собой усилие, понизил голос. — Отлично. Тогда, наверное, стоит рассказать вам обо всем остальном.

— Остальном? — Мардж перестала всхлипывать. Эд Майерс подался вперед.

— Да. Я никогда раньше не говорил об этом — впервые услышав, подумал, что это чушь. Теперь я уже не так уверен.

— И о чем ты услышал? — спросил Майерс.

— О бомбежках. — Гарри сделал глубокий вдох. — В прошлом году и слышал. В командировке за границей. Никто не знал, откуда этот слух взялся. Но все мы слышали. Говорили, что русские подвергли бомбардировке Штаты. Жестоко по нам прошлись. Но все как-то замяли. Это одна версия. А была еще другая. По ней, наши ученые разработали какой-то новый вид бомбы. Они испытали ее — но учения вышли из-под контроля. Пошла сильная цепная реакция, и вся эта чертова страна взлетела на воздух!

— Специалисты… — начал снова Майерс.

— Погодите. Дайте мне закончить. После — можете звонить специалистам сколько угодно. Вообще, нам сейчас позарез нужен специалист — специалист по правде! Может, хоть он сможет дать ответ!

Мардж подошла к Гарри и положила руку ему на плечо.

— Послушай меня, дорогой, ты хочешь сказать, что всю страну разрушили, пока ты был в командировке?

— Я не знаю, — пробормотал он. — Не знаю, что хочу донести до вас. До себя.

— Будь умницей, Гарри! Подумай немного. Ты же здесь, с нами? И мы с тобой. Мы — в нашей стране. Если она была уничтожена, где же руины? Следы взрывов?

— Их нет. Но почему-то все настоящее пропало, остались одни фальшивки. Нельзя уничтожить то, чего на самом деле нет.

Эд Майерс встал, многозначительно взглянув на Мардж.

— Я пошел звонить, — сообщил он.

Мардж взмахнула рукой:

— Нет! Подожди. Пока — не надо. Пусть он выговорится. Пусть объяснит.

— Спасибо, — поблагодарил ее Гарри. — Знаете, видеть — это еще не все. Говорят, едва родившись, человек видит мир совсем по-другому. Гляньте на стол. Только мы его так видим. А на самом деле это триллион и триллиард маленьких частиц, постоянно искажаемых пространством. Все наши чувства нас дурят — и обоняние, и слух, все. Есть люди, которые видят галлюцинации…

— А, ну вот и полная клиническая картина, — вздохнул Майерс.

— Пожалуйста, не надо, — прошептала Мардж.

— …так что, может быть, никто из нас никогда и не видел реального мира, — продолжал Гарри. — Мы просто условились, что есть вещи настоящие, а есть те, которые вроде как не существуют, потому что мы их видеть не можем. Мы выстроили это соглашение по свидетельствам наших чувств; если что-то видит большинство, то это — правда. Понимаешь, Мардж?

— Да, — сказала та. — Но разве это не доказывает, что мир вещей реален?

— Нет. Уже целых десять лет — или даже больше, — идет процесс замещения реальности суррогатом. Наши чувства слишком просто обмануть. Может быть, мы настолько привыкли к подделкам, что для нас уже и разницы нет. Может быть, есть своего рода точка равновесия. Пока пятьдесят процентов нашей среды реальны, мы в безопасности. Мы все еще можем признать истину, использовать ее как датчик — и судить наше окружение. Но когда остается менее пятидесяти процентов истинности, мы теряем границу. Наш опыт фабрикуется — и как теперь отделять плохие яблоки от хороших, не зная свойства хорошего яблока? Может быть, мы достигли этой точки давно — просто не заметили. Может быть, нас всех водит за нос вера в существование определенных вещей. Если это так, го реальный мир взаправду может однажды исчезнуть, и мы даже подозревать об этом не будем. Коль скоро реальность заместили иллюзии, они для нас и есть — новая реальность.

— Хорошую же ты теорию разработал, дружище, — кивнул Эд Майерс. Жаль только, что в ней дыра — ну просто огромная.

— Дыра?

— Давай потехи ради предположим, что твой слух, что ты подцепил где-то за бугром — правда. Значит, Штаты уничтожил неудачный военный эксперимент. Тогда как у тебя вышло вернуться сюда и жить дальше? Тут же не осталось бы ничего, разве не так? Ни людей, ни зданий, ни радио, ни телевизора, ни книг, ни фильмов — ничего того, что так сильно тебя беспокоит.

— Но если бы нас убедили в том, что ничего не изменилось… — Гарри призадумался. — Да, думаю, в чем-то ты прав.

— Конечно, я прав. — Майерс снова широко улыбнулся. — Просто, подумай обо всем, что ты наплел, дружище. Отдохни пару деньков, и все встанет на свои места.

— У нас из-за тебя чуть крыши не слетели, Гарри, — добавила Мардж, тоже улыбаясь.

— Слетели… — Гарри Джессап захлопал глазами. — Так вот в чем дело! Летающие тарелки. Помните? Нам все уши ими накрутили. Ну конечно же! Вот оно что!

— О, Гарри, ради Бога…

— Все — то же самое! Никто не знал, настоящие они — или нет. Но почему-то сошлись на том, что все-таки — настоящие. Вот они и сбросили эти бомбы. Уничтожили Штаты и захватили власть. Никто даже и не узнал. Они создали мираж и наполнили его фальшивками — и ничего номинально не изменилось. Возвращаясь из командировок, люди заставали все на том же самом месте. Они так привыкли к подделкам в повседневности, что даже не подметили разницы. И я не подмечал ее.

Эд Майерс застонал. Мардж вздохнула.

— Но это — ответ на все вопросы! — воскликнул Гарри. — Это должно быть правдой! Вся это иллюзия подстроена, чтобы не поднялись волнения! Чтобы те немногие люди, что еще остались настоящими, ничего не поняли! Только когда их не станет, этот маскарад кончится! Неудивительно, что нам на уши вешают все больше лапши. Этим они заставляют нас отказаться от собственных умений, все отдать на откуп вымыслу! Кто еще помнит те времена, когда вставных зубов попросту не существовало, а Дикий Билл Хикок считался преступником, а не героем? В наши дни дети думают, что человек по имени Шерлок Холмс реально существовал — если, конечно, в этом мире еще остались дети!

— Остались дети? — Мардж содрогнулась. — Ты хоть понимаешь, что говоришь? Ты думаешь, что…

— Да — сказал Гарри после недолгих раздумий. — Да. Именно так я и думаю.

И внезапно он подскочил к Эду Майерсу и обвил рукой шею соседа.

— Пусти меня! — придушенно вскрикнул тот, пытаясь вырваться.

Но Гарри не отпустил его. Подхватив со стола нож для резки бумаги, он нанес удар — поразительно точный, настоящий.

Раздался тошнотворный звук. Гарри ковырялся ножом в шее Майерса.

— Смотри! — крикнул он. Я так и знал! Тут одна пыль и шестеренки!

Майерс обвис тряпичной куклой. Гарри разжал хватку, и он рухнул на пол.

Мардж завизжала.

— Смотри же! — рявкнул Гарри. — Видишь этот порошок? Весь ковер теперь в нем! Ну как ты не видишь?

Он замер. Мардж, уставившись в ужасе на простертое тело, всхлипывала.

— Ты убил его, Гарри…

— Как я мог убить того, кого не существовало? Набивное чучело!