Игрок 2

— Дальше, тысяча девятьсот шестьдесят девятый. Клайпеда, Литовская ССР.

И снова взгляд Болотина упёрся в две стопки фотографий. И снова жертвами стали каталы плюс женщина, на сей раз официантка подпольного катрана, который держал один из погибших.

— А здесь какая сумма? — спросил Виктор Сергеевич.

— Удалось установить только приблизительно. Убийцы вынесли всю кассу «заведения», в котором произошло первое убийство, скорее всего, там было тысяч пятьдесят. И ещё примерно десять тысяч во время второго.

Под номерами пять, шесть, семь и восемь значились зверские расправы с шулерами в Кисловодске, и год назад в Туапсе. Общее количество жертв составило аж десять человек.

И вот теперь девятый эпизод. Ялта 1972 года.

— Я так понимаю, что скоро будет и десятый эпизод, — сказал Болотин, когда Фёдоров закончил, — тут не надо быть Шерлоком Холмсом, чтобы понимать логику и видеть, что местом преступления всегда являются курорты и все случаи парные. Может быть, есть ещё что-то, что связывает эти убийства?

— Вы задаёте правильные вопросы, товарищ Болотин. Часть жертв была, как говорится, залётными. Приехавшими на курорт срубить денег у отдыхающих.

— Понятно, Олег Петрович. Скажу сразу, мы отработали по местным, все как воды в рот набрали, молчат. Никто ничего не знает, не слышал, не видел.

— Это понятно, Виктор Сергеевич, всё как всегда. Если бы было не так, то я бы сейчас с вами не разговаривал.

Болотин хотел ещё что-то сказать, но осёкся на полуслове. Достал из внутреннего кармана сигареты и уже было собрался прикурить, как вспомнил, где находится.

— Разрешите? — спросил он у Егорова. Начальник молча кивнул и достал пепельницу.

Болотин молча курил, стряхивал пепел от своего «Казбека» в поданный хрусталь и смотрел, как струйка дыма под напором воздуха из кондиционера разносится по всему кабинету.

Затем он со скрипом затушил окурок и сказал.

— Вы знаете, товарищи. Я уверен, что нам нужен живец. Кто-то неместный, но при этом успевший сделать себе имя и при этом готовый на сотрудничество. Притом не по принуждению, а добровольно.

— Витя, ты так уверенно говоришь, что складывается впечатление, что твоя речь о конкретном человеке, — констатировал Егоров.

— Всё верно, Павел Фёдорович, ты на сто процентов прав. У меня есть такой человек на примете. Помнишь, я прорабатывал писателя?

— Ну, допустим, — уклончиво ответил начальник.

— Я тут немного изучил, что он за человек, благо что Евстигнеев успел достаточно наследить и в Ялте, и по дороге сюда. И,судя по тому, что на него есть он тот, кто нам нужен. По дороге сюда он вместе с товарищем Бубуном, депутатом Верховного Совета, хочу заметить, вывел на чистую воду двух поездных катал. Потом по приезду сюда отыграл карточный долг случайной знакомой, при этом он ещё и выиграл шесть тысяч рублей, к ним мы ещё вернёмся.

— Это перспективно, — сказал Фёдоров.

— Более чем, но я ещё не закончил. На этом «подвиги» писателя, а он самый настоящий член Союза писателей, я делал запрос, отыгрывает ещё один карточный долг, на сей раз некоего Владимира Мухина, своего московского знакомого, поэта, который проиграл местным каталам квартиру. Но знаете, что самое интересное?

Собеседники Болотина кивнули, поощряя того, чтобы тот продолжил. Виктор Сергеевич выбил из пепельницы новую гильзу «Казбека», закурил и ответил:

— Помните, я говорил, что он выиграл шесть тысяч. Сразу после выигрыша он куда-то отравил эту сумму почтовым переводом. Я сделал запрос и буквально вчера узнал куда. У меня в столе лежит папка с номером дела, Павел Фёдорович, может, пошлёшь дежурного за ней.

Начальник Болотина кивнул и через пару минут искомая папка лежала у него на столе.

Виктор Сергеевич открыл её, достал справку и сказал:

— Евстигнеев перечислил весь свой выигрыш на счёт детского дома, в котором он был воспитанником. И именно последнее говорит мне о том, что он именно тот человек, который нам нужен.

Следователь по особо важным делам молча подвинул к себе всю папку по Евстигнееву, быстро, но при этом внимательно, Болотин видел, как двигаются его глаза, прочитал всё, что в ней было, и сказал:

— А вы правы. Он именно тот, кто нам нужен.

Глава 2

— Вы знаете, что-то мне совсем не хочется с вами разговаривать, тем более о картах, — отвечаю я.

— А придётся, молодой человек, — из внутреннего кармана пиджака появляется удостоверение. Корочка раскрывается и закрывается так быстро, что создаётся впечатление, что этому трюку товарищ обучался специально.

— Федор Михайлович, — слышу я знакомый голос, а потом и вижу, как ко мне подходит уже знакомый мент, Болотин, кажется, его фамилия, — не ломайте комедию и садитесь в машину. Нам нужно с вами поговорить

Делать нечего, это приглашение от которого трудно отказаться, поэтому я тушу сигарету и ныряю в салон двадцать первой волги.

— И о чём же хочет поговорить со мной наша доблестная милиция, — спрашиваю я, когда машина тронулась. Никаких грешков за мной не нет и чувствую я себя спокойно.

— Давайте мы лучше приедем на место и поговорим в более спокойной обстановке, — отвечает первый, как его зовут я, кстати, так пока и не знаю, фокус с ксивой не дал толком прочитать её содержимое.

— Воля ваша.

Дорога по ночной ялте занимает у нас не очень много времени, минут десять. Ялтинская прокуратура. Всё страньше и страньше, как говорила, Алиса.

— Виктор Сергеевич, любезный, будь другом и сделай нам кофе, — говорит тот, который пригласил меня, — время нынче позднее, а разговор с товарищем Евстигнеевым нам предстоит долгий.

— Да, конечно, Олег Петрович, сейчас.

Очевидно, это был кабинет Болотина, никто другой так спокойно и со знанием дела не мог орудовать в нём. Следователь подошёл к несгораемому шкафу, достал оттуда жестянку с днепропетровским растворимым кофе, к открытию завода по его производству я написал небольшую повесть и хорошо знал как внешний вид упаковки так и вкус продукта. Пока что он был неплохим. Вслед за банкой Кофе на свет божий появились стаканы в подстаканниках, электрический чайник и сахарница внутри которой, ожидаемо оказался кусковой сахар. Не фальшиво белые кубики, а простой советский, желтоватого цвета и который ещё вручную надо от большой головешки. Лет через тридцать это будет уже экстримом, но вкус этого сахара я помнил. Он был очень хорош.

— Давайте знакомиться еще раз, — сказал незнакомец, пока Болотин возился к кофе, — Меня зовут Олег Петрович Федоров, следователь по особо важным делам Генеральной прокуратуры СССР, — снова достал свои документы и я их изучил более подробно, — кто вы такой я уже знаю.

— И кто же я по вашему?

— Писатель, талантливый карточный игрок и правильный советский человек.

— Как-то второе с третьим не сочетается, вы не находите, Олег Фёдорович?

— Нет, ничуть. Всё зависит от того из-за чего, и для чего вы брали в руки карты. Первый раз когда вы попались в поле зрения крымской милиции вы помогли разоблачить банду карточных шулеров, если бы им попались не вы с товарищем Бубуном, то скорее всего какой-то простой советский человек, который поехал в Крым отдыхать, приехал бы в Симферополь без штанов. Плюс ещё и наших продажных коллег вывели на чистую воду с вашей помощью. Второй раз вы играли с шулерами, чтобы выручить попавшую в беду девушку, а третий раз, чтобы помочь своему приятелю. Ну и как вишенка на торте, ваш денежный перевод детскому дому. Так что я уверен, что вы правильный человек и правильно воспримете мою просьбу.

— Вот как? Что ж, слушаю очень вас очень внимательно, — отвечаю я.

В это время как раз подоспел кофе. Я дую на обжигающе горячий напиток, отказываюсь от сахара и, видя, что на столе стоит пепельница, достаю сигареты.

— Можно? — спрашиваю у Болотина и тот кивает.

— Конечно, курите.

— Давайте мы вам сначала покажем кое-что, — говорит Федоров и смотрит на Болотина.

Тот снова кивает, достаёт из сейфа несколько толстых папок и передо мной один за другим появляются снимки.

Которые сопровождаются монотонными объяснениями Федорова от которых становится жутко.

Жутко не от того, что какие-то ублюдки охотятся на катал, вовсе нет. Это как раз можно понять. Карточный мир в его советском варианте это всегда яркий ночной фонарь, на который слетаются далеко не мирные мотыльки а самые настоящие кровососы.

Жутко мне стало от того, с каким хладнокровием убийцы расправлялись с совершенно случайными людьми, вся вина которых заключалась только в том, что они оказались не в том месте и не в то время.

этой жестокостью они мне напомнили легендарную чёрную кошку братьев Вайнеров. Те тоже резали и стреляли людей почём зря.

Рассказ Фёдорова закончился, и мы втроём пили уже подостывший кофе и в полной тишине курили.

Сигарета в руке следователя по особо важным делам обожгла ему пальцы, он скурил её до фильтра, и Федоров снова заговорил, теперь уже обращаясь ко мне.

— Как видите, Федор Михайлович, это звери, а не люди. И нам нужна ваша помощь. Помощь советского человека и мужчины. Мы с уверенностью можем сказать, что это банда всё еще в Ялте, они слишком мало, по сравнению с предыдущими случаями, взяли. Так что обязательно попробуют ещё раз.

— Подождите, товарищ Фёдоров, — догадываюсь я, — вы хотите их ловить на живца. И им буду я?

— Верно. Вы очень точно охарактеризовали свою роль. Именно что ловить на живца.

— Вы знаете, товарищ Фёдоров, я, конечно, очень ценю вашу откровенность и ценю то, как вы меня охарактеризовали. Но это для меня слишком. Я простой советский писатель. Наверное, небесталанный и даже в какой-то степени смелый. Но то что вы предлагаете это чересчур. Очень сильно чересчур. Я не готов к подобному и мне просто страшно. А страх в подобном деле самый хреновый помощник.

— А ты, Федя, — внезапно Фёдоров переходит на ты, — думаешь, нам во время войны страшно не было? Ты думаешь это у меня откуда? — он машет перед моим лицом своей искалеченной рукой. — Я, же в разведке служил начиная с финской и заканчивая Квантуном. Меня и финны под Выборгом резали и немцы под Могилёвом из огнемёта жгли. Как ты думаешь, мне в июне сорок четвёртого было страшно, когда я с простреленными ногами и сожжённой рукой оберштурмфюрера СС к нашим тащил? Из моей группы тогда трое остались. Я, Вася Филинов и Сашка Птицын, два совсем молодых пацана, младше тебя. Думаешь, им не было страшно? Думаешь, у Васи руки не тряслись и губы не белели, когда я ему приказал остаться и задержать чуть ли не пехотное отделение. Одному задержать этих сук и дать нам время. Было ему страшно, ещё как было. Вася знал, да и я тоже, что на смерть он идёт. Однако он только попросил гранаты ему оставить и запасные магазины к Шмайсеру. И, думаешь, мне уже после войны не было страшно ехать к его матери, которая на войне четырёх сыновей потеряла и говорить, что это я приказал ему умереть?

Голос Фёдорова сорвался, и Болотин подал ему воды. Я молча смотрел, как движется кадык этого уже немолодого мужчины.

— И ты сейчас, умный, молодой и здоровый мужик рассказываешь мне о страхе? О страхе перед кем? Перед кучкой нелюдей, перед выродками, которые убивают тех, кто должен, просто обязан ещё жить и жить. Жить, любить, детей растить! Да этих сук давить надо. Давить так, чтобы их гнилые кишки лезли через их поганые рты. Давить так, чтобы другим неповадно было даже думать о том чтобы поднять на наших, советских людей руку!

Ох, а ведь этот Фёдоров — настоящий фанатик. И он всё ещё воюет. Только враги у него теперь другие. Враги другие а отношение к ним всё тоже.

И пускай слова он говорит правильные, и внутри я с ними полностью согласен, всё равно, такое чувство сейчас, что меня вербуют.

Вот все эти разговоры о «страхе», похожи на детскую разводку «на слабо». Как в этой ситуации отказаться? Но за всю свою долгую и непростую жизнь я убедился. Если чувствуешь, что на тебя давят, тобой манипулируют, то первым делом надо уйти из-под этого давления.

Принимать решения надо с холодной головой. Особенно такие, когда той самой головой рискуешь.

— Хрррр…

— Фёдор, ты вообще меня слушаешь⁈ — возмущается «важняк».

— Простите, — резко вздёргиваю голову, словно ненароком задремал, — слушаю конечно. Выродки, давить надо. Вы меня простите пожалуйста, Олег Петрович. Я понимаю, что дело важное и безотлагательное. Но я двое суток не спал почти, помогал товарищу Бубуну к регате подготовиться. После на банкете выпил немного. Голова сейчас пустая, как свисток. Я не отказываюсь ни в коем случае, но позвольте мне выспаться сначала, а затем мы бы с вами этот разговор продолжили. Сейчас из меня всё равно ничего разумного не добьётесь. Хоть даже в камеру помещайте, только отдохнуть позвольте.

— Зачем в камеру, — хмурится Фёдоров, — что вы такое наговариваете, товарищ писатель. Сейчас вас в гостиницу доставят, отдыхайте сколько угодно. А после мы продолжим беседу.

* * *

После моего эффектного задержания, мне пришлось сменить скромный, но уютный флигель на гостиничный номер. Молчаливый водитель довёз меня к подъезду, а вид чёрной волги отбил у дежурной желание отчитать меня за нарушение режима. Ведь приличный советский человек должен возвращаться в гостиницу до 23.00 и никак иначе!

Уже утром, приняв душ, и тщательно побрившись, я выхожу на улицу, шагаю к кафетерию с открытой верандой под зонтиками и заказываю кофе.

Крымский кофе — это отдельный разговор. Если на всей остальной территории необъятной страны этот напиток — дань чуждой, подозрительно похожей на буржуазную, моде. То в Крыму он автохтонный, сохранившийся ещё со времён турецкого владычества, бесстыдно ароматный и бескомпромиссно крепкий.

Когда первый глоток прогоняет из моей головы лёгкий похмельный туман, я начинаю рассуждать.

Если раньше я не верил ни в какую мистику или упругость мироздания, которая раз за разом возвращает меня на путь игрока, то сейчас самое время задуматься об этом всерьёз.

Ведь меньше чем за сутки я получаю сразу два предложения, которые не дают мне порвать со своим опасным увлечением. И если первое со стороны Юры-одессита я отверг легко, практически не задумываясь, то второе зацепило меня куда серьёзнее. И дело даже не в долге каждого советского гражданина помогать правоохранительным органам.

Они же мне ещё и фотографии показали. Остальных я не знал, а вот адмирала, его помощников, спортсмена и фальшивого баритона, а также длинноносую Жанну узнал сразу. Они явно не были хорошими людьми, но они не заслужили такой смерти.

Тут действуют, говоря языком современности, полные отморозки. Те, для кого жизнь — копейка. Остановить их — благое дело не только с точки зрения закона, но и совести.

Так почему же я не ответил согласием сразу? Неужели испугался? Я что, трус?

Никто не смеет называть Марти Макфлая трусом!

Стоп. Это из истории о другом попаданце.

Хотя, как ни крути, характерами мы похожи.

Получается, что я покупаю себе спокойную жизнь ценой жизни других людей. Никогда не мог просто отстояться в стороне, когда кто-то другой рядом подвергает себя опасности. Так что товарищи из прокуратуры меня верно просчитали. Настолько, что аж противно.

И всё же, что меня в этом случае смущает? Да только то, пожалуй, что план это их, а не мой собственный.

Сколько раз в фильмах обыгрывается одна и та же ситуация: герою, который выступает в роли подсадной утки, все обещают наперебой о том, что его жизнь будет находиться в полной безопасности и все вокруг приглядывают за каждым его шагом.

Потом героя убивают, и все вокруг размахивают руками и говорят: «Ах, ах, ах, как же так, как же мы облажались».

Только мне потом на их запоздалые муки совести будет наплевать. Мне нужен живой Федя Евстигнеев здесь и сейчас. Так что весь их план «внедрения в среду» может гореть синим пламенем.

Пускай они профессионалы, а я дилетант, но мне моя личная дилетантская рубашка ближе к телу. И о собственной безопасности, я уверен, что смогу позаботиться больше, чем товарищи в погонах. Тем более что путь внедрения у меня есть и значительно лучше, чем у официальных каналов.

Вариант сильный, можно сказать, идеальный. Я почти уверен, что та самая «игра века», поучаствовать в которой Юра меня уламывал, с гарантией привлечёт убийц.

Я для них стану не просто подсадной уткой, а целым рождественским гусем, фаршированным денежными купюрами.

Вот только эту дверку я сам за собой закрыл. Моё «нет» прозвучало весьма серьёзно и аргументированно.

А вот «да», сказанное на следующее утро, прозвучит, мягко говоря, легковесно.

Они ведь могут и по новой меня начать проверять. Выяснять, что же за обстоятельства такие появились в моей жизни, что я мнение поменял на 180 градусов. А мне такое пристальное внимание к своей персоне, после знакомства со следователем-важняком, совсем ни к чему.

Так что может повлиять на моё решение? Что-то такое, что покажется ялтинскому шулеру Юре достойной причиной.

Другими словами, зачем простому советскому человеку нужны деньги? Внезапная болезнь и необходимость операции для кого-нибудь из родственников?

Так сирота я, а сам здоров как бык. И нет в моём окружении никого, ради здоровья которого я был бы готов в лепёшку расшибиться.

Тем более, что медицина сейчас бесплатная. Разве что лекарства могут понадобиться импортные. Но тут опять же проверить легче лёгкого.