Трапезундская империя и Западноевропейские государства в XIII–XV вв.

Глава IV.

Трапезундская империя и папство

Трапезундская империя стала известна Риму с момента ее образования, с того времени, когда Великие Комнины состояли в союзе с Латинской империей и получали поддержку от императора Генриха I[713]. Тем не менее первые свидетельства о прямых связях относятся к более позднему времени.

А. Брайер выделяет 4 основные причины, вследствие которых папы должны были войти в контакт с трапезундскими императорами: 1) выгоды географического положения Трапезунда для католической пропаганды в Персии, Грузии и на Ближнем Востоке, подчиненном после 1258 г. монголам; 2) необходимость церковного обслуживания большой итальянской торговли; 3) значительность роли Трапезунда при заключении унии 1439 г.; 4) понимание того, что Трапезундская империя — потенциальный союзник Рима в подготовке антитурецкого похода[714]. Однако эти факторы действовали в разное время и с разной силой. Следует учесть одно обстоятельство принципиальной важности: папы постоянно пытались воздействовать на всю греческую, и в частности трапезундскую, церковь, чтобы добиться принятия ею католического вероучения, включив ее в орбиту папской политики на Востоке. Это общее направление то выступало открыто на первый план, то выражалось в виде идеального пожелания, отеческого наставления тому или иному императору.

Мы полагаем, что имеются основания датировать начало прямых контактов пап с Великими Комнинами не позже чем серединой XIII в. Однако с особой остротой вопрос об отношении Трапезунда к папству и латинскому вероучению встал в период заключения Лионской унии (1274)[715]. Византийский император Михаил VIII решился на этот шаг ради устранения прямой угрозы своему государству с Запада, где складывалась сильная анти-византийская коалиция во главе с королем Сицилии и Южной Италии, графом Прованса Карлом Анжуйским, папским вассалом[716]. Уния вызвала сильную оппозицию как в самой Византии, так и в других греческих государствах. Вспыхнула ожесточенная борьба, в ходе которой Михаил Палеолог прибегал к кровавым репрессиям против врагов унии внутри империи и стремился обеспечить ее признание во всех областях греческого Востока. Когда Михаил VIII на Влахернском соборе в апреле. 1277 г. торжественно заявил о принятии латинского символа веры и догмата о папском примате, отношения в Византийской империи предельно обострились, и Трапезунд стал одним из центров иммиграции противников унии[717]. В отличие от Византии Трапезунд в тот момент нс был непосредственно заинтересован в союзе с папством: ему не грозило нападение с Запада, не требовалось еще помощи последнего в борьбе с турками, как в XV в.; выгоды итальянской торговли пока не ощущались, а сами фактории Двух республик еще не были основаны. Уния никогда не была популярной и среди народных масс: всякое изменение канонов, традиций, обрядовой стороны культа в византийском мире грозило вызвать такую бурю негодования, что церковь могла потерять свое влияние на ортодоксальных прихожан и эффективность ее воздействия на угнетенные классы резко бы снизилась[718]. Политическая ситуация, борьба за гегемонию в византийском мире, слабость связей с католическими державами в тот период, анти-униатские настроения практически всех слоев населения империи подводили правящие других государства и церкви к решительному противодействию унии. Показательно, что в 1274 г. ни один из епископов Трапезундской империи не подписал протокола Константинопольского собора, утверждавшего условия унии[719].

Основным источником, проливающим свет на связь этих событий с Трапезундом, является отчет протонотария Огерия о переговорах Михаила VIII с папскими послами, прибывшими в Константинополь, вероятно, весной 1278 т.[720]. В это время папа Николай III (1277–1280) стал проводить более жесткий курс на безусловное исполнение унии византийской стороной, вплоть до установления полного единства в литургии византийской и католической церквей и признания всех положений католической догматики[721]. С этой целью уже в начале 1278 г. в Константинополь прибыли папские послы Марко и Марчето. Во время переговоров с ними Михаил VIII указывал на сложности в исполнении всех условий унии, ссылался на козни ее противников. Михаил жаловался, что неверные (противники унии) отправились к трапезундскому правителю, правнуку Алексея, основателя Трапезундокого государства, и объявили, что они готовы примкнуть к нему, если он назовется императором, так как Михаил VIII стал еретиком и подчинился папе. Известно, что трапезундский правитель с момента образования империи на Понте именовался василевсом, хотя в XIII в. он не признавался таковым Никеей, а затем и Византией[722]. С целью оправдания перед папой Михаил VIII стремился переложить часть вины на «похитителя» прав византийской короны. В Отчете Огерия вопреки тому, что мы знаем об употреблении титула василевса в Трапезунде, сказано: местный правитель «провозгласил себя императором и был коронован и облачился в одеяния, подобающие императорскому сану, и установил придворных, и стал почитаться как император»[723]. Если принять датировку Лёнертца, в это время в Трапезунде правил Георгий. Он занимал трон с 1266 г., т. е. уже 12 лет. Не запоздалой ли тогда была коронация?

Правление Георгия — особая страница в истории Трапезундской империи[724]. Империя признала вассальную зависимость от ильханов. Следствием этого было некоторое сокращение прерогатив трапезундского василевса. В частности, не чеканилась серебряная монета с именем Георгия. По предположению М. Куршанскиса, чеканка серебра была монополизирована ильханами[725]. На немногочисленных медных монетах Георгия иногда встречается титул «деспот», а не василевс, как было до и после его правления. Хотя Куршанскис не усматривает в этом возможности прекращения титулования трапезундских правителей императорами[726], мы считаем это в 1266–1278 гг. вероятным. В ином случае повторная коронация Георгия не оправдана: до 1282 г. трапезундские императоры носили титул, как и византийские государи, — «во Христе Боге верный император и самодержец ромеев»[727]. Только после коронации Георгия Михаил VIII начал активно воздействовать на трапезундский двор, чтобы добиться отмены императорского титулования Великого Комнина. Спор закончился в 1282 г. известным компромиссом, когда новый василевс Иоанн II переменил форму титула[728].

Итак, в 1278 г. Георгий принял титул императора. Вероятно, это было отрицательно расценено ильханом Абакой и привело к устранению Георгия в 1280 г. при содействии оппозиционной трапезундской группировки. Однако изменение политического курса после пленения Георгия в горах близ Тавриза не отразилось на общем антиуниатском настроении в Трапезунде. Союз с Византией — династический и политический — стал возможен лишь в 1282 г., после провала унии.

Но правомерен вопрос: если Трапезунд являлся одним из центров движения антиуниатов, поддерживал ли он связи с таким же центром на Балканах? Некоторые исследователи отвечали на него утвердительно[729], но в источниках прямых указаний на это нет. Огерий просто отметил, что в Трапезунде были враги унии, не уточняя, что они прибыли из Эпира или Неопатр. Думается, большое расстояние и трудности сообщения препятствовали быстрому сколачиванию устойчивого союза, хотя возможность отдельных переговоров не исключена. Важнее, что каждая из оппозиционных сил хотела выступать в роли гегемона антиуниатского движения, а их вожди претендовали на византийский престол. Очевидно, основные переговоры с трапезундским правительством о союзе против Михаила VIII вели выходцы из Константинополя: им было выгодно возродить древний царский род Комнинов на византийском престоле, сместив с него узурпатора. У Огерия также вслед за рассказом о посольстве антиуниатов в Трапезунд идет перечисление врагов унии, родственников Михаила VIII в Константинополе[730].

Но кто же латинские противники унии, содействовавшие антиуниатам в Трапезунде?[731] Только что обосновавшиеся там генуэзцы?[732] Мало вероятно: их колония на Понте в то время едва начала оформляться; они лишь недавно получили доступ в Черное море по Нимфейскому договору с тем же Михаилом VIII и не захотели бы рисковать своими привилегиями. С середины XIII в. активную роль в подготовке похода против Византии играл Карл I Анжуйский, заключивший союз е врагами унии на Балканах. Карл стремился сколотить большую коалицию. Еще в 1266 и 1267 гг. он дал особые поручения провансальским купцам к трапезундскому императору[733]. Д. Джеанакоплос писал об участии Трапезунда в коалиции Карла[734]. Мы бы сказали осторожнее: возможно, имели место попытки вовлечь в нее Трапезундскую империю. Однако вряд ли трапезундские правители пошли бы на удовлетворение домогательств Карла реставрировать Латинскую империю на Босфоре. Политика трапезундского государя ограничилась чисто политическим демаршем: коронацией и приемом беглых антиуниатов. Однако эти события наряду с усилением миссионерства на Востоке во второй половине XIII в. могли привлечь внимание пап к Понту. Поощряя миссионерскую деятельность католических орденов, Николай IV 3 сентября 1288 г. дал широкие привилегии братьям-проповедникам[735], а немного позднее, 13 августа 1291 г., направил специальные письма ряду восточных правителей, рекомендуя им двух миноритов — папского пенитенциария Гульельмо ди Кьери и Маттео да Кьети[736]. В числе адресатов был и трапезундский император. Помимо рекомендательной грамоты ильхану Аргуну[737], царю Киликийской Армении, правителям Грузии, трапезундскому и византийскому императорам были направлены особые послания[738]. Их призывали присоединиться к крестовому походу, провозглашенному после падения Акры. Все письма имели стандартную форму, но для нас важно отметить, что среди них — первые известные и сохранившиеся послания непосредственно в Трапезунд. Примечательно, что с самого начала папы признают за правителем Трапезунда императорский титул. Очевидна и роль Трапезунда как «ворот» для миссионерской активности в Азии. Но та цель, которая ставилась папами в 1291 г., — обеспечить военную помощь крестоносцам на Востоке — осталась неосуществленной.

Широко известны и письма Иоанна XXII императору Алексею II 1329 г., в которых папа, вновь возвращаясь к вопросу об установлении единства церкви, рекомендовал попечению Великого Комнина епископа Дехигергана Бернардо ди Гардиоло вместе с братьями-проповедниками (доминиканцами) и миноритами, а затем — епископа Тавриза Гульельмо ди Чиньи[739]. В издании Ваддинга частично приведено еще одно письмо Иоанна XXII от 15 октября 1321 г., в котором папа вновь призывал к единству церкви. Письмо также служило рекомендацией миноритам[740]. Заметим, что в письмах 1291 и 1329 гг. трапезундский император не назван по имени, а в письме 1321 г. сказано: ас Manuelî de Trapesunda (Мануил — вместо Алексея II). Письма стереотипны по форме и содержанию: одно из них могло служить образцом для других, в основном все они рекомендательные. Но так как францисканцев посылали на Восток через Трапезунд гораздо чаще, то и число рекомендаций должно было быть больше, чем сохранилось. Стандартные документы переписывались без особых изменений. Это подтверждается и наблюдением Ваддинга, который заметил о письме 1321 г.: ut in litteris Innocentii IV ad Bulgares missis anno MCCXLV (т. e. оно написано таким же образом, как и послание Иннокентия IV болгарам 1245 г.)[741]. Между тем 1245 г. приходится на царствование Мануила I в Трапезунде, упомянутого в папской грамоте 1321 г. Можно предполагать, что в 1245 г. «роме болгар письмо аналогичного содержания было направлено и в Трапезунд, заложив основы традиции, использованной и при составлении письма 1321 г. Установление связей Трапезунда с папством в середине XIII в. объяснимо, ибо именно в эти годы укрепилась монгольская держава ильханов, привлекавшая особое внимание пап как возможный союзник против Айюбидов[742]. Наиболее удобный путь к ее столице — Тавризу лежал через Трапезунд, признававший сюзеренитет ильханов. Начало интенсивной миссионерской деятельности так называемых нищенствующих орденов на востоке Малой Азии приходится на это время. Ей способствовал папа Иннокентий IV (1243–1254)[743]. 21/III 1245 г. он издал буллу «Cum hora undecima», содержавшую привилегий и рекомендации миноритам, отправлявшимся на Восток[744]. Почти одновременно, 25/ІII, было составлено папское послание «Cum simus super», обращенное к епископату христианских церквей Востока, призывающее его прибыть на I Лионский собор, где предполагалось торжественно провозгласить унию на основе признания папского примата[745]. Одним из адресатов посланий, видимо, был и трапезундский император, чьи владения в регистрационном формуляре были обозначены как земли «греков». Это предположение подкрепляется и формальным признаком: образцом писем 1245 г. и послания в Трапезунд 1321 г. была грамота к болгарскому царю Коломану от 21/III 1245 г.[746] В 1245 г. Иннокентий IV направил двух послов к Великому хану с предложениями присоединиться к совместной с христианами военной экспедиции против мусульман. Один из послов, Лоренцо Португал, возможно, направлялся через Трапезунд и мог получить письма к Мануилу I [747]. Другим таким лицом мог быть доминиканец Асцелин из Кремоны, который в 1245 г. должен был передать послание «Cum simus super» в Грузию. Его маршрут также пролегал через Трапезундскую империю[748].

Наблюдения над текстами грамот, которые писались по сходной форме, показывают их значение как подорожных для миссионеров. Способствуя деятельности последних, папство стремилось создать благоприятные условия для постепенного внедрения католического вероучения во владениях ильханов, сельджуков, Византии, Грузии, Трапезундской империи. Сам Трапезунд интересовал пап прежде всего как связующее звено в восточной политике. Проводниками ее выступали францисканский и доминиканский ордена. Их деятельность в Трапезунде уже рассматривалась в исследованиях Р. Лёнертца, Г. Маттеуччи, Ж. Ришара, Дж. Федальто, А. Брайера[749]. Это избавляет нас от необходимости подробно останавливаться на фактической стороне дела. Ограничимся выяснением основных положений.

Центрами и организующими началами миссионерских конгрегаций были их монастыри (conventi), вокруг которых группировались миссионеры in partibus infidelium, не имевшие постоянных резиденций. Отдельные миссионеры посещали Трапезунд гораздо раньше, чем он стал их опорным пунктом. Первое косвенное свидетельство о францисканском монастыре в городе относится к 1280 г.[750]. В 1292 г. упоминается уже «кустодия Трапезунда»— административная единица церковной организации миноритов[751]. В 1314 г. францисканский монастырь в Трапезунде становится центром организации миноритов в восточной части Малой Азии и на Понте[752]. Наконец, в 1320 г. образуется францисканский «Восточный викариат». В его составе было 3 кустодии — Константинопольская, Трапезундская и Тавризская[753]. А. Брайер совершенно справедливо сопоставляет время обоснования миноритов на Понте с устройством там генуэзской фактории[754], т. е. когда в городе сложилась латинская колония, которая охранялась императорскими пожалованиями и опиралась на собственные укрепления и вооруженные силы. Однако даты появления миноритов на Понте, на наш взгляд, указывают, что этот процесс в ряде случаев несколько опережал итальянскую колонизацию, облегчал ее успехи.

Несмотря на выгоды географического положения Трапезунда, он не стал резиденцией «Восточного викариата». Францисканцы избрали отдаленный, но более надежный центр — монастырь св. Франциска в Галате[755]. Бурные события, которыми богата трапезундская история в XIV в., не прекратили деятельности миноритов. С 20-х годов у них был монастырь, помимо Трапезунда, еще и в Амисе (Самсун)[756]. Минориты располагали ими и в 1358 г.[757], а в 1385–1390 гг. трапезундская кустодия имела уже три подчиненных ей монастыря — добавился conventus в Синопе[758].

«Общество братьев-пилигримов» (Ordo Peregrinatorum pro Christo) возникло как конгрегация доминиканского ордена в 1289–1290 гг. и получило свое окончательное оформление статутом 1312 г.[759]. Эта доминиканская организация основала на Востоке сначала 2, затем 4 монастыря, вокруг которых группировались многочисленные миссии в разных, часто труднодоступных уголках Ближнего Востока. Монастыри находились в Пере, Каффе, Трапезунде и на острове Хиос[760]. Монастырь в Трапезунде был основан вскоре после 1315 г. монахом из Орвьето Андреа делла Терца, прожившим в этом городе много лет и скончавшимся там в 1343 г.[761] Доминиканские миссии на Востоке были малочисленнее францисканских, однако их влияние на папскую политику подчас было весьма существенным. Характерно, что упомянутый делла Терца во время поездки на Запад был принят в Авиньоне папой Иоанном XXII. Вероятно, следствием этой миссии было письмо папы трапезундскому императору (1329)[762]. Папу заинтересовала деятельность далекой конгрегации, и он наделил ее членов различными (какими именно, мы не знаем) привилегиями. Признанием заслуг Андреа в Трапезунде было его назначение генеральным викарием (главой) всего общества.

Однако после смерти основателя, в период гражданской войны в Трапезунде, когда латинский квартал подвергся разгрому, доминиканский монастырь, вероятно, временно прекратил свое существование. Во всяком случае он не упоминается в 1358 г. в перечне «locis» ордена[763]. Он вновь появляется в документах 1363–1375 гг.[764], хотя это был период общего упадка деятельности доминиканцев на Востоке: в 1363 г. Магдебургский капитул ордена ликвидировал должность генерального викария на Востоке и передал монастыри в Пере, Каффе и Трапезунде в ведение церковной администрации провинции Греция[765]. Это решение фактически прекращало деятельность Общества. Оно было принято под давлением части доминиканских прелатов европейских провинций, опасавшихся значительного оттока молодых людей, послушников ордена, на Восток[766], где последние активно включались в торговые операции. Решение было повторено в 1365 г. Генеральным капитулом в Генуе с оговоркой о праве избрания братией монастырей своего приора, подлежавшего утверждению церковными властями провинции Греция и подчиненного им[767]. Видимо, еще до конца 1373 г. папство делает следующий шаг к автономизации миссий на Леванте, передав управление упомянутыми монастырями особому викарию генерального магистра генуэзцу Лукино ди Мари[768], а в 1375 г. ради активизации миссионерской деятельности на Востоке папа Григорий XI восстанавливает прежний порядок[769]. Реставрированное Общество состояло из двух элементов: постоянных монастырей в Пере, Каффе, Трапезунде и на Хиосе и нерегулярных миссий в Персии и Армении, ранее фактически отсутствовавших[770]. Со стороны папы предпринималась попытка укрепления позиций католической церкви на Востоке, когда возникли надежды на оживление торговых и политических связей с Персией, и Трапезунд вновь рассматривался как база для проникновения миссионеров на Ближний Восток. Однако после 1375 г. следы доминиканского монастыря в Трапезунде теряются. Правда, в 1390 г. трапезундским католическим епископом был доминиканец Александр, переведенный из Трапезунда в Каффу Бонифацием IX[771]. Деятельность францисканцев была более регулярной: из их числа назначалось большинство латинских епископов города[772]. Но в источниках нет каких-либо свидетельств воздействия католической пропаганды на население империи. Прослеживается лишь тесная их связь прежде всего с латинскими факториями на Понте.

Уже договор Алексея II с венецианцами (1319) обусловил право последних иметь свою церковь, священников и братию[773]; право венецианцев на собственную церковь зафиксировано также хрисовулами 1364 и 1367 гг.[774] Аналогичными правами располагали генуэзцы. Но в хрисовуле 1319 г. сказано, что венецианцы могли воздвигнуть храм и назначать клир по своему усмотрению, т. е. отдельно от генуэзцев. Оба квартала имели собственные храмы, тесно связанные с административной организацией факторий[775].

Начиная с 1344 г. есть регулярные сведения о латинских епископах в Трапезунде, которые были резидентами, а не архиереями «in partibus infidelium». Учреждение епископии — свидетельство важности кафедры и значительности числа католиков. Этот акт для Трапезунда объясняется наличием в империи итальянских торговых станций и деятельностью миссионерских конгрегаций, имевших здесь свои центры. Однако 1345 г. как время основания епископии[776] вряд ли подходящая дата: это период гражданской войны, общего упадка итальянской торговли. К тому же с середины 1345 по 1359 г. латинский епископ не присутствовал в Трапезунде. Напротив, период наибольшей торговой активности, параллельно с которой развивались и институты католической церкви, — 20–30-е годы XIV в. В 1333 г. была учреждена митрополия Воспоро (Керчь), что предопределило создание новой черноморской церковной провинции, в числе диоцезов которой был Трапезунд, вероятно, с этого времени ставший резиденцией католического епископа[777]. А епископ Антоний, переведенный 15 июля 1345 г. из Трапезунда в Галтеллину (Сардиния)[778], — первый известный нам латинский архиерей, но не первый латинский епископ в Трапезунде вообще. Его преемником стал ученый монах-кармелит Матфей из Кёльна. Получив назначение между июлем и сентябрем 1345 г., Матфей не смог отправиться в Трапезунд, и в период с 1345 по 1359 г. был лишь титулярным главой католической церкви в Трапезунде[779]. Испрашивая у папы дополнительные средства для поддержания «достоинства епископского сана», ввиду бедности, он добился от Климента VI во временное владение каноникат и пребенду в диоцезе Камбрэ, пока не получит в управление свою трапезундскую епископию, «находящуюся в странах Греции»[780]. Однако такая возможность Матфею не представилась, и он умер в Брюсселе в 1359 г.[781] Основным препятствием для отправки латинского епископа на Понт были отсутствие регулярной навигации венецианских и генуэзских галей в Трапезунд в этот период и общий упадок там латинских факторий. И следующий трапезундский латинский епископ, минорит Косьма, также не выполнял своих функций в Трапезунде, а был связан с церковной деятельностью в Северной Татарии (т. е. Золотой Орде)[782], в связи с чем в 1362 г. был назначен архиепископом в столицу Орды Сарай на Волге[783]. Однако положение, когда глава латинской епископии не присутствовал в своем диоцезе, не могло сохраняться дольше 60-х годов XIV в.: были заключены новые договоры трапезундского правительства с Венецией и Генуей и создались благоприятные условия для оживления торговли и экономической деятельности «латинян» на Понте. Примечательно, что затем, даже в период экономического кризиса в конце XIV в., латинские епископы, получавшие назначения в Трапезунд, обязывались находиться там[784].

Интересные сообщения о латинской епископии в Трапезунде содержатся среди документов ватиканского Archivio Segreto. Речь идет об учете сумм, которые выплачивали при своем назначении латинские епископы и прелаты, получавшие доход более 100 золотых флоринов в год. Этот налог «pro communibus servitiis» шел на нужды так называемой папской «Апостольской палаты» и коллегии кардиналов и исчислялся в размере трети годовых доходов. Минимальная сумма взноса (если от него не освобождали «по бедности») составляла 33 и Уз флорина[785]. Латинский епископ в Трапезунде уплатил в 1391 г. 66 ⅔ флорина[786]. Такая же сумма была внесена и в 1406 г. Казалось бы, это немного, учитывая, что максимальные взносы (например, архиепископов Руана, Тулузы, Кельна) равнялись 10–12 тыс. флоринов[787]. И все же более адекватно сравнение с латинскими епископами Черноморья, жившими на территориях с преимущественно некатолическим населением. Епископ крупнейшей латинской колонии— Каффы в 1387–1441 гг. платил лишь 60 флоринов[788]. Епископ Чембало в 1365–1386 гг. вовсе не облагался налогом «за бедностью», а в 1448 г. внес минимальную сумму[789]. Такое же положение было у епископа Солдайи (Сурожа) в 1393 и 1432 гг.[790] И лишь — сам латинский патриарх Константинополя платил, вступая в должность, высокий налог — 1150 флоринов[791]. Это сравнение показывает, что даже в конце XIV — начале XV в., когда латинская колония в Трапезунде испытывала хронический кризис, она оставалась крупнейшей по доходности резиденцией католического епископа на Черноморье. Правда, эта доходность достигалась за счет поступлений не от широких слоев местных жителей, а лишь от иностранных купцов и поселенцев; Именно поэтому абсолютная величина дохода и представляется нам значительной.

Связи с Трапезундской империей приобрели для папства особое значение с 30-х годов XV в., когда началась подготовка к вселенскому собору, на котором предполагалось восстановить единство церквей. Вероятно, уже в 1433 г. папа обратился с предложением об унии к трапезундскому императору[792]. В Константинополь был отправлен папский легат Кристофоро Гаратони. В ходе его переговоров с Иоанном VIII Палеологом было решено созвать собор в столице Византии[793]. Описывая этот успех, Евгений IV в своих посланиях «отцам» Базельского собора[794] и своему легату на нем отметил как значительное событие согласие «возлюбленнейшего во Христе сына, трапезундского императора и его многочисленных подданных» принять участие в организации предстоящей церковной ассамблеи[795]. Императорский титул восточного правителя, преувеличенные слухи о его богатстве и могуществе способствовали утверждению цели Евгения IV: доказать противникам свою возможность созвать подлинно вселенский собор и тем самым дискредитировать оппозицию в Базеле. Но интерес папы к участию Трапезунда в унии был вызван и более глубокими причинами: в империи имелась значительная латинская колония, латинская епископия, для которых вопрос об унии не был праздным. Принятие унии Трапезундской империей открывало новые возможности для расширения миссионерской деятельности в Персии и Малой Азии. Кроме того, папа не мог не знать о значительности места трапезундской митрополии в ряду православных церквей, на это папам указывали и сами византийские императоры[796].

В ответе (если признать его подлинным) на письма Евгения IV трапезундский император выражал согласие лично принять участие в работе собора и рассмотрении догматических вопросов[797].

В 1436 г. подготовка к собору уже шла полным ходом. На этот раз инициатором приглашения представителей всех православных церквей была Византия. Из Константинополя в Трапезунд и Ивирию отправился византийский дипломат латинофил Андроник Ягарис. Ему было поручено собрать к марту — апрелю 1437 г. в столице Византии их представителей на собор[798]. Может быть, в составе этого посольства был и Виссарион Никейский, написавший около 1436 г. свой Энкомий Трапезунду[799]. Вскоре в Константинополь прибыли трапезундский митрополит Дорофей и посол императора Макродука[800]. О принятых для созыва собора мерах узнали через своих послов и через папские буллы члены Базельского собора, также проявлявшие заинтересованность в переговорах с Константинопольским патриархатом и с трапезундской церковью, в частности[801].

Итак, совместные усилия византийской и папской дипломатии обеспечили участие трапезундских представителей в Ферраро-Флорентийском соборе. Но чем объяснялась заинтересованность самого Трапезунда в заключении унии? Уже Я. Фальмерайер отметил, что Великие. Комнины, как и Палеологи, рассчитывали на помощь Запада в борьбе с турецкой угрозой[802]. Но в Трапезунде задача сопротивления османам еще не осознавалась как основная[803]. Более важным тогда было упрочение отношений трапезундской и византийской церквей. Первая заняла почетное и устойчивое положение в Константинопольском патриархате, но зато и втягивалась во все акции последнего[804]. Укрепление межгосударственных отношений Византийской и Трапезундской империй усиливало этот фактор. Недаром, как сообщает Сиропул, Иоанн VIII Палеолог, оценивая силы православных перед началом собора, на первое место поставил Трапезунд, затем — ивиров, черкесов, мингрелов, готов, русских, влахов, сербов, жителей островов, паству восточных патриархов, христиан Эфиопии[805].

Мы не будем останавливаться на ходе и результатах Ферраро-Флорентийского собора — они достаточно хорошо известны[806]. Рассмотрим лишь три основных вопроса: о месте трапезундских представителей на соборе, об их позиции в дискутируемых вопросах и о последствиях унии для Трапезунда[807].

Уже до начала собора митрополит трапезундский Дорофей, являясь locum tenens митрополита Кесарии, получил наиболее почетное место среди греческих митрополитов вселенского патриархата[808]. Это отмечено в греческих и латинских источниках с описания самого момента прибытия греков на собор[809]. В наиболее торжественных актах на соборе, в совете у императора и патриарха Дорофей трапезундский неоднократно возглавлял список греческого духовенства, уступая лишь митрополитам, представлявшим патриархов Антиохии, Александрии и Иерусалима[810]. Таким же было его место и при подписании соборного определения 1439 г.[811] В числе весьма немногих архиереев, которые должны были ехать из Феррары во Флоренцию вместе с императором, первым был назван Дорофей[812]. Трапезундский митрополит являлся основным кандидатом на патриарший престол (вместо умершего во время собора Иосифа II)[813].

Все это показывает, что теоретически трапезундский архиерей занимал на соборе весьма высокое положение. Однако он не стал видным деятелем ни одной из боровшихся там партий. После начала переговоров в Ферраре, когда дискуссии зашли в тупик, среди греческих епископов и у самого патриарха было намерение возвратиться в Константинополь, тем более, что распространялись слухи о предстоявшем весной походе войск султана на столицу. С целью склонить императора на свою сторону патриарх избрал ряд важнейших митрополитов во главе с трапезундским. Но Дорофей упорно отказывался принять участие в переговорах с императором, ссылаясь на подагру. После настоятельных просьб он уступил. Эта встреча вызвала гнев императора на «первенствующих архиереев» (κατά των πρώτων άρχιερέ ων)[814]. Затем трапезундский митрополит был участником секретных переговоров греческой и латинской комиссий, обсуждавших догмат об исхождении св. духа. Переговоры не дали положительных результатов[815], и 2 июня 1439 г. Иоанн VIII запросил мнения всех членов делегации о путях преодоления разногласий для скорейшего заключения унии. Дорофей трапезундский вновь сказался больным и не согласился на письменное голосование, несмотря на многочисленные просьбы императора и патриарха[816]. Однако в конце концов под их давлением Дорофей присоединился к мнению греческого большинства принять латинский символ веры[817], участвовал в диспуте четырех греческих архиереев с папой по различным вопросам вероучения[818], а также в составе почетного греческого посольства из 10 архиереев присутствовал при подписании акта папой[819]. Но трапезундский митрополит был категорически против предания анафеме отвергнувших унию, заявив: «Достаточно того, что свершилось дело, на которое, как я полагаю, не следовало бы нам соглашаться и в мыслях»[820]. Под большим нажимом со стороны императора он принял участие в совместной с латинянами панихиде по патриарху Иосифу II, состоявшейся в Венеции[821]. Впрочем, если мы имеем свидетельства явных и тайных подкупов греческих архиереев, зафиксированные в счетах папской Апостольской палаты, то прямых данных, изобличающих лично Дорофея, нигде не обнаружено. Все поведение трапезундского митрополита на соборе говорило о его нежелании принимать католические догматы при заключении унии. Его позиция ярко проявилась по возвращении греков в Константинополь, когда встал вопрос об избрании нового патриарха. Наиболее вероятным кандидатом после отказа архиепископа Ираклии стал Дорофей. Иоанн VIII обещал ему избрание, если тот заявит об одобрении заключенного союза церквей. С целью склонить Дорофея к этому Иоанн VIII отправил к нему великого протосинкелла и Георгия Дисипата. На их предложение трапезундский митрополит ответил: «Это соединение, достигнутое ныне, не представляется мне благим делом. Поэтому я не могу его стерпеть (στέργβιν)». Он сказал также, что вряд ли принял бы патриаршество, даже если бы византийская церковь находилась в мире, а при ее разделении для него это вовсе невозможно, хотя бы он и одобрил унию[822]. Такой ответ обеспечил избрание митрополиту Кизика Митрофану. Сиропул даже подозревал, что при церемонии избрания была применена подтасовка[823]. Митрополиты Трапезунда и Ираклии не явились на торжественную нотификацию и инвеституру патриарха[824]. Если первоначально трапезундский митрополит занимал уклончивую позицию по вопросу о заключении унии, позже он перешел к ее открытому порицанию — эволюция, характерная для значительной части греков, участников собора.

Однако помимо митрополитов Трапезунда и Керасунта (также подписавшего акт определения) во Флоренции находился и посол трапезундского василевса Иоанн Макродука[825]. На соборе он был окружен почетом. В документах он именуется первым из представителей стран христианского Востока (Трапезундской империи, Грузии и Валахии)[826]. Иоанну VIII удалось довольно легко склонить его к принятию основного догматического принципа унии — учения о filioque[827]. Голосуя «за», посол сказал, что принимает одобренное великой константинопольской церковью, наставницей церкви трапезундской. Он выразил надежду, что император утвердит деяние, совершенное греческими иереями, но не исключал при этом возможность иного мнения у Иоанна IV[828]. Подобное суждение было далеко от всяких богословских соображений и просто полагалось на авторитет компетентного большинства. Из него ясно, что посол не располагал строго определенными инструкциями и должен был действовать по обстоятельствам. Какую-то роль в выборе решения сыграли, видимо, и денежные субсидии, выделенные папской курией на нужды посольства. Правда, дошедшие до нас распоряжения об уплате говорят о незначительных суммах[829]. Макродука присутствовал на торжественном провозглашении унии[830]. Другой трапезундец, известный «философ» Амирутци[831], играл на соборе более значительную роль, выступая с первых же дней как откровенный латинофил[832]. Однако он не являлся официальным представителем, а был приглашен Иоанном VIII Палеологом в качестве богослова-«эксперта». Именно таким он и предстает на страницах «Воспоминаний» Сиропула[833]. Возможно, что вскоре после собора Амирутци склонился к противоположной позиции, выступив против filioque и папского примата[834]. В случае с Амирутци можно более определенно говорить о возможности прямого подкупа. Сохранился документ 1443 г., в котором отмечено возмещение папской курией 100 золотых флоринов епископу Корона Христофору, которые последний ранее уплатил по папскому распоряжению трапезундскому протонотарию Георгию «pro… subventione»[835].

В целом трапезундские представители на соборе пошли на заключение унии под внешним давлением. Но судьба унии в Трапезунде и Константинополе была сходной: она не была принята населением. В Трапезунде о ее реальном осуществлении ни власти, ни церковь не заботились. После заключения унии монах Вазелонского монастыря доказывал, что в имени Латинус зашифровано апокалиптическое «звериное» число 666 — символический знак Антихриста[836]. Но на самом соборе факт принятия унии Трапезундской империей рассматривался как победа папства, а затем и как одна из предпосылок успеха антиосманского похода[837].

Впрочем, симптоматично, что в самый момент переговоров об унии, в 1438 г., католический епископ Трапезунда, Григорий Корсанего, находился в Пере, а не в своем диоцезе[838]. Умер он также вдали от понтийских берегов, в небольшом миланском монастыре Сан Чебо в 1456 г.[839], все еще являясь титулярным трапезундским архиереем. Это указывает на новый рецидив абсентеизма предстоятелей католической церкви в Трапезунде в конце 30-х — 50-х годах XV в. Но если пребывание в Пере еще позволяло контролировать положение дел в относительно близком Трапезунде, то отъезд епископа в Италию (быть может, следствие падения Константинополя в 1453 г.) неминуемо вызывал кризис в управлении епархией.

В наибольшей мере внимание пап к Трапезунду было приковано, пожалуй, после падения Константинополя[840], когда государство Великих Комнинов пыталось возглавить антиосманскую коалицию в Малой Азии[841]. Папство и Венеция рассчитывали на этот непрочный союз, куда входили государство Ак-Коюнлу, Синоп, Кастамон, Караман, чтобы сплотить западные державы под знаменем нового крестового похода и обеспечить им поддержку в тылу Османской державы.

Призывы к обороне черноморского торгового пути поступали к папам из Генуи. В 1455 г. Каллисту III было направлено письмо Лигурийской республики, где отмечалось, что необходимо обратить серьезное внимание на район Понтийского моря, в котором расположены часто посещаемые итальянскими купцами важные города Трапезундской империи, а также Солдайя, Чембало, Амастра и, конечно, Каффа, по числу жителей и значимости не уступавшая Константинополю[842].

В сложной международной ситуации папы неоднократно прибегали к помощи миссионеров для переговоров с государями Востока. Так случилось и в середине 50-х гг. XV в., когда на политической сцене оказался некий минорит фра Лудовико да Болонья. Еще в 1431 г. он был назначен папой Евгением IV членом капитула, задачей которого было изучение способов «освобождения греков от еретических ошибок» и их защиты от «турецкой тирании». Затем длительное время Лудовико подвизался в латинском монастыре в Иерусалиме и в 1454 г. получил разрешение папы Николая V (1447–1455) отправиться в Эфиопию и Индию. Весной следующего года он прибыл в Рим, вероятно для получения инструкций. Новый папа, Каллист III, занимавшийся подготовкой антиосманского крестового похода, послал Лудовико в Эфиопию и Персию, чтобы заручиться помощью правителей этих стран. В 1457 г. Лудовико возвратился в Рим, после того как побывал в Персии[843]. Преемник Каллиста III, Пий II (1458–1464), зная о попытках союза между Узун Хасаном и правителем Синопа при посредничестве Иоанна IV Великого Комнина, в 1458 г. вторично отправляет Лудовико «к грекам, армянам, маронитам, вавилонянам, в Святую землю, Александрию, Грузию, Персию и Трапезунд», чтобы договориться о совместной борьбе против османов. Папской буллой Лудовико назначался главой всех западных христиан в Персии и Грузии[844]. Через 2 года Лудовико вернулся в Рим, привезя послов восточных государей и письма от них, а затем, с папского согласия, отправился в вояж по странам Европы, посетив Венецию, Флоренцию, Милан, Бургундию, Фландрию, Францию. В конечном счете «посольство» оказалось сборищем авантюристов и вымогателей, а ловкий шарлатан Лудовико, получив свой куш, бежал от папского гнева[845]. Миссия Лудовико завершилась, когда Трапезундской империи более не существовало. Надежды пап на помощь «восточной коалиции» и последней — на поддержку Запада были в равной степени тщетными, С другой стороны, то обстоятельство, что связи с Востоком стали делом рук ловких авантюристов, свидетельствовало о кризисе латинской миссии в Передней Азии. С самого начала посольство вызвало некоторую настороженность курии экстравагантностью своих членов, представших в почти маскарадных одеяниях, с неуспевшей зарасти у некоторых тонзурой на голове. Сомнения Пия II вызвало уже предложение послов выставить на Востоке рать в 120 тыс. человек. Папа с иронией заметил (намекая на незаурядный аппетит послов), что вся Европа с трудом бы прокормила такое воинство[846]. Не имея прямых доказательств подлога, Пий II, использовавший призывы восточных христиан о помощи на Мантуанском конгрессе (1459–1460), направил послов во Флоренцию, Милан, Бургундию и Францию для пропаганды крестового похода. Там Лудовико да Болонья скомпрометировал себя незаконным принятием титула латинского патриарха на Востоке и поразительным лихоимством. Посольство не добилось желаемых результатов, а поведение Лудовико вызвало гнев понтифика[847]. Но разоблачение не получило широкой огласки, и фактически Пий II сам дал возможность Лудовико бежать от законного наказания. Лишь когда он решился принять каноническое посвящение в Венеции в качестве патриарха, папа отдал приказ об его аресте. Предупрежденный дожем, Лудовико скрылся[848]. Минорит верно определил цели папской политики и хорошо знал международную обстановку на Востоке. Именно потому ему удалось вначале ввести в заблуждение папу, хотя его кардиналом был знавший ситуацию уроженец Трапезунда Виссарион Никейский. Возможно, именно «подлинность» трапезундского представителя Микьеля Алигьери[849] скрыла подделку от мгновенного разоблачения.

Сам Пий И, будучи человеком разносторонних дарований, писателем, поэтом, гуманистом, питал интерес к Понту не только как политик, но и как ученый, описав Трапезунд и область в своем историко-географическом трактате[850]. Его часть — De Asia — создавалась одновременно с доходом Мехмеда II на Трапезунд, о чем папа узнал от венецианцев, не преминув отметить горестное положение императора, который, по признанию папы, искал его поддержки[851]. Но после Мантуанского конгресса[852], где Пий II надеялся объединить ведущих государей Европы для борьбы против османской угрозы, он убедился в том, что идея нового крестового похода не привилась. Папе оставалось лишь объяснить причину бедствий трапезундского императора, и он нашел ее: христианскому государю не следовало отдавать в жены свою дочь за турецкого правителя (имелся в виду брак дочери Иоанна IV Феодоры и хана Белобаранной орды Узун Хасана): этим он ослабил свою веру[853]. Однако всего лишь год назад папа во время «посольства» Лудовико надеялся на восточную лигу против османов, в которой именно Узун Хасан играл значительную роль. Да и в дальнейшем Венеция с папского благословения пыталась блокироваться с Узун Хасаном, ставшим шахом Персии[854]. Несколько другой мотив звучит в письме Пия II к Мехмеду II уже после падения Трапезунда. Склоняя султана к принятию христианства и предостерегая от нападения на италийцев, папа замечал, что последние отличаются куда большим мужеством, чем жители Понта, которых легко победили еще Помпей и Цезарь: «Иная природа италийцев, другие силы, другая натура, другие души»[855].

И все же события похода 1461 г. и падение таких сильных крепостей, как Синоп и Трапезунд, произвели на папу большое впечатление, он не мог скрыть этого и в письме к султану: «…и показалось тебе, что это много, и мы утверждаем, что это не мало»[856]. Обращаясь в 1461 г. к французскому королю Людовику XI, Пий II вновь указывал на рост османской угрозы и значительность турецких завоеваний в Азии и Греции, на реальную опасность для Европы[857]. Но попытки использовать падение Трапезунда в целях организованного отпора туркам не находили отклика.

Таким образом, до начала XIV в. папы ограничивались общей пропагандой союза церквей, добивались от Великих Комнинов главным образом благоприятствования миссионерской католической деятельности на Востоке. Вероятно, трапезундские правители не препятствовали этому ни в пределах империи, ни в более широких масштабах. Не зря аль-Умари в первой половине XIV в. писал, что трапезундский император пользовался высоким уважением пап[858].

В дальнейшем, с организацией устойчивых итальянских факторий в Трапезунде, интерес к нему пап рос. В городе была учреждена католическая епископия, усилилась активность орденов францисканцев и доминиканцев.

В XV в., в ходе подготовки Флорентийского собора, Трапезунд находился в центре внимания пап, использовавших авторитет его церкви во вселенском патриархате и громкий императорский титул в борьбе с противниками папской власти в Европе. То, что Трапезунд пошел на заключение унии, объясняется более его связями с Византией, чем прямыми контактами с папами и выгодами от сближения с ними.

Наконец, в момент нарастания османской угрозы, в середине XV в., папы хотели видеть Трапезунд центром антитурецкой коалиции для обеспечения помощи западным государствам. Идея совместного крестового похода, которую лелеяли римские понтифики, оказалась бесплодной. Но это уже предмет следующей главы.

Глава V.

Связи Трапезундской империи с западноевропейскими государствами

Из-за географической удаленности и неразвитости экономических связей отношения Трапезундской империи со странами Запада (мы имеем в виду Францию, Англию, Бургундское герцогство, Флорентийскую республику и Кастилию) в XIII–XV вв. не могли быть регулярными. Но сам их факт уже довольно редкий феномен в истории международных отношений средневековья. Проявлявшиеся контакты были отражением всего переплетения сложных внешних связей Трапезундской империи, они были обусловлены выдающейся ролью транзитного пути через территорию империи.

Конкретные факты, рисующие историю связей Трапезундской империи с Западом, укладываются, как нам представляется, в рамки истории последних предприятий западноевропейских феодалов на Востоке, условно именуемых «поздними крестовыми походами» (The Later Crusades)[859]. В историографии делались попытки конкретного рассмотрения отношений Понтийского государства с той или иной страной Европы[860]. Сведения об отдельных эпизодах этих отношений приведены с большей или меньшей полнотой в монографиях, посвященных истории Трапезундской империи.

Наша цель заключается в ином — попытаться выяснить закономерности в комплексе, казалось бы, случайных событий и явлений, рассмотрев Трапезундскую империю на фоне крестоносных акций XIII–XV вв.

Тема «Трапезунд и Запад» начинается с основания Латинской империи, с того времени, когда последствия целой эпохи первых крестовых походов проявились особенно рельефно в отношении византийского мира. Эта тема имеет свой исторический и логический конец в середине XV в. — эпохе, когда папы в последний раз пытались возродить обветшалую идею священной войны и противопоставить латинский Запад растущему могуществу османской державы.

Едва образовавшись, Понтийское государство выступило с лозунгом реставрации Византийской империи[861]. Этот лозунг имманентно имел антилатинскую направленность. Неудивительно, что в трапезундских владениях находило прибежище покинувшее латинский Константинополь население[862]. Именно из-за боязни латинского завоевания так быстро перешли в руки Давида Комнина города Пафлагонии, учтенные договором о разделе Византии (Partitio Romaniae)[863] крестоносцами, а также Плусиада[864]. Развитие событий 1204–1205 гг. вело к противопоставлению интересов Латинской империи и Понтийского государства. Обстоятельства круто изменились с началом соперничества закрепившегося в Вифинии Феодора Ласкаря с Давидом Комнином[865]. Первое столкновение войск последнего с соперником произошло у Никомидии ранней осенью 1205 г. Авангард Давида под командованием Синадина был застигнут врасплох и потерпел поражение. Часть отряда была изрублена, часть — попала в плен[866]. Никомидия имела большое стратегическое значение для противников. Приобретя ее, Давид, по меткому замечанию В. Лорана, «соединил» бы два моря и отрезал Ласкарю подходы к Константинополю[867]. Эта маленькая, на первый взгляд, неудача имела большие последствия — Давид оказался в положении обороняющегося в Пафлагонии, где он опирался на сильные крепости — Амастриду и Ираклию, укрепленную в его правление,[868] Давид был отрезан от выходов к тем плодородным территориям, которые составляли естественную базу для реставрации Византии. Он оказался зажатым между Латинской империей, владениями Ласкаря и сельджуками. Связанный с Трапезундской империей лишь узкой прибрежной полосой и лишенный притока значительных людских ресурсов, Давид теперь не мог и мечтать о реализации своих первоначальных планов. Логическим признанием этого и свидетельством бедственного положения понтийского правителя было его обращение к врагу Феодора Ласкаря и, в силу этого, естественному союзнику — правителю (а с 20 августа 1206 г. — императору) Латинской империи Генриху за помощью. Союзные отношения были установлены до 23 августа 1206 г.[869].

Инициатором второго столкновения был Феодор Ласкарь, предпринявший в октябре — декабре 1206 г. поход в Пафлагонию[870]. Ласкарь успел переманить на свою сторону население пограничной Плусиады и подойти к Ираклии[871]. Для никейской армии поход был нелегок: пришлось переправляться через реку Сангарий, где был обращен в бегство небольшой заслон противника[872]. Давид осуществил ряд мер для обороны: завалив путь через горные проходы и поставив искусственные заграждения на дорогах, он укрепил часть своих войск на выгодных рубежах в горах, вооружив их метательным оружием[873]. Однако расчистив проходы, Ласкарь сумел преодолеть заграждения и сжечь заслоны. Никейцы проложили удобную дорогу. Отряд, оставленный Давидом в горах, не получил обещанной поддержки и был разгромлен, попав в ловушку[874]. Пополнив свою армию за счет пленных, Феодор Ласкарь приблизился к Ираклии, где за стенами скрывался его главный противник. Панегирик рисует обреченность осажденного, которого спасла лишь вовремя подоспевшая помощь латинян[875]. Впрочем, нельзя забывать, что Ираклия была сильной крепостью с большими запасами продовольствия, излишки которого Давид Комнин позже отправил в Константинополь. Да и в дальнейшем неоднократные подступы Ласкаря под стены Ираклии не имели успеха[876].

Итак, «франки» в конце 1206 г. выступили на помощь Давиду. Виллардуэн, ничего не зная о самом Давиде, отметил, что военные действия велись из-за нарушения Ласкарем условий перемирия[877]. Можно сопоставить изображение военных действий, данное с разных позиций Виллардуэном и Никитой Хониатом. Последний писал, что латиняне, заняв Никомидию, представляли угрозу для Феодора I, поставив его перед выбором: напасть на Ираклию или спешно отступить к Никомидии, навстречу «франкам». Ласкарь избрал последнее[878], так как захват Никомидии отрезал его от Никеи и Прусы. По Виллардуэну, в районе Никомидии действовал сенешаль Романии Тьерри де Лош[879]. Но западнее наносился и другой удар, нацеленный в глубь Никейской территории. Латиняне укрепились в г. Кизик и совершали набеги на владения Ласкаря[880]. Ласкарь, оставив осаду Ираклии, напал на латинский отряд, действовавший у Никомидии[881]. Но тот (вероятно, из-за малочисленности) не принял боя и отошел к Константинополю[882]. Ласкарь, видимо, не преследуя «франков», направился к Кизику и несколько раз пытался взять его штурмом. Борьба шла с большими потерями для сторон и приняла затяжной характер[883].

После того как Давид Комнин убедился, что крестоносцы могли оказать ему реальную помощь, он решил укрепить связи с ними. Никита Хониат сообщил, что Давид отправил в Константинополь латинянам суда, груженные засоленной свининой, благодаря за помощь войскам. Он желал также заключить с латинянами новый договор, признав свои земли зависимыми от латинян и прося их защищать его интересы в письменных соглашениях с Ласкарем[884]. Второй договор в отличие от первого устанавливал прямые отношения вассалитета. Но это распространялось не на всю территорию Понтийского государства, а лишь на владения Давида[885]. Установленный союз носил военно-политический характер и не имел религиозных последствий[886]. Латинская империя получила первого союзника в Малой Азии, при помощи которого можно было отвлекать силы Ласкаря и снабжать Константинополь продовольствием.

Военные последствия союза не заставили себя ждать: в самом конце 1206 г. или скорее в январе — марте 1207 г.[887], узнав, что Ласкарь ушел из Никеи в Прусу, латиняне и Давид начали совместное наступление на его территорию. Давид, переправившись через реку Сангарий, разгромил укрепленные пункты Ласкаря и вновь приобрел Плусиаду, взяв там заложников. Тогда же 300 латинских рыцарей наступали из Никомидии на Восток, но были застигнуты врасплох полководцем Ласкаря Андроником Гидом. Большая часть отряда погибла, а бежавшие попали в засаду и не могли сообщить о поражении Давиду[888]. Однако вскоре между Феодором I и императором Генрихом было заключено двухлетнее перемирие, в котором оговаривалась неприкосновенность владений Давида как вассала и союзника империи[889].

В 1208 г. сила и авторитет никейского правителя заметно возросли: 6 апреля 1208 г. его торжественно короновал как единовластного василевса патриарх Михаил IV Авториан[890]. Была одержана победа еще над одним греческим конкурентом — правителем Сампсона Саввой Асиденом[891]. Осенью 1208 г. собиратель греческих земель Феодор I опять попытался захватить Пафлагонию и обеспечить себе выход к Черному морю. Осажденный в Ираклии Давид вновь прибег к помощи союзников, находившихся в то время в Памфильском замке[892]. Император Генрих счел нападение на Давида нарушением перемирия и лично отправился в Константинополь, чтобы начать поход в Малую Азию[893]. В октябре 1208 г.[894], быстро переправившись через Босфор, войска Генриха стали продвигаться к востоку, чтобы отрезать Ласкарю путь к отступлению. Видимо, поход был так неожидан, что воины Ласкаря поспешно бежали, оставив осаду Ираклии. Анри де Валансьен писал, что в реках утонуло более 1000 человек. Всего четырех дней не хватило латинянам, чтобы, отрезав от столицы, пленить никейского императора[895]. Преследование было невозможно из-за разлива рек и начавшихся ранних холодов, да оно и не имело смысла: Ласкарь успел скрыться за стенами Никеи[896].

В дальнейших событиях трапезундско-никейского конфликта[897] Латинская империя уже не принимала участия. Если заключения П. И. Жаворонкова о двухгодичном перемирии Никеи и Латинской империи в конце 1212 г.[898] верны, то можно полагать, что прекращение поддержки Комнинов в Пафлагонии было известной компенсацией за уступки, сделанные тогда Феодором Ласкарем и закрепленные мирным соглашением 1214 г. Прекращение действия договора 1206 г. могло быть облегчено и тем, что он носил личный характер и не был пактом между Латинской и Трапезундской империями в целом. В конце 1212 г. Давида Комнина не стало[899]. Его смерть и подвела итоги первого союза понтийского правителя с западным государем. Этот союз, бесспорно, сыграл положительную роль в защите Пафлагонии в 1206–1212 гг. Но он не стал и не мог стать постоянно действующим фактором международной жизни того времени. Его конъюнктурный характер для обеих сторон был очевиден. Эти временные отношения не имели значительных исторических последствий. Однако традиция не была забыта. Во время VII крестового похода, когда французский король Людовик IX осаждал крепость Сайетту, к нему прибыли послы «великого государя глубинной (parfonde) Греции, который назывался Великим Комнином и государем Трафентези» с богатыми дарами и просили руки французской принцессы королевской крови. Тогда, в 1253 г., в Трапезунде правил Мануил I. Людовик IX ответил послам, что не привез с собой такой невесты, и рекомендовал Мануилу обратиться с этим предложением к императору Латинской империи Балдуину II (1228–1261), родственнику французского короля. Биограф Людовика IX сенешаль Шампани Жан де Жуанвиль добавляет: «И он это сделал, чтобы император заключил союз с таким богатым человеком против Ватаца, который тогда был императором греков»[900]. Из сочинения Жуанвиля видно, что посольство произвело большое впечатление на французов. Однако в Трапезунде не пожелали прислушаться к совету Людовика и не стали ссориться с Никеей из-за эфемерного латинского государства, союз с которым более не сулил никаких выгод[901]. Мануил I проводил активную внешнюю политику, присоединил Синоп. Возможно, он пытался заручиться помощью французского монарха для борьбы с остатками разгромленного в 1243 г. татарами Иконийского султаната, окружавшими Трапезунд. Но скорее большую роль играли соображения престижа, политические выгоды от брака.

Через 13 лет к трапезундскому императору обратился брат Людовика IX, король Сицилийского королевства и граф Прованса Карл I Анжуйский (1266–1285). Он дал рекомендательные письма двум марсельским купцам, один из которых отправлялся по своим делам к трапезундскому императору и «татарскому королю», а другой — только к трапезундскому императору. Предполагалось, что они имели особое поручение от Карла I, так как получили охранные грамоты ко всем правителям, через территории которых должны были проезжать[902]. Если допустить, что Карл I рассчитывал на помощь Трапезунда в готовившейся борьбе с Византией, то, возможно, шаги такого рода были рекомендованы Людовиком IX. Но нам представляется, что поездка купцов не имела четко выраженных политических целей. В 1266 г. Карл I только начал закрепляться в королевстве, полученном в 1265 г. в качестве папского лена. Ему еще предстояла двухлетняя борьба за трон, до битвы при Тальякоццо, когда было окончательно сломлено сопротивление Конрадина Гогенштауфена. В эти годы планы Карла I не могли простираться так далеко. Миссия двух купцов, вероятно, имела значение рекогносцировки. Внимание же к ней короля объяснимо в большей степени тем, что поездка могла заложить основы торговых связей Прованса с далеким Левантом в тот период, когда только открывались новые торговые пути на Восток через Трапезунд. Впрочем, провансальские купцы имели давние традиции связей с Понтом: уже в 1212 г. они плавали к Амису[903]. В основе посольства Карла I, на наш взгляд, лежали торговые интересы.

Политическое и географическое положение Трапезунда имело большое значение для всех стран, желавших поддерживать связи с державой ильханов. Определенный интерес к Восточному Средиземноморью проявляли с XII в. и английские короли. С середины XIII в. среди многих христианских государств Запада укореняется — представление о том, что могущественные татарские правители могут быть хорошими союзниками для борьбы с мусульманами — «неверными». Этому способствовали и сами посольства ильхана Аргуна на Запад. Одно из них, возглавленное несторианским монахом Раббаном Барсаумой, посетило в Бордо английского короля Эдуарда I (1272–1307) и вело с ним переговоры. Вскоре после этого в Европу отправилось от Аргуна еще одно посольство, под началом телохранителя хана генуэзца Бускарелли (1289–1290)[904]. Ответная миссия английского короля была ускорена трагическим событием в истории крестовых походов: в 1291 г. пала Акра, последняя крепость крестоносцев в Сирии. Посольство к Аргуну было поручено Жоффруа де Ленгли и эсквайру Никола де Шартру. Эдуард I стремился добиться от Аргуна военной поддержки в Палестине и Малой Азии[905]. Сохранились счета посольства, которое посетило Трапезунд и оставалось в городе, вероятно, около двух месяцев, до 21 июля 1292 г.[906] Мы ничего не знаем о переговорах Ленгли с трапезундским императором, в счетах это не отражено. Косвенным свидетельством определенных отношений было предоставление посольству императорского повара[907]. Помимо того, что в Трапезунде был пополнен запас продовольствия и необходимых для путешествия предметов, посольство узнало о сообщении с Персией и познакомилось с Понтийским государством. Это не прошло даром: в 1313 г. Эдуард II обратился к трапезундскому императору с просьбой предоставить епископу в татарских землях минориту Уильяму де Вилланова свободный проезд через трапезундские земли[908]. Почти через 100 лет такая же просьба была повторена Генрихом IV в отношении назначенного папой архиепископа Солдайи англичанина Джона Гринлоу[909]. Политика английских королей здесь смыкалась с политикой пап. В последнем случае, вероятно, речь шла об установлении контактов через Трапезунд с государством Тимура.

Ту же цель преследовало и испанское посольство Рюи Гонсалеса де Клавихо. В 1402 г. король Кастилии Генрих III отправил в Малую Азию миссию с поручением собрать сведения о народах Ближнего Востока и о выгодах связей с ними. Тамерлан торжественно принял представителей кастильского короля после Ангорской битвы, оказал им честь и отправил их назад вместе со своим послом, с грамотами и подарками[910]. Ответное посольство состояло из Рюи Гонсалеса Пелайо де Клавихо, родовитого испанского дворянина, магистра богословия Алфонсо Паэза де Санта Мария и королевского телохранителя Гомеса де Салазара, умершего в пути. И. И. Срезневский отмечал, что Генрих III, конечно, не упускал из виду своей постоянной цели: собирать сведения о всех местностях и народах и по возвращении посольства получать подробный отчет[911]. Этому поручению мы и обязаны появлением ценнейшего источника — Дневника путешествия ко двору Тимура в Самарканде, который, как полагают исследователи, принадлежит перу Клавихо[912]. В Дневнике имеется подробное описание Трапезундской империи, ее городов, обычаев населения, административного устройства и т. д. Поручение, данное королем, было выполнено блестяще. Дневник отличается большой достоверностью, сведения тщательно отобраны очевидцем. Послам кастильского монарха был оказан в Трапезунде торжественный прием, их посетили придворные чины во главе с протовестиарием[913]. Помимо Трапезунда по пути Клавихо знакомился с разными областями и городами империи. Его сочинение дало иностранному читателю наиболее точные сведения о государстве на Понте.

В отличие от Клавихо поездка в Трапезунд другого испанского путешественника Перо Тафура (1438) не имела официального характера[914]. Тем не менее Перо Тафур был принят императором Иоанном IV. В беседах с ним, правда, обсуждались в основном вопросы династических притязаний брата императора — Александра, жившего на Митилене и в Византии, где побывал Тафур. Вместе с тем испанец сообщил и о своем короле, который собирался воевать с «маврами»[915].

Итак, в основном политические контакты Трапезундской империи со странами Западной Европы до XV в. не носили постоянного характера и были связаны либо с транзитной торговлей, либо так или иначе с крестовыми походами. При этом основное направление крестовых походов было против мамлюкских султанов (Египет и Сирия) и лишь частично — против османов. Трапезунд был нужен и важен как прямой посредник в общении сначала с державой ильханов, затем с владениями Тамерлана, в которых видели самых могущественных потенциальных союзников делу крестовых походов. Но положение стало круто меняться с 30-х годов XV в. и особенно после битвы при Варне (1444), когда турецкая опасность начала осознаваться как первостепенная. Идея отвоевания «Святой Земли» трансформировалась постепенно в идею организации комплексного отпора турецкой угрозе, возникшей уже непосредственно для стран Центральной и Западной Европы, главным образом после падения Константинополя в 1453 г.[916] Но даже в 40-е годы идея организации похода в традиционном направлении не умерла[917]. В 1442 г. по поручению папы Евгения IV знатный и образованный сиенец Бельтрамо ди Миньянелло, побывавший во многих странах Востока, написал трактат о борьбе с неверными. Автор, следуя положениям, выдвинутым еще Марино Санудо Торселло, предлагал папе наложить интердикт на всю торговлю с мамлюкскими султанами и компенсировать коммерческие потери налаживанием торговли пряностями через Трапезунд. Такое направление коммерции, считал Миньянелло, потребовало бы меньших затрат и было бы сопряжено с меньшим риском, хотя дорога в Тавриз отнюдь не являлась безопасной[918]. Экономическая блокада Египта в середине XV в. была, конечно, чистой химерой. Но от идеи подготовки похода в этом направлении было трудно отказаться в силу глубокой исторической и религиозной традиции. Более реальными являлись планы организации коллективного отпора османам. В середине XV в. активными поборниками этой идеи выступали бургундские герцоги, чье государство находилось в апогее своего могущества[919]. Бургундский герцог Филипп III Добрый (1419–1467) был поборником крестовых походов на Восток. В 1421 г. он вместе с герцогом Бедфордом, регентом при малолетнем английском короле Генрихе VI, отправил на Восток Гильберта де Ланнуа с целью собирать сведения о силах египетского султана[920]; в 1431 г. с такой же миссией был послан конюший и советник бургундского герцога Бертрадон де ля Брокьер, побывавший в Константинополе, видевший там дочь трапезундского императора Алексея IV, жену Иоанна VIII Палеолога. Он описал ее красоту и сообщил бургундскому двору о Трапезунде[921]. В 1443 г. Филипп III принял в Шалоне посольство византийского василевса. К этому времени у него уже созрел план участия в антиосманском крестовом походе. Его реализацией явилась морская экспедиция Валерана де Ваврина с целью способствовать отрядам Владислава III и Яноша Хуньяди на Балканах. После битвы при Варне экспедиция утратила свою актуальность, но продолжала действия против османов, главным образом на Дунае[922]. Отряд кораблей бургундцев появился по приказу Ваврина и у берегов Трапезундской империи[923]. Помимо османов бургундцы нападали и на генуэзские суда и порты, предпринимали различные пиратские набеги. Три галеры Ваврина сожгли некий замок Опуо[924], который Н. Йорга и А. Брайер идентифицировали с портом Иней[925]. В 1404 г. город и замок Иней принадлежали греку Мелиссину, даннику Тимура, хотя там проживали и греки и турки[926]. В 40-х годах XV в. Иней уже полностью находился в руках османов, так как его разгром не вызвал протестов со стороны трапезундского императора, милостиво принявшего бургундцев[927]. От Трапезунда галеры отправились к Кавказскому побережью, и один из их капитанов, Жоффруа де Туаси, пытался захватить добычу в порту Вати, принадлежавшем правителю Гурии (Гуриели), вероятно, признававшему вассальную зависимость от Трапезундской империи[928]. Попытка закончилась разгромом бургундского десанта и пленением предводителя[929]. Галеры прибыли в Каффу, где вся история была рассказана Ваврину. Последний отправил одного из капитанов с тремя галерами в Трапезунд к императору, чтобы просить его «именем Бога и его милостью» послать в «Грузию» людей, дабы узнать о судьбе де Туаси, и, если он окажется жив, то ради любви к его государю (pour l'amour du prince à qui il estoit), бургундскому герцогу, сделать так, чтобы он был возвращен[930]. Иоанн IV охотно откликнулся на эту просьбу, и де Туаси был отпущен при условии, что бургундцы не будут нападать на Гурию. Он с почетом был принят Иоанном IV и получил от него хороший подарок[931]. Нота генуэзцев бургундскому герцогу от 23 сентября 1443 г. приводит как будто иную версию освобождения де Туаси: этому способствовал генуэзец Джироламо ди Нигро. Однако кажущееся противоречие легко устраняется: ди Нигро — великий месадзон, затем — протовестиарий Трапезундской империи[932]. Следовательно, освобождение де Туаси исходило от трапезундского правительства. Эпизод, рассказанный' в хронике Ваврина, весьма интересен и как свидетельство влияния Трапезундской империи в Гурии, и как указание на первые прямые контакты империи Великих Комнинов с бургундцами. Иоанн IV решил не вступать с ними в конфликт, обеспечить их поддержку в борьбе с общими врагами — турками и генуэзцами. Первые контакты с доверенным лицом бургундского герцога могли быть плодотворными. Экспедиция Ваврина не являлась последним «крестоносным» мероприятием бургундского герцога. В 1452 г. Филипп III направил ко французскому двору своего представителя епископа Жана Жермена с целью побудить Карла VII к совместному выступлению против турецкого султана. К этому времени Столетняя война близилась к своему завершению. Нормандия и Гиень были отвоеваны у англичан. Филипп III считал, что настал благоприятный момент для нового похода на Восток. В своем сочинении, написанном по этому поводу, епископ Жан обосновывал необходимость крестового похода. Он привел факты османской агрессии и данные об основных врагах султана на Востоке. Восточные христиане, писал Жермен, после прекращения разделения церквей — естественные союзники Запада. В числе, тех, кто был готов к выступлению, назван и трапезундский император. Правда, Жермен, вероятно, в пропагандистских целях преувеличивал силы восточной коалиции. Он считал, что Армения сможет выставить 200 тыс. воинов, Грузия — 50 тыс. и т. д.[933] Подобная же завышенная оценка сил делалась в 1450 г. в Венеции: считалось, что один трапезундский император может выставить 25 тыс. всадников, из которых 15 тыс. будут воевать за границей. К этому добавляли соответственно 10 и 5 тыс. грузинских кавалеристов[934]. Разумеется, эти цифры были фантастическими: 25 тыс. — едва ли не все население Трапезундской империи[935]. Вероятно, такие расчеты сил на Востоке были привычны и широко известны в странах Европы. Следуя этой традиции, составитель фальшивого письма от трапезундского императора бургундскому герцогу Микель Алигьери, член «посольства» Лудовико да Болонья (1459), называл цифры войск «восточной коалиции»: 30 бирем и 20 тыс. человек — от трапезундского императора, 50 тыс. — от Узун Хасана (названного Асанбегом), 60 тыс. — от имеритинского царя Георгия VIII, 20 тыс. — от «Горгоры» (Кваркваре), атабега Самцхе, 60 тыс. — от князя Дадиана Липарита из Мингрелии, 10 тыс. — из Киликийской Армении и т. д.[936] Подобное же письмо бургундскому герцогу было составлено от имени грузинского царя Георгия VIII[937].

Переговоры Жана Жермена с Карлом VII не имели успеха. Все же в 1454 г. бургундский герцог «принял крест» и в 1457 г. стал готовиться к крестовому походу с высадкой в Галлиполи[938]. Дальнейшая история связана с папской дипломатией и именем того же Лудовико да Болонья. Долгое время считалось, что Давид Комнин отправил 22 апреля 1459 г. бургундскому герцогу письмо с предложением примкнуть к коалиции восточных государств, действовавших против турок. Об исчислении ее сил мы писали выше. Само по себе такое обращение могло иметь место. Но после исследования А. Брайера не остается сомнений в том, что письмо — дипломатическая фальшивка, вероятно, составленная членом посольства Лудовико — М. Алигьери[939]. Однако мы располагаем и подлинным письмом Пия II Филиппу Доброму от 13 января 1460 г., в котором папа призывал герцога внимательно отнестись к словам восточных послов и не медлить с выступлением[940]. Так или иначе, в мае 1461 г. в резиденцию герцога Сент Омер прибыло экстравагантное посольство фра Лудовико. Оно, вероятно, добрось обещания герцога выступить, если его соперник, французский король, даст гарантию безопасности бургундских владений. Послы получили богатые дары[941]. Но обещание осталось нереализованным. Примерно такой же результат имели переговоры Лудовико с французскими королями, сначала Карлом VII, затем Людовиком XI (послы присутствовали на погребении Карла VII в Реймсе 13 августа 1461 г.)[942]. Обращения Пия II и Венецианской республики, в которых говорилось о падении последних оплотов борьбы с турками на Востоке и об угрозе Европе, не возымели действия на занятого внутренними проблемами Людовика XI[943].

Контакты Трапезундской империи с Флоренцией приходятся также на последние годы существования империи, когда вопрос поддержки ее с Запада приобрел важное значение и когда идея крестового похода на Восток уже более декларировалась, чем воплощалась. Пий II, отдавший много сил организации похода, говорил, что «трудное дело не только вооружить христиан, но и собрать их для обсуждения вопроса о вооружении»[944].

Флорентийские купцы проникли в Черное море гораздо позже венецианцев и генуэзцев. В XIV в. Флорентийская республика еще не располагала морским портом. Тем не менее, по сообщению Джованни Виллани, в середине XIV в. флорентийцы бывали в Трапезунде, Тане и в Севастии: от них пришло известие о чуме, свирепствовавшей там в 1347 г.[945] Торговля с Трапезундом отмечена и флорентийскими коммерческими трактатами начала XIV и середины XV в.[946] Документы архива Датини в Прато также показывают настойчивые попытки флорентийских купцов проникнуть на генуэзские и венецианские рынки Черноморья в конце XIV в.[947] Флоренция стала добиваться самостоятельности в левантийской торговле в 30-е годы XV в. В 1429 г. она отправила первый корабль республики в Константинополь, а в 1439 г. основала там консулат, унаследовав позиции Пизы[948]. Вопрос об устройстве флорентийской фактории на Понте был поднят слишком поздно — в 1460 г. К этому времени и относятся первые следы официальных контактов трапезундских представителей и Флоренции. В декабре во Флоренцию прибыло посольство восточных государей во главе с Лудовико да Болонья. Цель его состояла в вовлечении республики в антитурецкую лигу. Послом трапезундского императора был флорентиец Микьель Алигьери. На фоне авантюристской деятельности Лудовико да Болонья вопрос о полномочиях М. Алигьери, дальнего родственника Данте, подвергался сомнению[949]. Тщательное исследование А. Брайера показало особое место Алигьери среди послов, а также его личное участие в черноморской торговле в середине XV в. и хорошее знание трапезундских дел, в том числе условий торговли там итальянцев[950]. Вполне вероятно, что он (как и многие генуэзцы) мог состоять на трапезундской службе или получать от императора дипломатические поручения. 14 декабря 1460 г. от имени Давида Великого Комнина Алигьери заключил торговый договор с Флоренцией. Документ, составленный флорентийскими нотариусами, сохранился в оригинале[951]. Привилегии венецианцев и генуэзцев были распространены и на флорентийцев. Текст акта не дает оснований предполагать намеренную фабрикацию. Он составлен по тому же принципу, что и трапезундские договоры с Венецией. Возможно, Алигьери, будучи в Трапезунде, добился от императора условий, выгодных для родной республики, и с ними приехал в Италию, где попал в авантюру, затеянную Лудовико.

Но как ни оценивать акт, заключенный. Алигьери, остается бесспорным, что Флоренция проявляла заинтересованность в торговых связях с Трапезундом. Еще 24 июля 1460 г., до прибытия Алигьери, было решено отправить флорентийскую галею из Пизы в Трапезунд[952]. В 1462 г. Флоренция, учитывая соглашение 1460 г., вновь возвращается к этому вопросу, обязывая капитанов трех своих галей идти в Черное море с заходом в Каффу и Трапезунд[953]. По договору Флоренции разрешалось иметь в Трапезунде fondaco colla stanza, жилища. Флорентийцы получали равные права с венецианцами и генуэзцами, имели административный и судебный иммунитет, право на организацию консулата. Для учета товаров и, вероятно, взимания коммеркия предусматривались назначение двух маклеров — флорентийского и трапезундского, раздел пополам полученных ими денег, а в случае разногласий — решение спора консулом[954]. Новым явлением было изменение транзитной пошлины: флорентийцы, как генуэзцы и венецианцы, должны были за ввоз платить 2% от стоимости товаров (вместо принятой ранее фиксированной суммы в аспрах), плата за вывоз вовсе отменялась. В полном соответствии с предшествующими соглашениями с венецианцами по договору 1460 г. не облагались никаким налогом торговые операции внутри привилегированной колонии. За нереализованные товары налог не взимался. Произведенные в договоре изменения, по сравнению с предшествующей практикой, не затрагивали экономических основ пребывания итальянцев на Понте. Связи Трапезунда с Флоренцией, которые могли быть плодотворными и в экономике, и в сфере культуры, прервались, едва зародившись.

Имеются свидетельства торговых отношений и других итальянских городов с Трапезундской империей, как, например, Пьяченцы[955]. Но эта коммерческая активность протекала в основном в едином русле с венецианской и особенно генуэзской торговлей. Неудивительно поэтому, что и сами документы пьячентинцев составлялись подчас «в лоджии генуэзцев»[956].

Для того чтобы полнее оценить реальное значение тех немногочисленных прямых контактов Трапезундской империи с ведущими государствами Западной Европы, необходимо рассмотреть еще два вопроса: каковы были отклики на падение Трапезунда и каковы были представления об империи Великих Комнинов на Западе. Сведения такого рода могут находиться в самых разнообразных источниках. В данном случае мы попытаемся сделать лишь предварительные обобщения.

О падении Трапезунда в конце августа 1461 г.[957] в Европе узнали сравнительно быстро, в основном через итальянских купцов и мореплавателей. О начале турецкой армией и флотом военных действий на Черном море Венеция знала уже в конце июня 1461 г. и принимала меры для охраны своих владений[958]. В сентябре сведения о турецких захватах в Малой Азии (правда, пока еще довольно неопределенного характера) привез в Венецию из Турции секретарь республики грек Николай Секундин[959]. 20 октября о захвате Трапезунда, пленении императора и отступлении Узун Хасана республика св. Марка проинформировала своих послов, отправлявшихся во Францию, дав им инструкции побуждать короля к войне против османов[960]. 26 октября об этом же Венеция сообщила в Венгрию[961]. В тот же день в Риме уже знали о происшедшем: точные сведения о падении Трапезунда и захвате императора привел Б. Бонатто в письме, адресованном маркизу Мантуи[962]. На следующий день канцлер коммуны Вольтерры Антонио Ивани отметил это событие в письме секретарю миланского герцога со ссылкой на генуэзцев, прибывших с Хиоса[963]. 6 октября из Константинополя в Римини было отправлено письмо, сообщавшее о подробностях похода Мехмеда II против черноморских областей и о его победоносном возвращении с большим количеством пленных в столицу. Автором этого письма, адресованного Роберто Вальтурио, секретарю герцога Сиджизмондо I Малатесты, был Анджелло Вадьо, находившийся в Константинополе, возможно, с тайной дипломатической миссией от сеньора Римини[964].

Весть о новом турецком захвате в Малой Азии взволновала современников. В рассказах итальянских хронистов ощущается страх перед растущим могуществом османов[965]. Венеция, принимавшая срочные меры с целью сколотить антиосманскую коалицию, направляла соответствующие письма в Венгрию, Францию, а также папе[966]. Она просила, чтобы Пий II, как и венецианские послы, обратился к французскому королю за помощью. Мы уже писали о реакции папы: событие, с одной стороны, использовалось для усиления антиосманской пропаганды, с другой — подыскивались объяснения постигшей Понт «кары Божьей». В формировании политического курса Ватикана в эти годы немалую роль играл выходец из Трапезунда Виссарион Никейский, кардинал римской церкви, истово боровшийся за организацию антитурецкого крестового похода[967]. Когда судьба всего греческого мира была решена, когда в 1470 г. пала венецианская Эвбея — Негропонт и турецкая агрессия в Средиземноморье достигла своего апогея, Виссарион, обращаясь к западному духовенству и правителям, вскрыл связь судеб Трапезунда и всей Византии. Одной из причин этой общеевропейской трагедии, считал Виссарион, была близорукость западных государств, которые надеялись, что до них дело не дойдет. В свое время Запад даже отказался помочь Византии отразить общего врага, не дал необходимых ей тогда 50 тыс. золотых (дукатов)[968]. Прозорливый дипломат и политик, Виссарион считал падение Трапезунда и других греческих земель следствием катастрофы, постигшей Константинополь. Мнение Виссариона не разделялось всей курией, но оно оказывало воздействие на формирование ее представлений.

Среди итальянских гуманистов, современников событий, пожалуй, именно Франческо Филельфо вернее других понял причины действий Мехмеда II и осознал всю величину опасности: поход против Трапезунда был предпринят, чтобы «в тылу не оставалось ничего враждебного» османам, чтобы султан освободил руки для действий в Европе[969]. Действительно, незадолго до начала похода в Малой Азии Мехмед ІІ осаждал Белград (1456), затем, в 1458–1459 гг., османы покорили большую часть Сербии и взяли Смедерево, закончили завоевание Морей (1460). Вскоре военные действия велись против Венгрии и Боснии. В этот момент Венеция попыталась поднять Венгрию и Францию на борьбу с султаном[970]. Именно Венеция особенно остро ощутила происходившее; утратив последние фактории на Черном море, она лучше и вернее других представляла масштабы опасности. Поэтому венецианский гуманист оказался в числе первых, кто реалистически оценивал обстановку и призывал к совместной борьбе против турецкого завоевания.

Но падение Трапезунда вызвало не только призыв к конкретным действиям, не нашедший тогда отклика, не только политическую реакцию, но и морализацию на эту тему. Суждения Пия II нам уже известны. Упомянутый выше Антонио Ивани заинтересовался судьбой императора Давида, который содержался в Константинополе, «лишенный свободы, но наделенный вещами и большими деньгами, по заслугам жалкий пленник. Вот пример великим мужам, — восклицал Ивани, — которые более дорожат деньгами, чем свободой или жизнью»[971]. Ивани еще не мог знать подлинной истории последнего трапезундского императора и ее финала, последовавшего в 1463 г.[972] Представления о богатстве Трапезунда и его императоров дали повод для осуждения его как причины гибели империи. В «Истории Венеции» М. Сабеллико и «Жизнеописаниях венецианских дожей» Марино Санудо высказана иная версия: «Трапезунд бы взят «скорее обманом, чем силой оружия»[973]. Версия, рассматривающая захват Константинополя и Трапезунда как одно событие, родилась, пожалуй, ранее всех других, когда империя Великих Комнинов еще существовала. В письме о падении Константинополя Якопо Лангуски, а также в письме о том же событии известного гуманиста Лауро Квирини папе Николаю V (от 15 июля 1453 г.) утверждалось, что все черноморские города, включая Трапезунд и Каффу, были завоеваны Мехмедом II сразу же после того, как он овладел византийской столицей[974]. Фактическая ошибка современников оказалась пророческой и повлияла на последующую историографию. Используя письмо Лангуски, ее привел венецианский хронист Джорджи Дельфин[975]. В XVI в. все большее развитие получает версия о том, что причиной гибели Трапезунда, как и Византии, были распри между христианами, которых следует избегать, чтобы победить османов[976].

Но Трапезунд получил в европейской литературе и другую славу. Легенда о нем еще долгие годы жила в представлениях, часто фантастических, итальянцев и французов, немцев и англичан. Красота трапезундских принцесс вдохновляла живописцев и литераторов. Образ принцессы, освобожденной от дракона св. Георгием, на фреске Пизанелло в церкви св. Анастасии в Вероне (30-е годы XV в.) был навеян сказочной красотой Марии Комнины, жены Иоанна VIII Палеолога[977]. Легендарный образ прекрасной трапезундской царевны Феодоры, жены Узун Хасана, не сходил со страниц самых разных произведений XV–XVI вв.[978] Пожалуй, ни одна страна не оставила такого глубокого отпечатка в рыцарской литературе, замечал А. А. Васильев, как Трапезундская империя. Со времен Четвертого крестового похода и экспедиций Людовика IX многие приукрашенные рассказы об этой необычной и благоденствующей земле прочно вошли в эпические поэмы, chansons de geste, рыцарские романы. Наиболее известны героические поэмы о подвигах Ринальдо Монталбанского в Трапезундской империи[979]. Из этого эпоса о храбром рыцаре Трапезунд в XVI в. попал на страницы бессмертного «Дон Кихота» Сервантеса[980], а затем — «Потерянного рая» Мильтона[981], «Гаргантюа и Пантагрюэля» Рабле[982]. В 1641 г. на тему трапезундской жизни был написан ставший вскоре чрезвычайно популярным роман генуэзца Амброджо Джованни Марини «Калоандро». Уже в 1668 г. он был переведен на французский язык[983]. В 1663 г. в Венеции Лоренцо Маньяти опубликовал очерк легендарной истории Трапезундской империи — «Прославление Комнинов»[984]. В XV в. о Трапезунде вспоминалось в немецких карнавальных песнях[985]. Вдохновленный средневековыми легендами, Ж. Оффенбах в 1869 г. создал популярную в свое время оперетту «Принцесса Трапезунда», а П. Лангманн в 1909 г. написал драму о трапезундской принцессе[986].

Заключение

В XIII–XV вв. на берегах Понта скрестились интересы Запада и Востока. Трапезунд, как ранее Константинополь, стал «золотым мостом», по которому осуществлялись торговые, политические и даже культурные связи европейских государств с ведущими державами Передней Азии. Уже одно это подчеркивало международное значение Трапезундской империи, объяснявшееся целым рядом обстоятельств.

Империя Великих Комнинов образовалась в регионе, где товарно-денежные отношения достигли значительного уровня к XIII в., а связи с богатыми восточными странами были давней исторической традицией. Простор для развития городов империи, и прежде всего Трапезунда, дала ликвидация стеснительной опеки со стороны Константинополя. Трапезунд стал экономическим центром не только самой империи, но также ряда прилегавших к ней территорий. Феодалы Понта настойчиво стремились к извлечению выгод от международной и местной торговли. Это объяснялось тем, что их земельные владения, как правило, не были особенно значительными и приносили сравнительно скромные доходы. К тому же постоянные нападения тюркских племен нарушали регулярный процесс производства сельскохозяйственной продукции, в составе которой злаковые культуры не обладали большим удельным весом. Хлеб приходилось ввозить во все больших количествах извне. На первом плане было производство вина, меда, тех продуктов, которые широко экспортировались.

На границах Трапезундской империи в XIII в. возникла могущественная держава ильханов, в XV в. — государства Тимура и Узун Хасана, противников османов. Папство, крупные европейские государства стремились не только к поддержанию с этими странами торговых отношений, но и пытались использовать их сначала в борьбе с сельджуками, а потом с османами. На берегах Понта собиралась и необходимая информация о событиях на Ближнем Востоке. С середины XIII в. после того как магистральные пути левантийской торговли переместились к северу, Трапезунд все прочнее утверждался в своей роли торгового посредника между Западом и Востоком, стал окном из Европы в Персию с ее новыми столицами — Тавризом и Султанией. Падение Таны в 1395 г. обеспечило Трапезунду место первого черноморского эмпория для Венеции и второго по значению (после Каффы) торгового центра и фондако — для Генуи.

Оценивая систему отношений, которая сложилась у Трапезундской империи с различными странами Европы, необходимо отметить многообразие форм связей, неодинаковую степень их прочности. Естественно, наиболее регулярными были контакты Трапезундского государства с развитыми итальянскими торговыми республиками. Они имели большое политическое и экономическое значение для всей империи Великих Комнинов. Однако последней пришлось вести постоянную и трудную борьбу за обеспечение и реализацию тех выгод, которые могли дать широкая левантийская торговля и пребывание венецианских и генуэзских купцов и предпринимателей в городах Понта. В ходе этой борьбы империя сохранила известный налоговый контроль над иностранной торговлей. Несмотря на снижения коммеркиев, они существовали до последних дней Трапезундской империи и составляли важный источник ее доходов. Нам представляются несправедливыми суждения о том, что Трапезунд, как и Константинополь, не мог ничего противопоставить военному и экономическому давлению со стороны Венеции и особенно Генуи, кроме платонических протестов[987]. Причины того, что, идя на вынужденные компромиссы и даже немалые уступки, Трапезундская империя в значительной мере удерживала свои позиции, коренятся не в географическом удалении Понта, как можно было бы полагать. Достаточно вспомнить, что постоянной базой всех генуэзских действий против Трапезунда была Каффа, второй по величине, после Константинополя, город-крепость на Черном море, лежавший прямо против Трапезунда. Сильные опорные пункты итальянцы имели в Константинополе и Тане. Причины сохранения Трапезундской империей предпочтительных, по сравнению с Византией, позиций в отношениях с Венецией и Генуей коренятся, по нашему мнению, в следующем. Трапезундские феодалы, как уже отмечалось, были в целом заинтересованы в регулярных и значительных поступлениях от торговли. С самого начала империя не знала и не создавала прецедента беспошлинной торговли иностранных купцов. Местное купечество проявляло активность во внутричерноморской торговле, в связях с Востоком. Народные массы Трапезундской империи сопротивлялись итальянскому засилью и поднимались на борьбу всякий раз, когда оно принимало угрожающие размеры. Но распри между самими феодальными группировками создавали почву для иностранного вмешательства, ослабляли силы общего сопротивления. В 1349 г. стоявшая у власти феодальная группировка во главе с императором Михаилом бесславно капитулировала перед нажимом генуэзцев, а в 1376 г. венецианцы рассчитывали на прямую измену «баронов». Однако в целом трапезундское правительство умело применялось к особенностям международных отношений того времени. Это выражалось и в использовании противоречий между двумя основными конкурентами — Венецией и Генуей, и в создании систем договорных отношений с Грузией, Мангупом, Синопом, соседними сельджукскими и туркменскими государствами, и в том, что Трапезундская империя в своей итальянской политике учитывала нарастание турецкой угрозы.

Существование итальянских торговых поселений в Трапезунде и других городах империи имело для последней двоякое значение: торговля и война шли рядом. Большие выгоды от первой отчасти «компенсировались» потерями от конфликтов и угрозы столкновений. Отношения Великих Комнинов с Венецией были более прочными и стабильными, чем с ее лигурийской соперницей. Василевсы стремились уравновесить экономическое и политическое могущество Генуи на Понте, идя на сближение с Республикой св. Марка.

В глазах средневековых европейских политиков, и прежде всего папской дипломатии, Трапезундская империя была форпостом христианства на Востоке. В Европе хорошо знали о том высоком месте, которое занимала трапезундская митрополия во вселенском патриархате, о том, что она осуществляла церковное управление рядом соседних территорий, находившихся под властью турок (епископии Амасии, Колонии, Алании и т. д.). Наконец, Трапезундская империя играла видную роль в переговорах о заключении унии, и ее согласие прислать представителей на Ферраро-Флорентийский собор (1438–1439) приветствовалось папой Евгением IV как акт, имевший большое значение для успеха соединения церквей. Вспомним, что на Лионском соборе 1274 г. трапезундских представителей не было, а реакция трапезундского правительства па принятие унии Византией была резко отрицательной, что привело к превращению понтийской столицы в один из центров антиуниатского движения. Папство добивалось от трапезундского правительства благожелательного отношения к широкой миссионерской деятельности католических орденов на Востоке.

Отношения Трапезундского государства с отдаленными странами Западной Европы не носили регулярного характера. В большинстве своем они возникали з периоды крестовых походов или подготовки к ним. Но проявлением этих связей, как зафиксированных, так и не нашедших отражения в источниках, были острая реакция на падение империи, а также воспоминания о ней в литературе разных стран и народов. На Западе сложилось представление о процветающей чудесной стране на Южном берегу Черного моря; ее быстрое крушение вызвало замешательство в тех кругах, которые верили в идею организации эффективного сопротивления туркам в их тылу со стороны «восточной коалиции».

Рассмотрение международного значения Трапезундской империи важно не только для уяснения системы политических и экономических связей, существовавших в Восточном Средиземноморье, — оно необходимо для понимания внутренних проблем развития Понта в XIII–XV вв. В частности, без учета международных отношений невозможно правильно оценить роль Трапезунда как крупного города-эмпория, имевшего особую специфику: его экономика была направлена преимущественно на поддержание и обслуживание интенсивной посреднической торговли.

Небольшое Понтийское государство, почти всегда окруженное явными или потенциальными врагами, имевшее весьма ограниченные собственные ресурсы, сумело в течение двух с половиной веков, наполненных трагическими событиями в Малой Азии, выжить и сохранить независимость. Уже одно это требует объяснения, которое не может быть однозначным и выходит далеко за пределы темы монографии. Уместно лишь подчеркнуть, что внешняя политика Трапезундской империи, система прочных международных связей сыграла в этом немаловажную роль.

Приложения

1. Хронологический перечень трапезундских императоров[988]

04.1204–11.1222 — Алексей I

1222–1235 — Андроник I Гид

1235–1238 — Иоанн I Аксух

1238–03.1263 — Мануил I

1263–1266 — Андроник II

1266–06.1280 — Георгий

1280–16.03.1297 — Иоанн II

1284 — Феодора

1297–03.05.1330 — Алексей II

1330 — 01.1332 — Андроник III

01.–09.1332 — Мануил II

после 22.09.1332–06.04.1340 — Василий

04.1340–17.07.1341 — Ирина Палеолог

17.07.1341–04.09.1342 — Анна Анахутлу

04.09.1342–03.05.1344 — Иоанн III

03.05.1344–13.12.1349 — Михаил

22.12.1349–20.03.1390 — Алексей III

1390–1416/1417 — Мануил III

1416/1417–1429 — Алексей IV