Помоги проекту - поделись книгой:
Академик выглядел лет на сто. Седая щетина. Халат, кальсоны, тапки. Вспомнились иллюстрации Репина к «Мёртвым душам» – вылитый Плюшкин. Я постарался улыбнуться. Он попытался улыбнуться в ответ:
– Любезный сосед, дорогой мой…
Его хлипкий тенор готов был сорваться то ли в плач, то ли в смех. К тому же он совершенно забыл моё имя. Ещё через минуту он спросил о здоровье моей бабушки.
Я выскочил из подъезда, в пачке осталась последняя сигарета. Я закурил, с ненавистью смял пачку и сунул комок в карман куртки. У меня не только не было плана, у меня не было денег даже на курево.
В нашем овощном, что выходит на Яузу, половину прилавков оккупировали кавказцы. Торговали они стандартным ассортиментом: шоколадные яйца, жевательная резинка, спирт, пиво, какая-то дрянь в консервных жестянках и презервативы. И, конечно, сигареты. Курево я покупал обычно там.
Покупателей, если не считать горбатой старушки церковного типа, не было. Резко, как в школьном сортире, воняло хлоркой. Мраморный пол почему-то был накрыт кусками картона. Из подсобки доносилась заунывная восточная музыка. За прилавком стоял продавец и старательно подпевал.
Он был смугл и напоминал сицилийского бандита, который зарезал бруклинского негра и забрал всю его одежду, включая золотую цепь с увесистым кулоном в виде знака доллара. На вид ему можно было дать от шестнадцати до сорока пяти. На меня он не обратил ни малейшего внимания.
– Привет! – Я подошёл к прилавку. – Часы нужны?
– Золотые? – оживился торговец.
– Японские. Дорогие. На тридцати рубинах. Можно нырять на глубину до двухсот метров.
– Как зовут?
– «Ориент» – фирма. «Тигровый глаз» – модель. Титановый корпус, стекло – гранёный хрусталь.
Примерно так я бы говорил с пятиклассником. Некоторых слов, очевидно, кавказец просто не понимал. Это явно не касалось последнего слова.
– Хрусталь, – повторил он с интересом. – Покажи!
Я вытянул руку через прилавок. Он уткнулся носом в мои часы.
– Зачем столько цифер? – нервно спросил он.
– Там есть функция второго времени. Ты всегда можешь знать сколько сейчас времени в Токио или Нью-Йорке. Или в Мельбурне.
– Зачем? – Он по-птичьи наклонил голову и уставился на меня вишнёвым масляным глазом.
– Допустим, ты вылетел в Европу, а оттуда сразу в Австралию, а потом полетел в Японию…
– Я не полетел, – строго перебил меня торгаш. – Я тут!
– Допустим, – согласился неохотно я. – Допустим, ты поехал в свой Ереван…
– Зачем Ереван? – возмутился он. – Я из Дашкесана! Айрум я!
Слово прозвучало смутно знакомым, что-то из Лермонтова или ранних рассказов Толстого. «Хаджи-Мурат» – это ведь Толстой? Следующей фразой я угробил всю финансовую операцию:
– Какая разница – Ереван, Дашкесан? Я тебе, мать твою, солидные часы предлагаю…
Но айрума часы уже не интересовали. Он начал орать. Во рту сверкало золото, из гневной речи мне удалось понять лишь матерные слова.
Из подсобки выплыла смутно знакомая русская тётка в невероятно грязном белом халате. Сложив на животе большие красные руки, она слушала с минуту, а потом неожиданно гаркнула:
– Харэ базланить!
Кавказец тут же замолчал.
Через пять минут я вышел из овощного, сжимая в кулаке деньги. Под мышкой у меня был блок «Винстона».
Часы, купленные в лондонском «Хэрродс» за триста шестьдесят английских фунтов стерлингов, теперь будет носить некий Костик, удачливый сукин сын и сожитель овощной торговки с красными руками. Впрочем, это мелочи уже не имели никакого значения.
Я кинул сумку на заднее сиденье, захлопнул дверь, вставил ключ в замок зажигания. Мотор завёлся с полоборота. Я убрал подсос, стрелка уровня топлива лежала на нуле, но красная лампочке ещё не зажглась. Значит, бензина хватит километров на сорок. Из арки выехал к Яузе, с набережной закоулками пробрался к Радищевской, на заправке у церкви работала одна колонка, очередь из машин тянулась к Таганской площади.
Привычно вскинув руку, я посмотрел на пустое запястье. Ах да, Костик… Часы в машине показывали невменяемые десять тридцать. Я включил радио. Из динамиков вынырнул бодрый женский голос:
– … конституционного кризиса в России: Свердловский облсовет объявил о провозглашении Уральской республики и начал работу над её конституцией. Утром произошла катастрофа самолёта Ан-26 авиакомпании «Точикистон» в тридцати километрах от Тбилиси. Погибли, по разным данным, от тридцати трёх до сорока одного человека. Кубу покинули последние советские войска… – Голос запнулся. – Конечно-конечно, российские войска. Российские войска покинули Кубу.
Таганская площадь была безнадёжно забита. Троллейбус, с задранными вверх рогами, стоял поперёк дороги. Водитель, видимо, пытался проскочить перед КамАЗом, но не успел. Грузовик протаранил его в бок и протащил ещё несколько метром по инерции. Легковушки, сигналя, заползали на тротуар и пытались объехать место аварии. Пешеходы матерились, долбили кулаками по капотам. Шоферня материлась в ответ. Пара бритых под ноль ребят выволокла из «Волги» таксиста и принялась азартно пинать его ногами. Шофёр катался по асфальту, прикрывая лицо руками. Прохожие молча обходили драку. Над площадью висело сизое марево, похожее на утреннюю дымку. Я закрыл окно и закурил.
– … Чехия и Словакия вошли в состав совета Европы… – девица сделала паузу и беспечно продолжила: – Курс доллара на торгах Московской валютной биржи впервые превысил отметку в тысячу рублей и составил тысячу двадцать четыре рубля за один американский доллар.
Третий корпус дома номер двенадцать стоял в глубине вытоптанного сквера с помойкой, парой старых тополей и неизбежной детской площадкой. Я медленно объехал вокруг дома, вспугнул у подъезда стаю сонных голубей и остановился у трансформаторной будки. Она притулилась к коренастому бараку, над дверью которого висела надпись «Вино». Достал бумажник и пересчитал наличность – если вычесть курево, то часы я продал за семнадцать американских долларов. Или почти двадцать тысяч русских рублей.
Винный магазин напоминал пыточную камеру: тусклый бетонный мешок с низким потолком, без окон, но с прилавком, был наполнен спёртым смрадом. Очередь двигалась прытко. Продавщица, уверенная деваха средних лет, ловко выставляла бутылки, весело звеня литым стеклом.
– Мне бы чего покрепче, – попросил я. – Но чтоб умереть без мучений.
– «Распутин» или «Русская рулетка», – тут же ответила деваха.
– Коньяк? – понизив голос, подался я вперёд.
– Ни в коем разе. – Она незаметно помотала головой.
Помахивая бутылью «Рулетки», я направился к подъезду. Литр водки по сегодняшнему курсу стоил чуть больше двух долларов. На подъезде висел кодовый замок, но секретная комбинация была нацарапана тут же на двери.
Узкий коридор первого этажа упирался в дверь с номером четыре. Я опустил сумку на пол, рядом поставил водку. В соседней квартире орал телевизор, оттуда пахло печёными булками. Я нашёл в кармане монету. Первый винт отвинтился легко, я сдвинул пластину с номером в сторону, в углублении действительно лежал ключ.
Проскользнув в квартиру, я осторожно закрыл дверь. Повернул замок на два оборота и щёлкнул предохранителем. Прихожая, не больше моей кладовки, соединялась стеклянной дверью с крошечной кухней, другая дверь вела в комнату. Третья – в убогий санузел. Окна загораживала листва, деревья жались вплотную к дому, на кухне, кроме газовой плиты на две конфорки скучала одинокая табуретка с допотопным телефоном болотного цвета. В сумрачной комнате с потолка свисала голая лампочка, посередине стоял топчан на полтора человека. Если лечь поперёк и вытянуть руки и ноги, то запросто можно было коснуться противоположных стен.
Обход квартиры занял меньше минуты. Все стены, включая санузел, были оклеены тусклыми обоями цвета крем-брюле. Пол покрывал мышиный линолеум, от которого хотелось удавиться. Да, в целом квартира выглядела идеальным местом для самоубийства.
Я бросил сумку в угол, сел на топчан. Тоска какого-то совершенно безнадёжного сорта накатила на меня. Если бы я помнил, как надо плакать, то наверняка разрыдался бы, как ребёнок. Вместо этого я с хрустом свинтил крышку с бутылки и сделал большой глоток. Водка была комнатной температуры и отдавала железом. Я сделал ещё глоток и лёг на спину. Прямо надо мной висела заляпанная побелкой лампочка. От матраса смутно воняло то ли лекарствами, то ли кошкой. Во дворе истошно визжал младенец. Что делать дальше, я не знал.
Телефонный звонок прогремел среди ночи. Я вскочил, совершенно не понимая, где нахожусь. На ощупь добрался до кухни, чёртов звонок гремел снова и снова. Я застыл перед телефоном, а он звонил. Поднять трубку или включить свет я не решился. Наконец телефон замолчал. Я ещё минут пять простоял на кухне, глядя на телефон. Подлец молчал. Потом вернулся в комнату и лёг.
Сердце колотилось, мысли путались, думалось сразу обо всём и ни о чём конкретно. По потолку из угла в угол скользнула полоска света. Потом донёсся шум мотора, шины прошуршали под окном, и машина остановилась. Кто-то тихо хлопнул дверью.
Я перестал дышать. С улицы донёсся приглушённый говор. Я скатился с топчана, на четвереньках прокрался в угол, нашарил сумку. Вытащил револьвер. Он показался гораздо тяжелее, чем прежде.
Меня почему-то больше всего беспокоило, что я был в трусах и босиком. Прижимаясь спиной к стене, пробрался поближе к входной двери. Сверху светилась молочная щель. Было слышно, как зудит лампа дневного света с той стороны. Я сухо сглотнул, облизнул губы и медленно выставил вперёд руку с пистолетом. Странно, что он такой тяжёлый всё-таки…
Стрелять надо в грудь, посоветовал кто-то уверенным голосом в моей голове. А если они через окно? – тревожно спросил другой. Тем более, отрезал уверенный. Кстати, а вот любопытно, третий голос явно принадлежал цинику, это киллеры Бунича или бандиты Яны?
– Заткнитесь все! – мысленно гаркнул я.
Снаружи затрещали сучья, кто-то, осторожно ломая ветки, подбирался к окну. Я сменил позицию. Разумеется, будут убивать через окно: у них такие стеклорезы, как циркуль, вырезать круг, пистолет с глушителем – три минуты, и в дамки.
Шорох оборвался, грубый голос сдавленно буркнул:
– Здесь.
Ему шёпотом отозвался писклявый: да, тут.
Значит, двое. Они всегда по двое. У меня затекла рука. Снаружи что-то звякнуло, явно различимый металлический звук. Потом послышалась возня, тот же голос тихо выругался. Первый этаж был высоким, чтобы дотянуться до окна, нужно встать на что-то. Наверное, стремянку прихватили, сволочи. Явно не Янкина шпана, эти – профи.
– Да помоги ты, – сердито пробурчал голос. – Не стой как статуя!
– Тише ты! – огрызнулся писклявый. – Вот же… вставляй!
Глушитель, понятно. Правая рука онемела, в ладонь впились мелкие иголки – сотня острых иголок, – указательный палец уже не чувствовал спускового крючка. Я взял револьвер в левую руку, взвёл курок и беззвучно придвинулся к самому окну. С такого расстояния промазать было невозможно. Я вжался спиной в стену и стал ждать.
Снаружи возня продолжалась. Грубый кряхтел, будто силился поднять большую тяжесть.
– Колени-то пригни. Я так не попаду.
– Ну вот же! Господи, вот же!
– В машине надо было…
– Там бензином воняет, меня мутит от бензи…
Писклявый не договорил и вдруг тихо застонал. Грубый крякнул, потом начал мерно ухать. Будто грёб на лодке.
– Толь-ко… Са-ня… – писклявый, задыхаясь, выговорил по слогам, – в меня нельзя… нельзя… понял…
– Да, понял, Наташ, блин, понял…
Я опустил пистолет, вернулся на топчан и сразу заснул.
В утреннем свете квартира выглядела почти нормально и напоминала интерьер с плаката по гражданской обороне. Из тех, где при ядерной вспышке рекомендуют лечь на пол и закрыть голову руками. Солнечные пятна золотыми лужицами дрожали на линолеуме, сквозь листву пробивался свет, за окном щебетали какие-то пичуги. Если не считать лекарственной вони от матраса, ощущение было почти дачное.
Попив воды из крана, я поставил телефон на пол и сел на табуретку. Курить не хотелось, но я закурил. Та сцена с Терлецким – за письменным столом – прокручивалась в моей памяти снова и снова, как склеенный кольцом кусок киноплёнки. Сперва появляется только силуэт, после горло и руки, под конец чёрная от крови рубаха. И так без конца, о чём бы я ни думал, силуэт – горло – рубаха уже почти каким-то фоном на дальней стенке моего сознания. Или подсознания.
Я стряхнул пепел в эмалированную раковину мойки, наклонился и поднял трубку телефона. Набрал ноль-девять. Ответили почти сразу – девица.
– Мосгорсправка.
Я поздоровался. Она промолчала.
– Мне нужен телефон пансионата Управления делами Президента России, – уверенным тоном произнёс я, такими голосами говорят в министерствах и прокуратуре.
– Э-э… – начала девица, но я не дал ей опомниться.
– Пансионат «Воскресенское». Телефон администратора. – И добавил милостиво: – Весьма признателен вам.
Девица что-то мяукнула и зашуршала.
– Вот, записывайте… Четыреста двадцать восемь, двенадцать, шестьдесят восемь…
– Спасибо! – выпалил я и нажал отбой.
Тут же, пока не забыл, набрал номер.
– «Воскресенское», – после трёх гудков отозвался вежливый тенор.
– Депутат Бунич, – хамовато представился я. – Соедини меня с номером жены.
– Секундочку… Соединяю…
В трубке звякнуло, щёлкнуло, пискнуло, и голос Ванды зло произнёс:
– Ну что ещё тебе нужно?
Прикрыв трубку ладонью, я тихо сказал:
– Это я.
Она растерянно ойкнула, громко задышала, потом раздался плач.
– Ты… ты… это ты, – всхлипывая, говорила она, – милый, это ты. Господи-господи-господи, я же… с ума… с ума чуть не сошла. Милый. Чуть не чокнулась… Господи!
Горло сжалось, вместо слов я выдавил из себя то ли смех, то ли всхлип.
– Милый… – Ванда по-детски шмыгнула носом. – Господи, как же плохо мне было. Как ты мог? Вот так? Я ведь тут чуть не сдохла без тебя!
– Ванда…
– Чуть не сдохла… Вот ты сволочь какая! – Она неожиданно рассмеялась. – Вот ведь гад!
Я засмеялся тоже. Говорить всё равно у меня не получалось. Она смеялась и рыдала одновременно, между всхлипами и смешками втискивала фразы:
– Ведь я загадала… Если не позвонит сегодня – всё… Значит, всё… Как тогда на Николиной горе, когда солнце… солнце… помнишь?
– Ванда…
Поделиться книгой: