История Византийских императоров. От Федора I Ласкариса до Константина XI Палеолога

Несмотря на отъезд Венгерского короля, в скором времени в Птолемаду прибыло большое подкрепление рыцарей из Голландии, Франции, Италии, которые до этого отличились в боях с маврами в Португалии и нанесли им несколько тяжелых поражений. Прибытие этих опытных воинов резко подняло боевой дух крестоносцев[75].

В ноябре 1220 г. папа Гонорий III сдался наконец уговорам Фридриха II, венчав того императорским венцом. И уже весной 1221 г. в Дамьетту начали прибывать новые отряды пилигримов, снаряженные Германским императором. Однако напрасно Пелагий пытался заставить их выполнять свои приказы — солдаты откровенно говорили, что готовы служить лишь под командованием Иоанна де Бриенна. Рим направил кардиналу послание, в котором предлагал тому согласовать стратегию будущего похода с курией. Это тем более касалось каких-либо мирных инициатив, которые исходили от сарацин. Дело в том, что к тому времени аль-Камиль еще более расширил свои условия в пользу пилигримов. Он не только предлагал вернуть Иерусалим, но также всю Трансиорданию, выплатить большую денежную компенсацию и заключить мир на 30 лет. Однако Пелагий, не поставив даже в известность папу, отверг это предложение, что выглядело просто глупо, поскольку к тому времени султан сумел восстановить флот и значительно укрепить свою армию. Но это не остановило кардинала, сумевшего настоять на походе против сарацин[76].

И уже в июне 1221 г. крестоносная армия под командованием кардинала Пелагия, к несчастью для латинян взявшего управление походом в свои руки, попалась в засаду, организованную эмиром Египта и, спасаясь от гибели, 30 августа 1221 г. заключила мирный договор. По его условиям крестоносцы обязались вернуть с таким трудом завоеванную Демьетту и всех мусульманских пленников без какой-либо компенсации[77].

Исполнение своих обязательств перед султаном резко осложнилось вследствие того простого обстоятельства, что буквально в это же время к Дамьетте стали прибывать новые отряды германских крестоносцев, направленных Фридрихом II. Они не только были крайне озлоблены на незадачливого Пелагия, так легко разменявшего труды пилигримов на собственную глупость и заносчивость, но и озадачились более насущными проблемами — что делать дальше? Как и раньше, возникло сразу несколько точек зрения, обусловленных различными интересами. Венецианцы особенно негодовали из-за потери Дамьетты, а потому пытались всеми силами удержать город в руках крестоносцев. Но поскольку остальные пилигримы их не поддержали, венецианцы были вынуждены примкнуть к большинству, поскольку собственными силами города они удержать не смогли бы. Наконец, 7 сентября 1221 г. Дамьетта была очищена от христиан и передана султану[78].

Такой итог крестоносного похода вызвал бурю негодования и критики, причем первым ей подвергся Фридрих II, который вместо борьбы за Святую землю предпочитал укреплять империю Гогенштауфенов. Таким способом папа Гонорий III решил отвести критику от Римской курии, не самый достойный представитель которой банально провалил блестяще организованный поход. Но император, небольшого роста, пузатенький и с плохим зрением, слыл большим оригиналом и крайне независимой фигурой. Он был начитан, слыл великолепным лингвистом и свободно владел арабским, французским, германским, итальянским и греческим языками, латынью, хорошо знал право и медицину, историю, философию, держал на службе мусульманских телохранителей и даже имел гарем. Согласимся, при таких чертах характера и личностных качествах трудно оставаться исключительно пасомым лицом. И потому, взвесив все обстоятельства, не спешил оставлять родные пенаты[79].

В 1221 г. возникла еще одна идея, которая должна была, по мысли папы, увлечь Фридриха II в новый Крестовый поход — его женитьба на Иоланте Иерусалимской, титулярной наследнице королевства, внучке короля Кипра и Иерусалима Амори I. Первоначально эта идея не понравилась Фридриху II: нищая невеста, которая была младше его вдвое; Иерусалим, как пустой звук — с одной стороны, и безумные затраты на новый поход ради призрачного успеха — с другой. Но потом под давлением понтифика все же согласился[80].

Правда, это будет еще в будущем. А пока вернемся к герою нашего повествования, срок земной жизни которого уже истекал. Последним мероприятием Ласкариса стала попытка захвата в 1221 г. Константинополя, когда юный Латинский император Роберт на время отлучился из него с основным войском. Был уже составлен и план кампании, но регент, старый крестоносец Конон де Бетюн, своевременно предупредил своего государя, и тот успел вернуться в город до подхода византийцев. Здесь-то и сказалась предусмотрительность Ласкариса: он тут же направил свою жену Марию к брату в качестве посредника, инцидент был улажен, а византийцы и латиняне заключили новый мирный договор, обменяв попутно пленных[81].

Желая упрочить отношения с Латинским императором, Ласкарис решил выдать за него свою дочь Евдокию, против чего решительно восстал патриарх Михаил Авториан. Неизвестно, чем бы закончилось дело, но в 1222 г. 45-летний император внезапно скончался и был погребен в монастыре Иакинфа в Никее[82].

Слава Феодора I Ласкариса не меркнет с течением веков. В глазах византийцев он стал «родоначальником нации», «новым Моисеем», «Божьим семенем»[83]. Как писал Афинский митрополит Михаил Хониат, «столица, выброшенная варварским наводнением из стен Константинополя на берега Азии в виде жалкого обломка, тобой принята, руководима и спасена. Тебе надо было бы навеки называться новым строителем и населителем града Константина. Видя в тебе одном спасителя и общего освободителя и называя тебя таким, потерпевшие кораблекрушение во всеобщем потопе, прибегают под твою державу как в тихую гавань. Никого из царей, царствовавших над Константинополем, не считаю равным тебе, разве из новых — великого Василия Болгаробойцу, а из более древних — благородного Ираклия»[84].

LXIX. Император Святой Иоанн III Дука Ватац (1222–1254)

Глава 1. «Фракийский узел». Попытка унии с Римом

Два брака покойного императора Феодора I Ласкариса не дали ему наследника престола. А его единственный брат Константин Ласкарис погиб при обороне крепости Лентианы в 1211 или 1212 г. Поэтому новым Никейским царем по общему согласию стал 30-летний святой Иоанн III Дука по прозвищу Ватац. Слово «Ватац», по-видимому, переводится с фракийского как «кустарник» — прозрачная ссылка на многочисленность этой семьи. Новый царь происходил из прославленного рода фракийских архонтов из Дидимотиха и приходился внуком известному дуке фемы Фракийская в Малой Азии. Но уже в XI веке некоторые представители рода Ватацев состояли членами синклита и находились в родстве с Дуками, Ангелами и Ласкаридами.

Святой Иоанн был женат на третьей дочери Ласкариса Ирине — женщине энергичной и честолюбивой, чья воля и настойчивость сыграли решающую роль в его избрании. Как и некоторые другие императоры из ранних веков римской истории, св. Иоанн III Дука стал императором по праву своей супруги, а потому продолжил династию Ласкаридов, не начав собственной. К моменту воцарения св. Иоанн занимал должность протовестиария[85].

Святой Иоанн III Дука Ватац, позднее прославленный Церковью, навсегда остался в памяти греческого народа как человек, обрамленный ореолом святости. Император обладал многим достоинствами — был честен, расчетлив, упорен и осторожен. Кроме того, св. Иоанн III по праву слыл замечательным хозяином, умным и бережливым. Как сказал один летописец, «он ничего не делал, не обдумав, и не оставлял ничего, обдумав; на все у него было своя мера, свое правило и свое время»[86]. На войне он был терпелив и мужественен, но вообще-то не любил сражений, полагая, что военное счастье изменчиво и ненадежно, а потому на него полагаться нельзя. Царь любил терпением достигать побед. Если было необходимо, он мог всю зиму провести с армией в чистом поле, но добиться перевеса над противником. И, действительно, как правило, враги утомлялись и оставляли лучшие позиции, не выдержав капризов погоды и отсутствия продовольствия[87].

Опытный военачальник, св. Иоанн III Ватац сумел создать новую национальную армию из греков горных областей Вифинии и других мест. Кроме этого, царь, мудрыми распоряжениями которого государственная казна вскоре быстро стала наполняться золотом, позволил себе сформировать новые отряды из наемников — варягов и итальянцев. В общем, при нем византийская армия стала сильной, как никогда ранее[88].

Хотя личная жизнь Ватаца не была идеальной, он отличался справедливостью и совестливостью. Для личности св. Иоанна III характерен один эпизод, случившийся с ним уже под конец жизни. Потеряв первую жену, царь женился на германской аристократке Анне. Отношения со второй женой складывались «дипломатические»: это был брак по расчету, и нет ничего удивительного в том, что Ватац вскоре страстно влюбился в одну из женщин, входивших в свиту его супруги, — некую Маркесину. Они открыто встречались, и император даже разрешил возлюбленной носить знаки царского достоинства. Любовь любовью, однако благочестие превалировало в императоре. Как рассказывают, однажды Маркесина в сопровождении большой свиты направилась в храм на Литургию, но монах Влеммид, известный своей строгостью, затворил перед ней двери изнутри церкви. Посчитав, что ее унизили, пассия Ватаца в гневе обратилась к нему с требованием наказать монаха, но получила неожиданный ответ. Глубоко вздохнув, царь сказал: «Зачем вы советуете мне наказать мужа праведного? Если бы я жил безукоризненно и целомудренно, то сохранил бы в неприкосновенности и царское достоинство, и себя. Но так как я сам дал повод бесчестить и себя, и свое достоинство, то вот и получаю приличное возмездие: злые семена приносят свои плоды»[89].

Все современники единодушны в том, что Ватац был весьма щедр по отношению к Церкви. Вместе с первой супругой — царицей Ириной они построили великолепный храм в Магнезии во имя Богородицы, другой — в Никее во имя преподобного Антония Великого. Кроме того, императрица выделила личные средства для возведения в Прусе церкви в честь Честного Пророка, Предтечи и Крестителя Иоанна. По распоряжению царя на содержании государственной казны находились многие монастыри и больницы, а также странноприимные дома для немощных и нищих[90].

Едва ли жесткая национальная политика Феодора I Ласкариса во имя восстановления Византийской империи, продолженная св. Иоанном III Ватацем, могла понравиться византийской аристократии, более расположенной к западноевропейским «личным правам». Практически сразу была предпринята попытка усомниться в правах св. Иоанна III на царство. Два брата Феодора I Ласкариса, севастократоры Алексей и Исаак, попытавшись захватить с собой дочь покойного царя Евдокию, невесту Латинского императора Роберта, убежали в Константинополь, надеясь получить там помощь. Без сомнения, они имели тайную поддержку со стороны других византийских аристократов, а потому малейший успех предателей мог вызвать широкий резонанс с самыми гибельными для Никейского государства последствиями.

Оба севастократора вскоре явились в Троаду с отрядом французских рыцарей и в 1224 г. у Пиманинона встретились с никейской армией, которую вел в бой лично св. Иоанн III Дука Ватац. Это была очень упорная и кровопролитная битва. Видимо, латиняне превосходили численностью византийское войско и, атаковав его, прорвали фронт. Все решила личная храбрость императора, который во главе небольшой группы смельчаков сумел остановить свои дрогнувшие войска и перейти в контратаку. В конце концов удача сопутствовала никейцам, оба брата попали в плен и были ослеплены. В назидание другим остальные изменники были казнены. Как говорят, «нет худа без добра»: после этой блистательной победы Ватаца многие города Малой Азии сбросили в себя иго латинян и присоединились к Никейской империи. Важнейшими из них стали Пиманинон, Лентианина, Хариар и Вервенияк[91].

Вскоре, благодаря успехам византийского оружия, форпост Латинской империи в Малой Азии стал рядовой провинцией Никейского государства. Помимо этого, св. Иоанн III завладел островами Самосом, Хиосом, Митиленой (Лесбосом), Аморгосом и добился признания своей власти со стороны Родосского кесаря Льва Гавалы. Дальше — больше. Никейские корабли вошли в Дарданеллы и начали грабить венецианские колонии на побережье. Затем византийцы без сопротивления овладели Галлиполи, Мадитом, Систом. Во избежание большего зла, император Роберт Куртене срочно заключил соглашение со св. Иоанном III, согласно которому к Никейской империи отошел город Пиги, последняя опора латинян на побережье Мраморного моря, и лен Петра Брашейля. Он посчитал за счастье, что Ватац согласился (пока еще) признать область Никомедии франкской территорией, и возобновил вопрос о помолвке Евдокии с Латинским императором[92].

Как Ватаца любили в народе, так ненавидели в кругах высшей аристократии — минувший урок научил не всех. В 1225 г. св. Иоанну III пришлось столкнуться с заговором сановников, во главе которого стоял Андроник Нестонг, а в состав заговорщиков входил брат царя и начальник царской гвардии. В это время Ватац собирался выступить в поход на латинян и собрал приличный флот, должный обеспечить поддержку сухопутным войскам. И тут пришло сообщение о начале мятежа. Царь, отдав приказ сжечь готовый к походу на французов флот, дабы тот не достался врагу, вернулся в Никею и обезвредил преступников. Правда, наказания, которым они подверглись, были мягкими: только двоих заговорщиков император приказал ослепить, остальные отделались легким тюремным заключением. Сам Нестонг, приходившийся родственником царю, оказался в темнице, но св. Иоанн III сделал все, чтобы тот получил возможность бежать из заключения к туркам. С тех пор св. Иоанн III стал гораздо осмотрительнее и окружил себя стеной телохранителей[93].

Обсуждая ту или иную проблему, он обычно предлагал высказаться своим придворным, никогда не комментируя их слова. О принятом царем решении вельможи узнавали, что называется, «по факту». Нередко молодые аристократы горячечно выговаривали василевсу претензии на этот счет, но Ватац неизменно хранил мудрое молчание. Опасаясь даже близких родственников, император отодвинул в сторону своих братьев Михаила и Мануила и категорически не желал даровать им высокие чины и титулы[94].

Захватив стратегическую инициативу, византийцы продолжали наступать по всему фронту против латинян. Об опасности, угрожавшей французам в Константинополе, были прекрасно осведомлены на Западе и, в частности, в Риме, где пытались организовать помощь гибнущему Константинополю. В мае 1224 г. папа Гонорий III отправил послание Французской королеве Бланке Кастильской (1188–1252), жене короля Людовика VIII (1223–1226), в котором содержатся следующие строки: «Сила французов на Востоке уменьшилась и уменьшается, в то время как их противники против них серьезно крепнут. Если императору не будет оказана быстрая помощь, то можно опасаться, что латинянам будет угрожать непоправимый ущерб как в людях, так и в средствах». Он настоятельно просил королеву помочь латинянам в Константинополе[95]. Однако в то время Франция активно соперничала с Англией за спорные владения на континенте, и помощь соотечественникам из Парижа поступит еще очень не скоро.

Впрочем, тревоги пока что были преувеличены: Константинополь оставался неприкосновенным до тех пор, пока никейцы не решили вопрос о Фракии. На эту плодородную и богатую местность помимо латинян претендовал Болгарский царь Иоанн II Асень (1218–1241), св. Иоанн III Дука Ватац и Фессалоникийский император Феодор Ангел Комнин Дука. И, разумеется, не случайно — отсюда латинянам могла поступать вооруженная помощь из Европы, и, главное, это был второй (помимо Вифинии) центр компактного проживания греческого населения. Кто подчинит его себе, тот и откроет ворота в Константинополь. Сама логика исторических событий влекла св. Иоанна III во Фракию, и в том же году его войска подошли к Адрианополю (!) под радостные крики горожан.

Однако затем Никейскому царю пришлось столкнуться с сильной армией Эпирского царства, и никейцам пришлось уступить Адрианополь Феодору Ангелу Комнину Дуке[96]. К тому времени тот уже захватил Фессалоники, помазался на царство и методично расширял пределы своего государства. Фракийские и македонские города были почти полностью разорены латинскими и болгарскими нашествиями, а потому обреченно признавали на этот раз власть эпирцев, окончательно добивавших их[97].

Нельзя поэтому сказать, что симпатии населения были на их стороне. Феодор завел целый штат царских придворных, но порядки в его дворце были болгарские или варварские, как заметил современник. Кроме того, «самодостаточность» деспота, за которую так ратовал Дмитрий Хоматин, Болгарский архиепископ, встретила сопротивление у другого иерарха — Фессалоникийского митрополита Константина Месопотамита, не признавшего Феодора Ангела Комнина Дуку царем[98]. Несложно заметить, что именно поддержка патриарха, резиденция которого находилась в Никее, обеспечила св. Иоанну III Ватацу легитимные основы власти. Дмитрий Хоматин мог сколь угодно долго рассуждать о праве Феодора Ангела называть себя Фессалоникийским царем, но в глазах подавляющей массы византийцев единственным законным Римским императором был только Никейский василевс, которого венчал на царство «Вселенский» патриарх.

Объяснение этому явлению заключается в том, что в среде иерархов Восточной церкви не было и не могло быть даже намека на примирение с Римской кафедрой, помимо всего прочего освятившей тот разгром Византии, который был учинен крестоносцами. Именно Церковь стала носителем национальной идеи, объединителем византийской нации. И в этих условиях подлинным Византийским императором мог стать только тот, кто получил поддержку восточного епископата и монашества, т.е. Никейский император[99].

Но перевес в военных силах был пока на стороне Феодора Ангела Комнина Дуки. Кроме всего прочего, Фессалоникийский император отличался гибким умом и решительностью. Его успехи против латинян вызывали в северных греках восхищение — его называли «могучим Комнином», «вершителем великих дел». Вскоре он захватил Фессалоникийское королевство — несостоявшееся детище давно уже погибшего Бонифация Монферратского, — и присоединил к своим владениям целый ряд областей Фессалии и Македонии. Но едва Рим, взволнованный успехами эпирского оружия, объявил о Крестовом походе против Фессалоникийского царства, как Феодор тут же направил посольство к папе, заявив о своей покорности Апостольскому престолу. Обрадованный понтифик немедленно отменил Крестовый поход и даже запретил венецианцам покушаться на Диррахий, который много раз безуспешно осаждали латиняне[100].

На некоторое время движение никейцев на север приостановилось, что не мешало Ватацу удерживать за собой контроль над ситуацией и ранее завоеванными областями. И заодно начать операции на Средиземном море против венецианцев и латинян, к сожалению, малоуспешные. Даже номинальное подчинение Родоса Никее было крайне болезненно воспринято венецианцами, поскольку этот остров лежал на перепутье разветвленных торговых морских путей. При их тайной поддержке родосцы подняли мятеж, с которым оказалось очень не просто справиться. Сам император направился с флотом к острову, но потерпел неудачу от армии Льва Гавалы. Вторая экспедиция под командованием Андроника Палеолога была успешнее — византийцы захватили остров, но не смогли взять крепость, ключ его обороны. После этого венецианцы открыто заключили договор с Львом Гавалой, согласно которому Родос обязывался предоставить венецианским купцам торговые привилегии и направлять ежегодную «ризу» на престол св. Марка в Венецию. А те соответственно признали его независимость.

Хотя Никея не обладала физическими возможностями воевать с могущественной Венецией, все же св. Иоанн III напал на остров Крит, принадлежавший Республике, надеясь на помощь восставших критян. Однако подход мощного венецианского флота заставил византийцев спешно отступить, а в налетевшей буре их корабли потонули. Все же никейцы завоевали острова Ретимно, Милопотамо, Кастельнуово[101].

Относительная неудача у Крита и Родоса не остановила стратегическое наступление на дряхлеющую и стагнирующую Латинскую империю, император которой Роберт Куртене окончательно дискредитировал себя в глазах французской аристократии альковными похождениями. Оставив Константинополь, он бежал в Афины, где и умер в 1228 г. Его преемником стал 11-летний Балдуин II (1228–1261). Слабость Латинской империи была заметна невооруженным глазом. В этот момент в головах у некоторых французских баронов даже возникла идея объявить регентом Балдуина II Болгарского царя Иоанна II Асеня.

Надо сказать, именно с именем этого царя связан расцвет и пик могущества Второго Болгарского царства. Не казнивший за свое царствование ни одного человека, добрый и благочестивый, но одновременно с этим смелый, решительный, воинственный, хитрый и своенравный, он снискал любовь болгар[102]. Один современник так писал о нем: «Иоанн Асень, великий и благочестивый царь, сын старого царя Асеня, возвеличил в сильной любви к Богу Болгарское царство больше, чем все предшествовавшие ему Болгарские цари. Он строил монастыри и украшал их золотом, жемчугом и благородными камнями, одарял все святые Божьи церкви многочисленными подарками и проявлял относительно их большую щедрость. Всякий чин духовный, архиереев, иереев и диаконов он наделял многими почестями»[103].

Конечно, Асень с радостью принял это предварительное предложение, пообещав взамен отвоевать у Фессалоникийского царства в пользу латинян Адрианополь, а для гарантии обручил Балдуина II со своей дочерью Еленой. Этот союз мог стать губительным для никейцев, мечтавших о воскресении Византии. И, по их счастью, под влиянием Римского папы регентом малолетнего императора был избран другой человек — прославленный герой Иоанн де Бриенн[104].

В ответ разгневанный Болгарский царь вступил в союз с Фессалоникийским царем и укрепил его брачными узами, женив Мануила, брата Феодора Ангела Комнина Дуки, на Марии, своей побочной дочери. Однако вскоре эпирцы начали откровенно тяготиться этой «дружбой», поскольку, как выяснилось, они и болгары претендовали на одни и те же земли Фракии, а в перспективе — и на Константинополь. Весной 1230 г. царь Фессалии выступил с войском против болгар, и в апреле этого же года нынешние враги и вчерашние друзья встретились у селения Клокотницы между Адрианополем и Филиппополем. Асень приказал прибить к копью расторгнутый Феодором договор и во главе 1 тысячи половцев смело напал на противника, буквально разметав его. Поражение Феодора Комнина Ангела Дуки было полным, более того, он сам попал в плен и был ослеплен. После этого болгары без труда заняли Адрианополь, Македонию и почти всю Албанию. Отдадим должное Иоанну II Асеню: он был милостив к побежденным византийцам и ничуть не ухудшил их положения новыми податями и налогами. Новым правителем Эпирского (Фессалоникийского) царства стал брат ослепленного царя Мануил Комнин Дука (1230–1237, 1239–1241), женатый на Марии, незаконнорожденной дочери Иоанна II Асеня.

Теперь Второе Болгарское царство проявилось во всем блеске своей славы: оно имело границу по трем морям и включало в себя кроме дунайской Болгарии Белград и Браничев, Ниш и Вельбуж, Фракию, Адрианополь, Македонию и Албанию. Супруга Сербского короля приходилась сестрой Асеню, во главе Фессалоникийского царства, вернее его остатков, стоял зять Болгарского царя Мануил[105]. Сам Феодор Ангел Комнин Дука по причине ослепления уже не мог являться императором, хотя все еще исподволь участвовал в Балканской политике. Конечно, у Мануила был уже «не тот» титул, каким владел Феодор Ангел Комнин Дука, а бледная тень былого величия.

Пока болгары воевали с эпирцами, Иоанн де Бриенн наконец-то сумел в 1233 г. выступить против никейцев, высадившись в гавани Лампсака. Силы византийцев к тому времени были несколько подорваны войной с Родосом и Венецией, а потому св. Иоанн III решил отступить в Сигриадские леса. Но максимум, что удалось латинянам, — захватить город Пиги вследствие измены одного франка. Византийцы заблокировали латинян в захваченной крепости, преградив подвоз продовольствия, и де Бриенну пришлось ни с чем вернуться в Константинополь[106]. Все же регенту удалось нанести грекам несколько сильных ударов, выгоды от которых, тем не менее, достались не Латинской империи, а венецианцам. В 1234 г. Родос признал власть над собой Венецианской республики, равно как и Крит, где в 1235 г. венецианцы сумели разгромить отряд никейцев и захватить остров[107].

Все же новый союз болгар и Мануила Фессалоникийского был ненадежен. Как человек горячий, Асень вскоре же сам и нарушил этот союз, желая полностью подчинить Болгарии Фессалоникийское царство[108]. В качестве ответной меры Мануил написал Римскому папе тайное послание, в котором соглашался признать не только духовную, но и светскую власть понтифика над своим царством. Разумеется, он надеялся, что строгий окрик апостолика сможет остановить наступательный порыв болгарина[109]. Одновременно с этим, желая получить помощь из Никеи, Мануил отправил послание патриарху Герману (1222–1240), называя того «Вселенским патриархом», «непреложным вождем христиан во всей Вселенной», прося о посредничестве между собой и св. Иоанном III Дукой Ватацем. Никейская сторона ответила благосклонным согласием, и патриарх даже направил в Эпир своего митрополита для посвящения епископов. Но в скором времени от Фессалоникийского царства остались два-три скромных удела, одним из которых правил Мануил Ангел Комнин Дука[110].

В 1235 г. в Галлиполи был подписан мирный договор между св. Иоанном Ватацем и Иоанном II Асенем, предусматривавший союзнические обязательства. По условиям договора Болгарская церковь получала статус «патриархата», находящегося под номинальным главенством Никейского архиерея[111].

Тем не менее ситуация для Никейской империи оставалась весьма тревожной. Было очевидно, что союз с болгарами ненадежен, а латиняне и турки, с двух сторон нависавшие над последним очагом византийской государственности, в любой момент могли начать (или, вернее, продолжить) экспансию. Это был, без сомнения, самый сложный момент в царствовании св. Иоанна III Дуки Ватаца. Хорошо еще, что в данный момент времени ему удалось установить добрые отношения с сельджуками, но оставался Запад, с которым бороться можно было только через Рим. И император тут же предпринял необходимые меры. Еще в 1232 г., словно предчувствуя грядущие события, св. Иоанн III дал поручение своему патриарху Герману вступить в переговоры с Римским престолом о возможности заключения унии. Правда, это письмо, переданное папе Григорию IX (1227–1241) с проезжими францисканскими монахами, было написано с позиции равноправного собеседника и вовсе не производило впечатления капитуляции. При всем изобилии почтительных фраз и дружелюбных выражений, оно довольно остро ставило вопрос о некоторых латинских новшествах, не приемлемых для греков. Именно этот термин вместо традиционного «ромеи» использовал восточный архиерей, и это — верное свидетельство тому, что Восточная церковь стала считать себя национальной, греческой.

Довольно смелая дипломатия царя с Римской курией кажется невероятной на фоне почти абсолютного могущества папства в XIII веке и не очень стабильной власти Никейского императора. Но следует учесть то немаловажное обстоятельство, что новый Крестовый поход против никейцев, которым понтифик мог напугать св. Иоанна III Ватаца, все более и более становился фикцией. Со временем сама крестоносная идея стала получать все более расплывчатое содержание. Да и силы Западной Европы начали отвлекаться на другие цели, кроме Иерусалима. Например, очень много сил отняла Реконкиста в Испании, где сражалось не менее 50 тысяч вооруженных паломников-рыцарей из всей Европы. Сам папа в 1207 г. объявил крестовый поход против альбигойцев, что проживали в Южной Франции. И поход занял с перерывами несколько десятилетий. Другие направления движения, никак не сходные с прежними крестоносными маршрутами, демонстрировали германские рыцари. Около 1230 г. они начали свой знаменитый «Drang nach Osten» и почти полностью свернули операции в Палестине. Поэтому папы нередко оказывались бессильными против этого распыления крестоносного движения, не имея под рукой наличных сил для войны с греками[112]. Естественно, никейцы этим активно пользовались, что и отразилось на характере переписки между царем и апостоликом.

В обратном послании понтифик обращается не к «Вселенскому» или «Константинопольскому патриарху», как раньше, а к «главе Греческой церкви». Вкладывая в это словосочетание свой, конечно, смысл, явно уничижительный. Тон его письма, в целом доброжелательный, тоже оттеняли обычные сетования на отпадение греческих священников от Римской матери-церкви и отдание себя светской власти. Оттого, считал папа, вера греков охладела, а священнический сан находится в упадке.

Затем в Рим прибыло второе послание, написанное в том же духе, привезенное легатами в Никею в самом начале 1234 г. Они были встречены с честью и имели семь заседаний с греческими епископами по спорным вопросам, в первую очередь о Filioque. Никейцы настаивали на неизменности Никео-Цареградского Символа Веры, и диспут был настолько острым, что решением св. Иоанна III его прекратили. Затем речь зашла об опресноках, но с тем же результатом. Тогда патриарх Герман предложил созвать Вселенский Собор, но легаты не поддержали его, а просто уехали в Константинополь[113].

На Пасху 1235 г. папские послы были приглашены вновь, но уже в город Нимфей, где находилась старинная резиденция дома Ласкаридов. Однако и на этот раз встреча двух Церквей оказалась провальной по результату. Обе стороны высказывали друг другу претензии, и на упрек патриарха Германа, что его имя вычеркнуто из римских диптихов, последовал дерзкий ответ: «Твоего имени никогда там и не стояло, а о предшественниках сам смотри, кто тому виной». Тогда греческие епископы сообща написали акт о недопустимости опресноков. Латиняне ответили письменным анафематствованием всех тех, кто не признает Filioque, объявили греков еретиками и покинули Собор. Восточные архиереи кричали им вслед: «Сами вы еретики!» Дошло до того, что, проигнорировав приказ царя и патриарха, у легатов отобрали вещи и лошадей, пешком отправив в Константинополь[114].

Поскольку примириться с Римом не удалось, св. Иоанну III Ватацу пришлось бороться с мощными, хотя еще и разъединенными силами. Разочарованный в результатах минувших переговоров, папа призвал Венгерского короля Беллу IV (1235–1270) и Ахейского князя Виллардуэна помочь Балдуину II и отправил Ватацу резкое письмо, требуя от того подчиниться Латинскому императору.

Ответ св. Иоанна III Дуки не заставил себя ждать. Хорошим литературным языком, но едва сдерживаясь, император достойно ответил папе, позволившему именовать его «знатным мужем Ватацем». «Царству моему подали твое письмо, но царство мое ввиду нелепости написанного полагало, что такое исходит не от тебя, но от «сожительствующего с крайним безумием» и с душой, полной надменности и дерзновения. Таков тот, кто обратился к царству моему, как к какому-то не имеющему имени и бесславному, неизвестному и незнатному, не будучи научен должному ни опытом действительности, ни величием державы нашей. Твое же святейшество украшено и разумом, и рассудительностью, выделяясь из большинства людей».

И далее: «Ты требуешь признать права твоего престола. Отчего нам не потребовать от тебя признания прав тысячелетней Империи Константина и его преемников, бывших из нашей нации, вплоть до нас. По-твоему, мы нигде не царствуем и не правим, а Иоанн из Бриенна тобой рукоположен в цари. По какому праву? Если мы, принужденные насилием, переменили место пребывания, то наши права на Империю и державу мы неизменно и неотступно удерживаем за собой, по милости Божьей. Извещаешь нас о грозном сборе крестоносцев. Благовидным предлогом прикрывается, как всегда, жажда власти и золота. Твоя честь нас наставляет не докучать императору Иоанну Бриенню, для моей же пользы. Нужно тебе знать, что мое царское величество не разумеет, где на суше или на море расположены владения означенного Иоанна, а потому никогда не покушалось на то, что ему принадлежит. Если же речь идет о Константинополе, который мы желаем у него взять, то мы заверяем и объявляем тебе и всем христианам, что никогда не перестанем сражаться и воевать с захватчиками Константинополя. Мы были бы преступниками перед законами природы, уставами родины, могилами отцов и Божьими святыми храмами, если бы из всех сил не боролись за это!»[115] Достойный и убедительный ответ!

Затем — следующая победа, на этот раз дипломатическая: Ватац сумел склонить на свою сторону могущественного Болгарского царя, все еще обиженного отказом латинян признать его регентом Балдуина II. С 1235 г. они начали совместные действия против французов и венецианцев. Вновь замаячила перспектива Греко-болгарского союза, и на этот раз данное предприятие казалось успешным. Оба царя договорились скрепить мирный договор брачными узами, одновременно с этим заключив военный союз против латинян. В 1235 г. Асень и Ватац вместе с женами появились под стенами осажденного болгарами Галлиполи, занятого венецианским гарнизоном, где произошла помолвка 11-летнего царевича Феодора Ласкариса, сына св. Иоанна III, и 9-летней дочери Иоанна II Асеня Елены. Затем невеста отправилась в Лампсак, где патриарх Герман в присутствии царицы Ирины совершил торжественное бракосочетание. Болгары получили то, чего так давно добивались от Рима и Константинополя, — автокефалию Болгарской церкви и признание ее архиерея патриархом. В 1235 г. Тырновский архиепископ Иоаким был торжественно провозглашен в Лампсаке Болгарским патриархом, чем наносился тяжелый удар по главе западного греческого духовенства, квартировавшего в Охриде, Первой Юстиниане[116]. Одной пулей Ватац убил двух зайцев: оказал громадную услугу болгарскому клиру и еще более возвысил собственного патриарха, у которого теперь не было конкурентов.

После этого объединенные никейские и болгарские войска начали уже масштабное наступление на Латинскую империю. Асень захватил почти всю Фракию, а св. Иоанн III Ватац занял Фракийский Херсонес и прилегающую область от Марины до Ганоса. В этом же году Ватац разгромил город Галлиполи, принадлежащий Венеции, и захватил все области между Мраморным морем и Марицей, включая крепость Цурула. А Асень тем временем опустошил север Фракии, принадлежащий Латинской империи.

В 1236 г. никейцы и болгары подошли к стенам Константинополя. Но тут сыграла свою роль Римская курия. Папа отлучил Асеня от Римской церкви, а венецианцы совместно с войсками князя Ахейского Готфрида II (1231–1246) сумели прорваться к осажденному Константинополю. Затем Иоанну де Бриенну удалось разбить греческое войско на суше, а венецианцам нанести поражение союзническому флоту на море.

Маятник весов истории качнулся в другую сторону, разрушив одни союзы и создав другие. 22 марта 1237 г. умер Иоанн де Бриенн и Асень решил, что ему неинтересен союз с никейцами. Он быстро сошелся с Римом, испросив прощения и получив его, и заключил мирный договор с Латинской империей. Безусловно, он рассчитывал на то, что теперь-то французы признают его регентом Балдуина II[117]. Отсюда, как казалось Болгарскому царю, был один шаг к тому, чтобы закрепить свои притязания на Константинополь. Болгарин без каких-либо сомнений порвал соглашение с Никеей и потребовал обратно свою дочь, выданную замуж за царевича Феодора.

К счастью, Болгарский царь не относился к лицам, честно выполняющим свои обязательства, — его союз с Римом также оказался недолговечным. Асень вовсе не собирался всерьез признавать главенство над собой Римского папы и вводить в Болгарской церкви латинские обряды. Понятно, что, помимо прочих негативных обстоятельств, он тем самым резко понижал бы статус Болгарского патриарха, с таким трудом приобретенный 2 года тому назад. Кроме того, как человек толерантный и мудрый, он не спешил предать богомилов казням, как это произошло в Европе с альбигойцами, чем вызвал новый гнев понтифика. Уже в феврале 1238 г. папа Григорий IX (1227–1241) потребовал от Венгерского короля Беллы IV и Латинского императора Балдуина II начать новый Крестовый поход против болгар, после чего дружба Асеня с папой закончилась. К негодованию апостолика, лелеемый им Крестовый поход не состоялся — Асень без труда убедил Балдуина II заключить с ним мирный договор в обмен на обещание оберегать французов от греков.

Удивительно, но в этом невообразимом и непредсказуемом калейдоскопе минутных комбинаций и союзов в выигрыше оказался св. Иоанн III Ватац. Ему удалось миновать рифы политических бурь, рассорить врагов между собой и поддержать высокий авторитет православной царской власти в глазах греков, гордых за то, что их император ни в чем не уступил проклятым латинянам, — ни на войне, ни в вопросах веры. И в то же время выбил из рук врагов дипломатическое оружие, продемонстрировал желание идти на разумные компромиссы.

Глава 2. Возрождение Византийской империи

Все же объективно положение Никейской империи оставалось очень тревожным. Продолжалась война за Балканы, и в 1239 г. Асень вместе с французами и половцами начал осаду крепости Цурула. Правда, вскоре болгарин получил известие о смерти своей жены, сына и патриарха Иоакима от моровой язвы. Посчитав это Божьей карой за свои вероломства в отношении византийцев, Асень тут же сжег осадные машины, отвел войско обратно и заключил новый мирный договор с Ватацем[118]. Естественно, соглашение с французами было аннулировано, а дочь Болгарского царя вернулась в Никею, к своему юному супругу.

Увы, это была не последняя дипломатическая комбинация Асеня. Вскоре, испугавшись союза св. Иоанна III Ватаца с Германским королем и нарастающей мощи Никеи, Болгарский царь тайно помог пройти через свои земли в Константинополь Балдуину II с армией из 700 рыцарей, набранных в Европе, и 20 тысячами вспомогательных сил. В 1240 г. Асень женился на дочери ослепленного им Феодора Ангела Комнина Дуки, освободил тестя и при его помощи взял Фессалоники, захватив в плен Мануила. Для поддержания внешней преемственности Эпирский трон был передан сыну Феодора Ангела Комнина Дуки Иоанну (1237–1244). Свергнутый правитель Фессалоники Мануил добрался до Никеи, где принес клятву верности св. Иоанну III. При его помощи он соединился с братьями Константином и Феодором и покорил Фарсал, Лариссу и Платамот. Но тут же решил, что не имеет смысла выполнять слова присяги Никейскому царю, и отложился от св. Иоанна III, заключив мирный договор с латинянами в Пелопоннесе. Впрочем, вскоре он умер, горько раскаиваясь в своем клятвопреступлении[119].

А тем временем Иоанн II Асень в очередной раз действовал по-своему: презрев договоренности с византийцами, он присоединился к латинянам Балдуина II, осадившим многострадальную крепость Цурула. Ее гарнизон возглавлял великий хартулларий Иоанн Петралифа — мужественный и опытный военачальник. Но силы были настолько неравными, что спустя короткое время никейцы сдали крепость. Пленных французы не пощадили, и вместе с великим хартулларием отправили в Константинополь, где продали в рабство своим родственникам.

В качестве ответной меры император св. Иоанн III Ватац во главе сильного войска взял города Лакивизе и Никиат, а затем, доверив свой флот неопытному, к сожалению, в морском деле армянину Исфре, направил корабли против латинян. Как и следовало ожидать, в морском сражении малоопытный византийский флотоводец был разгромлен меньшими силами врагов. На этом военные действия фактически прекратились, и Болгарский царь, исподволь ослабив своего могучего конкурента, поспешил направить к св. Иоанну III посольство с предложением мира, который, конечно, был заключен[120].

Наверняка Болгарский царь на этом бы не успокоился и мог доставить еще много хлопот Никейской империи, но, по счастью для греков, в июне 1241 г. Иоанн II Асень скончался. Его престол достался малолетнему Коломану I Асеню (1241–1246). В этом же году скончалась супруга святого императора Иоанна III Дуки Ирина[121].

Смерть великого Болгарского царя означала начало постепенного упадка Второго Болгарского царства, который заметно ускорился под мощным напором татар. Под этим термином мы впредь будем называть совокупность монгольских, тунгузских и тюркских народов, сбитых в общую массу знаменитым Чингис-ханом (1206–1227). Подчинив своей власти близлежащие степные племена, Чингисхан в 1206 г. был провозглашен на курултае правителем монголов, Великим ханом, после чего принялся за завоевание Северного Китая. Затем последовал захват Хорезма и Самарканда (1220 г.), после чего татары вторглись на территорию Кавказа. Смерть Чингисхана в 1227 г. на 66 году жизни ничуть не остановила татарскую экспансию. Его сын и преемник Угедей (1227–1241) успешно преодолел остатки сопротивления в Средней Азии и вскоре вышел на Рум-сельджуков. Заняв Багдад, одна часть татар оккупировала районы Каспия и Азии, вторая направилась через донские степи на Запад, где новые пришельцы нанесли страшное поражение половцам, стремительно убегающим от них, и переправились через Истр. Многие европейские правители посчитали за благо нанять остатки половцев на свою службу; не стал исключением и св. Иоанн III Ватац. Одну часть половцев он расселил во Фригии, вторую — в Македонии и Фракии[122].

Затем вектор нападения татар изменился на северо-запад. В 1236–1241 гг. были завоеваны Волжская Булгария и многие княжества Руси. В 1241 г. внук Чингисхана Бату-хан (1241–1256) или Батый вторгся в Польшу и Чехию, а его полководец Субудай — в Венгрию, рассеяв армию Венгерского короля Беллы IV. Пострадали Хорватия, Сербия, Болгария, и татары захватили их территории вплоть до Нижнего Дуная. Сами болгары избежали поражения только благодаря инициативному предложению выплачивать татарам дань, которую они ежегодно вносили хану с 1242 по 1300 г. Татарское влияние было достаточно сильным и долгим, чтобы Болгария навсегда потеряла лидирующее положение на Балканах, где теперь господство вновь перешло к византийцам[123].

Силы Никейского императора уже были столь мощны, что св. Иоанна III не испугал ни отказ от союзнического договора со стороны генуэзцев, ни известия о приближающихся венграх-крестоносцах во главе с Латинским императором Балдуином II. Как ни в чем не бывало он начал наступление из Никомедии и занял Харакс, Дакивизу и Никитиат. Переманив на свою сторону половцев и отдельные отряды наемников, сражавшихся у болгар, св. Иоанн III вступил во Фракию, надеясь присоединить к Никейской империи европейских греков. Против него располагались войска Эпирского царя Иоанна. Император без особого труда победил его, и тот добровольно сложил с себя царский титул, назвался «деспотом» и признал над собой власть Никейского императора. Без сомнения, этот поход 1242 г. мог стать вершиной царствования св. Иоанна III Ватаца, мечтавшего присоединить к Никее всю Македонию. Но в самый разгар кампании он получил сообщения от сына Феодора Ласкариса о том, что на соседние сельджукские государства напали неизвестные им татары[124].

В 1243 г. состоялось одно из решающих сражений Рум-сельджуков с татарами, предопределившее их последующую судьбу. Султан Кей-Хосров II (1237–1246) выставил против степняков 22-тысячное войско, которое еще вчера весьма успешно сражалось и с византийцами, и Айюбидами, и хорезмийцами. Но едва сельджуки увидели 10-тысячный отряд татар, как бросились бежать. Причем настолько стремительно, что враги еще сутки ожидали подвоха, не решаясь преследовать из-за опасения, что их заманивают в ловушку. Султан был вынужден выплачивать татарам дань, и эта история стала началом конца Иконийского султаната[125].

Турки, теснимые татарами, истошно просили Никею о помощи. Желая разузнать все на месте, император направился в Триполис для переговоров с султаном. Он пообещал в целом оказывать туркам содействие, но не сделал ничего конкретного — и весьма мудро, поскольку в противном случае участь Никейского царства оказалась бы незавидной. А теперь его тыл был защищен сельджуками, причем и татары не могли вменить ему это соглашение в вину, поскольку оно не предусматривало совместных действий против них со стороны греков; это был исключительно мирный договор, а не военный союз. В скором времени Румский султанат пал под натиском татар, и если бы Ватац благоразумно не отошел в сторону, то сейчас столкнулся бы с самым опасным и многочисленным врагом из всех нападавших на Римское государство[126].

Интересно, но это был не единственный маневр, обезопасивший Никею от татарского нашествия. Опасаясь, что татары вступят в соглашение с Римом, царь направил к папе послов, намекая на возможность заключения унии. И когда в Рим действительно прибыли послы татар, предлагавшие апостолику начать совместные действия против св. Иоанна III Дуки, понтифик под благовидным предлогом отказал им. Кроме того, для обеспечения безопасности своей державы св. Иоанн III построил сеть крепостей в горах с хорошим запасом вооружения и крепкими гарнизонами. Таким образом, восточная граница Никейской империи оказалась в безопасности.

Теперь император получил возможность обратиться к Балканам, тем более что вследствие слабости прежних соперников перед ним открывались широкие и ясные перспективы. Благодаря своей выверенной дипломатической игре, св. Иоанн III Ватац вскоре приобрел мощного и надежного союзника — Германского короля Фридриха II Гогенштауфена, самого активного и непримиримого врага Римского папы и папской политики. Как повествуют летописцы, уже на своей коронации Фридрих II, 21-летний юноша, откровенно дал понять, что не намерен становиться слепым орудием в руках Рима. Именно он положил начало традиции независимости Германии от Апостольского престола[127].

Не желая оставаться марионеткой в руках Рима, король вступил в незримую борьбу с папой, который упорно пытался заставить Фридриха II выступить в Крестовый поход. Действительно, поскольку клятва на сей счет была дана, ее нужно выполнять. Но оставался неурегулированным вопрос времени начала похода короля. В какой-то момент понтифик сумел вырвать у Фридриха обещание, что тот выступит не позднее весны 1225 г. Однако в марте 1224 г. германец попросил перенести начало мероприятия в связи с волнениями мусульман на Сицилии. С великим трудом Гонория III удалось убедить перенести крестоносное мероприятие на лето 1227 г. За это король обещал снабдить крестоносцев Востока 100 тысячами унций серебра, предоставить Великому магистру Тевтонского ордена Герману фон Зальцу (1209–1239) флот из 150 судов и набрать армию из 1 тысячи рыцарей, которых эти корабли и должны перевезти в Акру.

В действительности даже теперь Фридрих II не собирался воевать, находя это занятие неумным и чрезвычайно затратным. За спиной у папы он одновременно вступил в тайную переписку с Иоанном де Бриенном, состоявшим регентом при своей малолетней дочери-королеве Иерусалима Изабелле II (1212–1228), и аль-Камилем. Причем оба верили, что смогут использовать Фридриха в собственных целях. Первым разочарование испытал де Бриенн. Когда в 1225 г. Фридриха удалось уговорить на брак с Иерусалимской королевой, германец немедленно заявил свои права, как супруг, на Палестину и заставил франкскую знать Леванта склониться перед ним. Теперь Фридрих II приобрел титул Иерусалимского короля.

С аль-Камилем ситуация выглядела сложнее. Султан Египта в то время был сильно озабочен столкновениями с братом — эмиром Дамаска аль-Муаззамом, установившим союз со свирепыми хорезмийцами, вытесненными из Средней Азии татарами. И вот сейчас султан предложил королю отдать Иерусалим и Палестину в обмен на помощь против брата. Отношения между двумя монархами стали столь тесными, что доверенное лицо султана Фахр-ад-Дин был произведен Фридрихом II в рыцари в знак дружбы[128].

Однако наступал срок начала похода, оговоренный с Римским епископом. Не распространяясь о своих договоренностях с аль-Камилем, опасаясь быть отлученным от Церкви за несоблюдение крестоносной клятвы, 8 сентября 1227 г. Германский император отплыл из Бридзи вместе со своим товарищем ландграфом Людвигом VI Тюрингским (1217–1227), но через несколько дней оба заболели холерой. Пришлось срочно приставать к берегу, но Людвиг скончался еще в море. Фридрих срочно отправил письмо в Рим, в котором обещал, если Господь дарует ему выздоровление, выступить в Крестовый поход в марте следующего года. Но папу Григория IX эта история не растрогала, и 29 сентября 1227 г. он торжественно анафематствовал Германского императора. Если бы Фридрих играл эту партию пассивно, то вслед за этим мог потерять права на Сицилийскую корону — ведь остров по-прежнему считался в собственности Римской кафедры. Но император был опытным игроком, а потому сделал еще более ловкий ход: невзирая ни на что, 28 июня 1228 г. отплыл в Святую землю. Общественное мнение тут же склонилось в его сторону. По Европе пронеслась целая серия пророчеств, будто именно Фридриху даровано Богом вернуть Иерусалим христианам, и когда король прибьет свой щит к сухому дереву, проклятому Христом, оно немедленно расцветет. Явно не в пользу Григория IX короля сравнивали со Спасителем, гонимым первосвященником Каиафой[129].

Однако ситуация за это время существенно изменилась. От приступа дизентерии скончался враг аль-Камиля аль-Муаззам, вследствие чего султан перестал нуждаться в военной помощи императора. А в марте 1228 г. при родах умерла Изабелла II, даровав жизнь своему сыну Конраду. Теперь Фридрих Гогенштауфен автоматически из короля Иерусалима переходил в статус регента своего сына, наследственного монарха Святого города. Но эти обстоятельства не смутили Фридриха. 21 июня 1228 г. он прибыл на Кипр, сместил Иоанна де Ибелина, регента юного короля Генриха I (1218–1253), и подтвердил свои права на доходы от острова. Хуже обстояли дела в Палестине, где тамплиеры и госпитальеры не спешили помогать королю, ссылаясь на его отлучение от Церкви. В действительности они ревновали императора к Тевтонскому ордену, которому тот оказывал большую денежную помощь. Но и это не обескуражило короля. Он вернулся к тайным переговорам с аль-Камилем и Фахр-ад-Дином, подкрепляя свои письма маневрами крестоносной армии из Акры в Яффу по пути короля Ричарда Львиное Сердце. Поскольку в это время аль-Камиль вместе с братом аль-Ашрафом, правителем Джазира, осаждал Дамаск, где скрывался их племянник ан-Насир Дауд, сын покойного аль-Муаззама, присутствие Гогенштауфена с сильной армией становилось серьезным фактором, который нельзя было не учитывать.

Ан-Насир Дауд уже обратился за помощью в Хорезм, и если бы Фридрих II внял его предложению о сотрудничестве, дела братьев стали бы совсем плохими. Незаменимый Фахр-ад-Дин пытался урезонить германца, пытаясь сохранить за своим господином Палестину, но король открыл ему, что Иерусалим как таковой ему не нужен. Но город имеет большое значение в его борьбе с Римским папой. Едва ли это как-то отразилось на переговорах, но как только пришло известие о приближающейся армии Джелаль-ад-Дина (1199–1231), шаха Хорезма, аль-Камиль согласился на предложение Фридриха[130].

18 февраля 1229 г. было подписано соглашение, согласно которому султан обещал 10 лет хранить военный нейтралитет, вернуть христианам Иерусалим, Вифлеем и Назарет в обмен на помощь в защите от внешних врагов, если таковые объявятся. Это была уникальная дипломатическая победа: впервые за 40 лет Иерусалим переходил в руки христиан. Причем сделал это в одиночку отлученный от Церкви король, не проливший ни капли крови! 17 марта германская армия вошла в Святой город, полностью очищенный от мусульман. А 19 марта 1229 г. Фридрих II собственноручно возложил на свою голову королевский венец Иерусалима в храме Гроба Господня, а затем обратился с манифестом ко всем жителям Земли. В нем Гогенштауфен сравнивал себя с Ангелами, которые занимают промежуточное положение между людьми и Богом, а также с Израильским царем Давидом, который, как известно, считался предвестником Христа, священником и пророком.

Это окончательно вывело папу из себя. В состоянии крайнего раздражения понтифик писал одному своему контрагенту, желая представить Гогенштауфена в самом невыгодном свете: «Этот царь пагубы, как мы можем доказать, открыто заявляет, что мир был обольщен тремя обманщиками: Иисусом Христом, Моисеем и Мухаммедом, и двое из них умерли в почете, третий — на кресте. Мало того, он утверждает, что только дураки могут верить, будто девственница могла родить от Бога, Творца Вселенной; он говорит, наконец, что человек должен верить только тому, что может быть доказано силой вещей или здравым смыслом»[131].

В тот же день латинский архиепископ Кесарии от имени латинского патриарха Иерусалима наложил на город интердикт. Более того, пользуясь отсутствием короля, папа организовал военное вторжение в Южную Италию с целью захвата Сицилии, чем вызвал шок и осуждение всей Европы. Что ни говори, но Фридрих II являлся крестоносцем и совершил беспрецедентный подвиг. Ни для кого не было тайной, что понтификом двигали исключительно своекорыстные интересы и жажда наживы[132]. Даже враги не могли не признать, что Гогенштауфен был и остается верным католиком; мало найдется людей, настолько преданных Богу и Церкви, сделавшего много доброго и очень желавшего спасти свою душу[133].

В не лучшем положении оказался и султан, которого осудили собственные имамы. А ан-Насир Дауд объявил траур в Дамаске по поводу измены исламу. Никто не желал слушать его объяснений относительно того, почему и как Святой город перешел в руки Германского императора[134].

Но путешествие Гогенштауфена по Святой земле длилось недолго. 29 мая 1229 г. Германский император тайно отплыл из Акры и вскоре был уже в Сицилии. Папа моментально смирил гнев на милость и вполне дружелюбно оповестил Фридриха II, что утверждает его договор с аль-Камилем. «Ученик Мухаммеда» снова стал «любимым сыном Церкви»[135]. Так закончился 5-й Крестовый поход, не оправдавший замыслы Римской курии, зато вернувший христианам Иерусалим. Как видно, сам по себе результат был неинтересен Риму. И когда в 1235 г. папа объявит новый Крестовый поход, он публично заявит, что именно Фридрих II Гогенштауфен является самой серьезной помехой на пути крестоносцев[136].

Краткое перемирие между Римской курией и Германским императором не могло никого обмануть. Между двумя центрами власти Запада шла война не на жизнь, а на смерть, сопровождавшаяся дипломатическими трюками, богословскими сочинениями о верховенстве той или иной стороны и резкими выпадами. В 1236 г. без всякого смущения папа Григорий IX заявил Фридриху II, что Апостольский престол передал ему власть меча и царство, но Рим вовсе не собирается отказываться от своих собственных верховных прав на Империю. Иными словами, Германскому императору недвусмысленно дали понять, что он — ленник понтифика. «В пику» королю апостолик после своего торжественного вступления в должность установил отныне особый обряд собственной коронации — садился на трон с короной на голове в виде земного круга. В близких к папе кругах корона называлась «императорским украшением»[137].

В таких условиях Гогенштауфен искал союзника, которого с ним объединяют не только враги, но и сходство убеждений. Хотя Рим и французы негодовали на него, но в целом Фридрих II придерживался той же «грекофильской» политики, которую избрали еще Конрад III и Генрих IV, дружившие с Комнинами против норманнов и Рима. Фридрих II хотел сделать свою власть столь же полнокровной, как во времена святого Константина I Великого, святого Юстиниана I Великого и Карла Великого. Одним словом, желал такого же могущества, каким обладали ранее Византийские императоры[138].

Эта прямая политика не могла не провоцировать Римского епископа на ответные меры; и наоборот. В 1237 г. произошло неудачное столкновение ломбардцев, которых Фридрих II разгромил и безжалостно наказал. Для понтифика это был очевидный сигнал тому, что может ожидать его. Следующим этапом стали приготовления к свадьбе Энцио, незаконнорожденного сына Фридриха II, на Сардинии с девушкой из аристократической семьи и назначения его королем этого острова, который относился к папским владениям. Накал страстей дошел до того, что король называл Римского епископа не иначе как «развратником, помазанным елеем скверны», а тот в ответ объявил Гогенштауфена «зверем Апокалипсиса». Папские агенты разъезжали по Германии и Италии, подталкивая к выступлению против короля. А Фридрих тем временем вел тайные переговоры с кардиналами, чтобы вообще лишить Григория IX папского сана[139].

В 1239 г. Фридрих II вновь был отлучен от Церкви и объявлен врагом всех христиан. В ответ он дошел до Рима и окружил город своими войсками. Не выдержав этого зрелища, папа скончался. Новый папа Иннокентий IV (1243–1254), 48-летний энергичный и властолюбивый генуэзец, потратил громадные суммы денег для того, чтобы свергнуть могучего Гогенштауфена. Дошло до того, что в 1244 г. понтифик объявил крестовый поход против Гогенштауфена, что привело к открытым военным действиям, продолжавшимся до смерти короля в 1250 г.[140] Примечательно, что кончина императора вызвала совершенно неадекватную с точки зрения морали реакцию Римского престола. Иннокентий IV, живший в изгнании в Лионе, обратился к пастве со следующими словами: «Да возрадуются Небеса! Да наполнится весельем земля, ибо с падением тирана Господь Всемогущий сменил бури и грозы, которые посылал на ваши головы, на ласковый ветерок и питающий влагой дождь»[141].

Для нас изложение этих событий интересно еще и тем, что позволяет иллюстрировать довольно очевидный факт: в лице Фридриха II и св. Иоанна III встретились два «империалиста», мыслящие христианскую цивилизацию только в форме Священной Римской империи, власть над которой, включая, разумеется, главенство в церковном управлении Кафолической Церкви, принадлежит исключительно Римскому императору. Теоретически для этого нужно было «всего-навсего» вернуть настоящему хозяину — Византийскому императору Константинополь, урезонить Римского папу и соединить две половины в одно целое. Конечно, на заключительной стадии потенциально должен был возникнуть вопрос о том, кто именно вправе претендовать на титул Римского императора — Никейский царь или Германский король. В частности, обещая вернуть грекам их Константинополь, он тут же выставлял условие — чтобы св. Иоанн III Ватац признал себя его вассалом. Но до этого было еще далеко, а пока никаких противоречий Фридрих II и св. Иоанн III Ватац между собой не замечали.

Зато отныне любая попытка Запада помочь Латинской империи в ущерб Никеи натыкалась на противодействие Германского короля. Отчаявшись в одиночку справиться с бедами, в 1238 г. Балдуин II явился во Францию и, заложив Терновый венец Христа Французскому королю Людовику Х Святому (1226–1270), а также заняв у того некоторую сумму денег, набрал значительное войско. Однако Фридрих II Гогенштауфен просто запретил армии Балдуина II проход через свои земли[142].

Дезорганизующую политику Римской кафедры вскоре почувствовали на себе и пилигримы Леванта, положение которых стало отчаянным. Роберт, латинский патриарх Иерусалима, отчаянно взывал к западным государям. Но на его призыв, поддержанный папой, откликнулись лишь некоторые знатные персоны Европы. Граф Тибо IV Шампанский (1225–1253) и брат Английского короля Генриха III (1216–1272) принц Ричард Корнуоллский (1227–1272) в 1239 и 1241 гг. организовали две небольших экспедиции, объединив отряды своих баронов — так называемый Крестовый поход баронов. Они имели некоторый успех: захватили Галилею и укрепили Аскалон. Но это были уже последние успехи крестоносного движения. Скооперировавшись с папой и латинянами Леванта, они вступили в конфронтацию с Германской империей, переставшей им помогать, и теперь всецело зависели от рыцарских орденов, мощь которых также шла на убыль[143].

Пока европейцы воевали друг с другом, на Востоке появились новые лидеры. В начале 1240-х годов первенство получил старший сын аль-Камиля аль-Салих Айюбид, султан Египта, вступивший в союз с хорезмийцами. Летом 1244 г. отряды Берке-хана, включавшие в себя множество степных наемников, были наняты им для нападения на Иерусалим. Штурм был внезапным и жестоким. Хорезмийцы не щадили никого из христиан, умерщвляя несчастных прямо у порога Гроба Господня. Пилигримы, заключив союз с эмиром Дамаска, попытались отомстить хорезмийцам. Была собрана значительная армия, которая включала в себя 1 тысячу рыцарей и 6 тысяч тяжеловооруженной пехоты, а также 4 тысячи сирийских всадников. Возглавлял армию крестоносцев и их союзников граф Яффы и Аскалона Готье IV де Бриенн (1205–1246). Им противостояли 10 тысяч хорезмийских всадников и 6 тысяч мамелюков из Египта. Возглавлял эти ударные части Бейбарс (1223–1277), командующий египетскими войсками, будущий султан Египта[144].

Осенью 1244 г. на Гадарской равнине, у деревни Ла-Форби, состоялась историческая битва, которая закончилась очередным разгромом крестоносцев. Полегло несколько тысяч рыцарей из числа тамплиеров, иоаннитов, рыцарей из Антиохии, Кипра и Германии. Достаточно сказать, что из 44 рыцарей Тевтонского ордена в живых осталось лишь трое[145]. Погиб Великий магистр тамплиеров Арман де Перигор (1232–1244) и архиепископ Тира. В плен попали магистр ордена госпитальеров, коннетабль Триполи и 600 французских рыцарей, из всех орденских пилигримов спаслось только 33 тамплиера и 26 госпитальеров. Это поражение практически уничтожило военные силы Леванта. От немедленного уничтожения Латинскую Палестину спасло лишь то, что ас-Салих Айюбид Египетский был вынужден отвлечься на войну со своим дядей ас-Салихом Исмаилом Дамаским[146].

Но это уже мало волновало великого германца. В том же 1244 г. Гогенштауфен сосватал за овдовевшего св. Иоанна III свою побочную дочь Анну и активно поддерживал зятя, отступившись от Латинской империи в тот самый момент, когда помощь ей была крайне необходима. Своим союзом с Никейским императором Гогенштауфен не оставлял «Новой Франции» в Константинополе никаких шансов. Справедливо отмечают, что к моменту его смерти, наступившей в 1250 г., участь Латинской империи уже была предрешена[147].

На Лионском соборе 1245 г. Германский король был отлучен (в четвертый раз!) от Римской церкви. Опасаясь, что Собор германских епископов не поддержит инициативу Римской курии, папа Иннокентий IV написал, что избрал соборную форму исключительно для придания атмосферы торжественности акту отлучения. Хотя, к слову сказать, данное событие было вопиюще беспрецедентным в истории Западной империи: отлучали от Церкви не «рядового» короля, а действующего императора. Например, Генрих IV, вечный враг папы Григория Гильдебранда, не являлся на момент унижения в Каноссе императором, а лишь собирался им стать. И вот теперь понтифик решился на небывалый поступок. Впрочем, Фридриху II вменили в вину многое: нерадение о делах веры, нечестивый союз с мусульманами и «греческими раскольниками» (откровенный намек на императора св. Иоанна III Ватаца), личное аморальное поведение, несоблюдение клятв и обещаний. Ввиду необычности предмета обсуждения, вплоть до последнего заседания Собора, которое состоялось 17 июля 1245 г., многие его участники надеялись на мирный исход, чего, впрочем, не произошло[148].

Фридрих II ничуть не смутился этим и написал св. Иоанну III Ватацу: «Так называемый папа за наши отношения и любовь к ним, христианнейшим и самым благочестивым образом расположенным к Христовой вере, возбудил против нас свой необузданный язык, называя благочестивейших греков, от которых христианская вера распространилась до крайних пределов Вселенной, нечестивейшими и православных еретиками». Горячий поклонник византийского «цезаропапизма», безусловно убежденный в праве (обязанности) монарха выступать в качестве блюстителя веры и главы церковного управления, он высказывал в адрес Римского папы следующие слова: «Все мы, земные короли и князья, особенно ревнители православной (orthodoxe) религии и веры, питаем вражду к епископам и внутреннюю оппозицию к главным предстоятелям Церкви. О, счастливая Азия! О, счастливые государства Востока! Они не боятся оружия подданных и не страшатся вмешательства пап»[149].

Другому государю — Английскому королю Генриху III Гогенштауфен писал не менее резкие строки: «Римская церковь опять воспылала горячей алчностью и охвачена столь очевидной жадностью, что, не довольствуясь церковными владениями, не стесняется отбирать у императоров, королей и князей мира сего их наследственную собственность и обложить ее налогами. Я уже не говорю о симонии, о различных и с начала времен неслыханных вымогательствах, беспрерывно осуществляемых курией и папой против духовных особ, о явных и тайных ростовщиках, притесняющих весь мир. Словами слаще меда и глаже масла ненасытные кровопийцы постоянно толкуют, будто Римская курия — наша мать и кормилица, хотя она есть корень и начало всех зол»[150].

Его ненависть к Риму была такова, что Фридрих II искренне обиделся, когда узнал о посольстве, направленном св. Иоанном III к папе. Они откровенно помогали друг другу: император — деньгами, король — вооруженными силами и дипломатией. Германец мечтал закрепиться в Италии и искренне радовался, когда узнал о том, что Никейский император захватил наконец-то Родос[151].

Как раз закончил свой земной путь деспот Фессалоники Иоанн, тихий и благочестивый человек, и его брат Димитрий направил к св. Иоанну III Ватацу послов с просьбой закрепить за ним вдовствующий трон. Он получил просимое, но недолго пользовался властью. Вскоре от своих тайных агентов император узнал, что тот вовсе не собирается выполнять условия договора с Никеей. Кроме того, своим беспутным образом жизни Димитрий создал внутри города мощную оппозицию, решившую организовать заговор. Фессалоникийский деспотат уже давно не играл никакой самостоятельной роли, и его судьба была фактически предрешена. Ватац не стал мешать заговорщикам, о которых ему донесли, и даже немного приободрил их, пообещав свою помощь и поддержку. Осенью 1246 г. со своей армией император двинулся на Фессалоники и без труда овладел ей, лишив Димитрия титула «деспот», но сохранив ему жизнь и не ослепив, как того просили некоторые придворные. Вскоре Димитрий заболел, принял постриг и скончался. Новым наместником Фессалоники был поставлен Андроник Палеолог Комнин — опытный управленец и мужественный воин. А в 1247 г. св. Иоанн III овладел Визией и Цурулом[152]. Фессалоникийское, а ранее Эпирское царство перестало существовать, и слепой Феодор Ангел Комнин Дука, бывший царь Эпира, теперь являлся лишь правителем областей Водины, Старидола и Стровоса[153].

Продвигаясь по западным областям с войском, император узнал о кончине Болгарского царя Коломана и воцарении сына Асеня от последнего брака с Эпирской царевной Михаила II (1246–1256), совсем еще маленького мальчика. В планы царя не входила война с Болгарией, с другой стороны — совершенно неправильно было бы не использовать внутренний кризис сильного противника себе на пользу. Разослав своих дипломатических агентов, св. Иоанн III вскоре получил то, чего хотел.

В ноябре 1246 г. вся Македония практически без потерь досталась византийцам, а многие области Болгарского царства в единодушном порыве пожелали признать над собой власть сильного правителя, сын которого Феодор Ласкарис к тому же приходился родственником по жене царственной семье Асеней. Эти договоренности облекли в письменную форму, и границы Никейского царства расширились за счет Родопа, Стенимаха, Ценены, Стумпиона, Хотовоса, Велевудия, Скопиа и Просака. А Болгарское царство потеряло почти треть своей территории[154].

В 1247 г. св. Иоанн III Ватац вернулся во Фракию и присоединил к Никейской империи несколько фракийских городов, принадлежавших Латинской империи. Теперь св. Иоанн Ватац стал во главе всего греческого мира. За исключением Константинополя, Средней Греции и Пелопоннеса, Византийская империя была практически восстановлена в прежних размерах[155].

Силы св. Иоанна Ватаца были теперь таковы, что он без труда мог позволить себе войну на два фронта. Когда в 1248 г. генуэзцы захватили Родос, он тут же направил морскую экспедицию, вернувшую в 1250 г. остров под власть Никейского царя. Французских рыцарей, помогавших на Родосе генуэзцам, конечно, перебили, но благоразумный царь не стал портить отношения со своими традиционными союзниками, с которыми обошлись весьма снисходительно. Даже смерть Фридриха II не нанесла ущерба Никее, находившейся на подъеме[156].

Глава 3. 6-й Крестовый поход и смерть императора

Как уже указывалось выше, после страшного поражения в 1244 г. положение дел латинян Леванта стало совершенно отчаянным. Но тут к ним на помощь пришел один из по-настоящему великих государей Запада — Французский король Людовик IX Святой, задумавший организовать 6-й Крестовый поход. Светловолосый и худощавый, чрезвычайно обходительный человек, он часто болел, порой довольно опасно.

В декабре 1244 г., находясь в Париже, король внезапно сильно занемог и, прося помощи у Бога, дал обет крестоносца Парижскому епископу Гийому Овернскому. Получив внезапное исцеление, Людовик Святой не посмел нарушить своей клятвы и горячо взялся за дело, с точностью педанта начав организацию крестоносной экспедиции. Как говорят, общая сумма расходов на Крестовый поход составила около 250 тысяч ливров — гигантские по тем временам средства. Четыре года шли приготовления, было учтено, казалось, все.

Напрасно Фридрих II пытался предложить свои услуги и возглавить этот Крестовый поход. Как отлученный от Римской церкви, король не имел права принять участие в данной экспедиции. Выяснилось, что Английский король также не был намерен участвовать в Крестовом походе. Британское священство было крайне недовольно поборами Рима и тем, что епископские кафедры на острове занимают итальянцы, ставленники понтифика[157].

12 июня 1248 г. папский легат, кардинал Тускулума Эд де Шатору вручил в Сен-Дени королю посох и суму, а также Орифламму — священное знамя Франции. В Париже Людовик босиком прошел до Нотр-Дам де Пари, отстоял мессу и простился с парижанами. В августе того же года он отправился из Эт-Морта на Кипр с весьма внушительной армией, которую перевозили из Марселя венецианцы, весьма неодобрительно относившиеся к этому походу из-за неизбежных потерь в торговле. С королем отправилась в поход его супруга королева Маргарита Прованская (1234–1270), братья — графы Роберт д’Артуа (1237–1249) и Карл Анжуйский (1227–1285), герцог Гюг IV Бургундский (1218–1272), Гюг X де Лузиньян (1219–1270), граф де Ла Марш, 25-летний Жан де Жуанвиль, сенешаль Шампани и множество других аристократов. Прибыли добровольцы из Германии, Норвегии и Шотландии, а также из Англии. Их привел Уильям II, граф Солсбери по прозвищу Длинный меч. В сентябре все войска собрались на Кипре. В их рядах состояло 20 тысяч солдат, из них 2,5 тысячи рыцарей и 5 тысяч лучников и арбалетчиков[158].