Снежный жар

– Сирин – имя крылатой тени. Сильной станет, красивой, сродни самой Нави. Если выжить сумеет.

– А ты? – спросила старуха-ведунья. Она чуть пошатывалась, срок жизни Девятитравы почти истёк. – Волчица не может без Волка. Охотник в мужья набивается.

– Один из первых, к кому дух Волка вернулся. С каждым днём двоедушцев в племени больше, хотя Сивер посильнее прочих будет. Но он мне не нужен! Ты ведь тоже живёшь одна. Отец мой ушёл, старый скиталец мир Явий покинул. Тяжело тебе без мужа и сына?

– Ты меня с собой не ровняй. Михаил и Олег смотрели на меня прошлым, как на травницу со светлым именем. Но те времена давно минули. Я привыкла к Навьему роду, – откликнулась Девятитрава. – Мой срок приходит. Многое я успела и сделать, и повидать, и предвидеть, на правильный путь твою Мать-Волчицу наставила, и тебя, пока жива, наставляю. Но скоро наступят дни твоей силы, многое и ты сделать должна: разжечь ярый жар посреди Зимы, что опалит многих. Сдержать его нелегко в одиночку. Потому приготовься.

Девятитрава пристально глядела Владе в глаза. Тяжело было выдержать её прямой взгляд.

– Как долго собираешься по отступнику сохнуть?

– Не дождётся, не высохну! – рявкнула Влада. – Вместе с охотниками послание ему отправила. Сам ко мне приползёт. Я жизнь ему поломаю, будет ночью умываться слезами, а рассвет встречать с криком!

– За род будешь мстить или за одну себя?

Влада ничего не ответила. Осторожно положила ребенка в выдолбленную колыбель и тихо запела.

– Сварим зелья покрепче и невзгоды уйдут; печаль отойдёт, отступит льдом перед солнцем. Если глаз дурной взглянет – род защитит. Лютую смерть нашлём, душу вырвем, к Марене направим. Теперь ты под землёй, ты дома, дочь племени. Укреплю твою волю, наставлю на путь, выбранный мною.

Влада заметила под воротом распашонки верёвочку и потянула. С груди ребёнка выпал простой деревянный крестик. Влада тут же обрезала нить и отбросила прочь. Из оберегов в колыбели остались лишь два синих пера.

*************

– Молитвами нашими, твоя новорождённая дочка здорова, – со вздохом отошёл Леонид от постели. Вера лежала под ватными и пуховыми одеялами, обнимая младенца. Начавшиеся на холоде роды дались нелегко. С великим трудом она вернулась обратно в избу, перепугала своим видом Егорку, но младший брат быстро оделся, прошёл сквозь морозную ночь и позвал на помощь соседку. Он повзрослел и окреп после всех испытаний, выпавших на их долю.

Теперь же Вера изнемогала от слабости, но девочке жизнь дала, и сама не погибла. Это благое событие грело душу оставленного охранять Монастырь Леонида.

– Довольно смертей, хватит костлявой по нашей общине ходить. Пусть ниспосланная Богом жизнь отгонит от нас тьму Навьих проклятий, – сказал он, не сумев не помянуть резню прошлой ночи. – Как наречёшь ваше дитя?

– Женей, – выдохнула усталая Вера.

– Евгенией значит? Хорошее имя, для настоящей красавицы. Вон какие у неё голубые глаза, как у батюшки. А волосики-то светлые, как у матушки, – улыбнулся Леонид круглому детскому личику.

В сенях послышался шум. Громыхая сапогами, в горницу вошёл ополченец Данила. Он нёс в смятой тряпке нож с гребнем, вырванные из входной двери.

– Эх ты, болван! – разразился воевода. – На кой чёрт ты эту гадость сюда приволок!

– Так снять надо было. Бабы ходят перед избой, крестятся, шепчутся, одно слово – дурки! Хоть и «тридцатник» на улице, а со всей слободы люди сбежались. Лясы точат, на холоде топчутся.

Вера отвернулась в подушку и тихо всхлипнула. Леонид начал выталкивать ратника вон из избы.

– Ты эту дрянь сожги! Гребень с ножом руками не трогай и дым не вдыхай – вещь на худо подброшенная, с порчей и с заговором. Коснёшься – сразу на тебя беды повалятся, одна другой хлеще!

Данила испугался и трижды плюнул через плечо и пробормотал: «Чур меня!»

– Лучше бы перекрестился! – поморщился воевода. Данила хотел было выскочить за порог, но Леонид придержал. – Стой! Вот что, нож пока не сжигай, покажем его Сергею. Может в ноже есть послание. А гребень сожги, чтобы праха от него не осталось. Да вели ратникам собираться, оружие готовить, машину…

– Машину за Сергеем отправили, – поспешил напомнить Данила.

– Поучи меня ещё! Иди, жги Навье проклятие, пока всех нас не помазал.

Воевода и ратник, переругиваясь, вышли на улицу. У ворот и правда собралось много людей. Христиане шептались, бабы всхлипывали и вполголоса пересказывали друг другу слухи и сплетни про ночную резню. Многие успели рассмотреть нож в дверях Веры. Молодой жене Волка и без того тяжко жилось среди людских домыслов, ведь обвенчалась с явившимся из-под земли чужаком. Но Леонид хорошо знал их семью и Сергея. Он был из тех, в ком нуждался теперь Монастырь, а после смерти Настоятеля будет нуждаться ещё больше.

– Лёня! – вдруг послышался окрик Веры. Леонид скорым шагом вернулся в дом. Она тянула к нему бледную руку и со слезами заговорила.

– Не ходи один к норам! Не спеши Нави мстить! Дождись Серёжу!

– Не женское это дело решать, куда посылать ратников. Не бойся ничего, мы христиан защитим.

Вера руку не отпускала.

– Не в страхах причина. Я видела Навь, знаю, о ком говорю. Лукавая она и коварная, словно дьявол, а сердце ранено. К такой бестии лучше не подходить!

Леонид помрачнел и отпустил руку.

– Я подземников не боюсь, пусть сами меня в норах боятся. Они детей наших режут – тут уж не Бог им судья, а мы сами. Пока Сергея нет, я защищаю общину. Но не волнуйся, смогу и тебя защитить вместе с Женей. Не знает Навь, на кого нарвалась, как умеем мы воевать.

*************

Машин в Монастыре не осталось, лишь кони. Их содержали в хорошо натопленных стойлах с пристроенным домом конюшего. Лошади были сыты, сильны, но очень не любили морозов. Стоило вывести их из тепла – кони враз заартачились, ударили копытами по снегу. От разогретых тел повалил пар. Лошадей успокоили, лишь укрыв им спины тёплой попоной.

– Зря надумал ты вылазку, – подготавливал упряжь к дороге Данила. Леонид ответил вполголоса, чтобы другие ратники рядом с ними не услыхали.

– Среди бела дня пойдём, по кровавому следу, который у частокола нашли. Где Навьи норы мы знаем, а вот где вход в них – придётся разведать. У подземников тоннели на многие километры прокопаны. Одних входов и выходов в лесу с десяток.

– Я не про то, – хмуро ответил ратник. – Сергея надо дождаться. Настоятель его принял и крестил с умыслом, чтобы он Навь помог усмирить. Вот как раз такой случай представился.

– Нет его здесь! Понятно? – выкрикнул Леонид. – Когда вернётся, след убийц уж простынет, уйдут под земь, сучьи дети, и до весны их не выкуришь! Да и весной не дотянешься, если надумают спрятаться. Навьи сволочи роют словно кроты, того и глядишь посреди Монастыря выскочат.

Данила с сомнением покачал головой, Леонид продолжал.

– Настоятель крещёного Волка под Тавриту направил. Поверил, что Навь по морозу в общину не сунется, а с языческими лучше сражаться Сергею. Непрост народ в Китеже, ох непро-ост! Дело христианское надо отстаивать, чтобы своего не упустить, после победы над Красным Иваном на западном берегу Кривды надо остаться. Ну кто из нас может лучше Сергея это дело обставить?

– Чудно́, ребята говорили, ты злишься на Сергея, мол, сам хотел с Красным Иваном счёты свести, но в общине остался.

– А кто не хотел? – сверкнул Леонид глазами. – Иван, как узнал о разрыве с Монастырём, начал у себя христиан убивать, губил наших переселенцев целыми семьями. Но люди добрые везде есть. Дом и Аруч из-за резни против Ивана восстали, не дали наших единоверцев в обиду. Немало моих друзей и знакомых от руки Тавритской погибли, а кто и родных потерял. Красному Ивану любой в Монастыре смерти хочет и много бы отдал, чтобы конец его своими глазами увидеть.

– Трудники о прощении молятся, а ратники на защите веры стоят, – припомнил Данила расхожую в Монастыре истину.

– Вот и едем её защищать. Тридцать удальцов на лошадях – разве не справимся?

*************

Отряд Леонида в путь отправился засветло. Дорогу, по которой ехали конные ополченцы, помечала цепочка кровавых следов. Настоятель успел ранить одного дикаря, но тот чудом выжил.

– Крепкие, сукины дети, – пробормотал Леонид, наклоняясь с седла к алым меткам. – Человек после выстрела из ружья и стоять-то не сможет.

– Волчьё от ран только злее становится, – сдвинул шапку на затылок Данила.

– Не волки они – люди. Я много разных дикарей, от Невегласе до Дивов, видал. Люди из-за Долгой Зимы как звери живут, племенами, по тёмным порядкам, забыли про нетленную душу.

– А всё же Навь в оседлых общинах боятся поболее прочих. Подземники – не просто, кажись, дикари. Столько сёл повырезали, столько зла в мир принесли, что стали хуже дьявольского проклятия.

– Знаю я, кто это проклятие к нам сюда приволок… – проворчал Леонид.

Он вспомнил, как Настоятель приблизил язычника. Что-то приглянулось главе Монастыря в характере Волка. Сергей окрестился, жену себе взял из христианок, но простые люди смотрели на него по-прежнему косо. Сколько Волка не корми, а Навьего прошлого не забудешь.

– Гляди, воевода! – привстал на стременах ратник из авангарда. Кровавый след уводил к едва видному с дороги входу в нору, занесённому снегом в низине. Навье логово заметить непросто, дикари прикрывают его выбеленной мешковиной, да ещё присыпают поверху снегом.

– Вот и попались, собаки, – Леонид стянул с плеча автомат и дал своим людям знак приготовиться. Ратники двинули коней с дороги к низине, опасливо поглядывая по сторонам. Оружие заиндевело, но страх леденил сердца хуже морозов.

Загрубевший наст проламывался под весом коней с седоками. Лошади фыркали и быстро увязали в глубоком снегу по самую грудь. Ратникам пришлось постараться, чтобы усидеть в ныряющих сёдлах.

– Доберёмся до норы, а там дальше… – запыхался Данила, но его оборвал громкий хлопок. Двое ехавших впереди верховых исчезли в всполохе снега и пламени. Осколками мины задело ещё троих ополченцев. Кони заржали, шарахнувшись прочь от ударной волны. Кое-кто из христиан не удержался в седле и свалился на скрытые под сугробами колья.

– Ловушка! – заорал Леонид и тут же получил пулю. Винтовки захлопали с разных сторон. Подземники не стреляли впустую и били метко. Навье оружие отгоняло от норы чужаков. От ранения в плечо Леонида свалило с коня. Отряд христиан оказался разбит за считаные минуты. Половина ратников перебита, ещё несколько человек вопили в снегу, пронзённые кольями.

Громыхнули новые взрывы. Леонид пошатнулся от ударной волны и угодил ногой в одну из ловушек, подпиленная доска разломилась, концы с забитыми гвоздями поднялись и пронзили голень. Закричав, Леонид упал, но, несмотря на дикую боль, попытался освободиться.

Лишь нескольким ратникам, в том числе и Даниле, удалось спастись верхом на лошадях. Ответные выстрелы христиан возле логова стихли. В низине слышались лишь протяжные стоны тяжелораненых.

– Отче наш, сущий на небесах! Да святится имя Твое, да приидет Царствие Твое! – горячо шептал Леонид сквозь стиснутые от боли зубы. Он увидел, как из-за снеженных заносов поднимаются дикари и ловко петляют среди скрытых ловушек. В руках у них старые, но вполне себе пригодные к стрельбе винтовки. Всего лишь семеро двоедушцев поджидали монастырский отряд, они нарочно заманили христиан по кровавому следу. Вход в Навье логово превратили в настоящее минное поле. Леонид пожалел, что не послушался совета Веры...

…Подойдя к человеку, Сивер услышал окончание его быстрой молитвы.

– И не введи нас во искушение, но избавь нас от лукавого. Ибо Твое есть Царство и сила и слава вовеки…

– Нет у триединого бога ни силы, ни славы, – оскалился он. – Зря ты полез, крестианец, к Волкам. Доля овец блеять за пастухом. Вот только… – он наклонился к побледневшему Леониду, – нет у вас более пастуха – насмерть зарезали, вместе со всей семьёй.

– Крови на вас столько, так много её пролили, только чтобы от овец Волка отнять? – нашёл в себе силы и ухмыльнулся ему в лицо Леонид. – Смотри, Навий выродок, как бы тебя самого не потащили! И Волчицу вашу поганую огнём не очистили, вместе со всем её племенем!

Взгляд Сивера заледенел. Он сбил шапку и схватил за волосы Леонида. Заточенная сталь прошлась по его горлу.

*************

– Сколько вернулось?

– Всего шестеро – из тридцати человек! Да две лошади, осёдланные, без седоков приплелись, – чуть ли не плача, ответил Данила. Сергей приложил палец к губам. Они говорили в сенях, прикрыв двери в горницу. Сергей вышел к ратнику по первому стуку, даже не успев наговориться с Верой. Дорога назад в Монастырь отняла не один день, но беды не ждали.

– То-то я смотрю, меня никто из чинов не встречает. Значит, не утерпел Леонид, сам полез на рожон. Зря.

– Что же делать теперь? – Данила смотрел на него с тревогой. – Настоятель убит, Леонид тоже преставился. Один ты в рати остался за старшего! В людях страх, никто нынче не верит, что Навь из нор можно выжить, все нового набега ждут, к бою готовятся, двери с окнами заколачивают, боятся ночью на улицу выйти.

– Правильно боятся, будет ещё набег, – тихо сказал Сергей. – Похоже, никто Навий род крепко больше не держит. Старшая Волчица на меня очень зла.

В его взгляде появилось тоскливое сожаление, будто он вспомнил дорогого и близкого ему человека, но Сергей быстро справился с чувствами.

– Покажи нож, который в дверь мою ночью воткнули.

Данила засуетился, достал из сумки завёрнутый в тряпку клинок. С суеверным страхом он отдал свёрток. Сергей размотал на ткани бечёвку, взялся за рукоять и осмотрел оружие Нави.

От прикосновения к ножу внутри зашевелилось давно забытое ощущение чужого присутствия, будто бы беспробудно спящий проснулся от звука знакомого голоса. Дух Зверя хотел услышать, что говорит ему лезвие.

– Это её, – сказал Сергей, осматривая клинок с развитой гардой. На плече заныла почти зажившая рана. Лезвие ножа украшалось древними рунами, с рукояти свисал шнурок с двумя вырванными у волка клыками.

– Может позвать на помощь язычников? – опасливо предложил Данила. – Собрать рать великую и выкурить Навий род из норы? У стен Монастырских такое зло терпеть нам нельзя! Дикари нарочно к нам подселились, чтобы поздней осенью людей, как скот резать! Крови христианской им захотелось, детей им не жаль, никого не щадят, перебьют всех в набегах!

– На этот раз могут не дождаться и последних дней лета. Навь нападёт слишком скоро, если я не приду, – убрал нож Сергей.

– Как так? Неужто и ты к ним пойдёшь! – испугался Данила. – Тридцать ратников не сумели даже до нор дойти, а ты один к душегубам полезешь?

– Есть причина, по которой они резню в общине устроили, и народ запугали не зря. Навь больше страха людского желает, чем крови. Но, если я не приду, крови будет. Отныне дела с ними веду только я. Никому из монастырских без моего дозволения не выходить за ворота, на самих воротах охрану поставьте. Ночью жгите костры у частокола и всякого другого света побольше. Увидите Навь – не нападайте. Кричите, шумите, отпугивайте её огнём, в воздух стреляйте. Тень – друг волков, тишина – полюбовница.

Сергей осознал с тяжким вздохом, чем ему грозит встреча с подземниками. Вполне возможно не будет с ним никто разговаривать, несмотря на коварное приглашение. Он не знал, что случилось в племени после того, как покинул родных. Лишь однажды после крещения он видел Владу. Они стояли на разных берегах Кривды и смотрели друг на друга сквозь снег.

– Если к рассвету не вернусь, спрячьте мою семью. На Веру с Егоркой Навь точит зубы особо. Увезите их подальше в общины и позовите на помощь язычников. Но Китеж непрост, они захотят подчинить себе Монастырь. Много такого желания у Вана, главы озёрного города. Ван – тщеславный человек, остерегайтесь его обещаний и дружбы.

Сергей отпустил ратника и вернулся обратно в горницу. У порога его встретила Вера. Она укачивала на руках их новорождённую дочь. Для младенца Женя очень мало плакала. От одного взгляда на своего маленького ребёнка в душе у Сергея проя́снилось, но в глазах Веры сгустилось беспокойство. Она прижимала дочку к груди, словно укрывая её от нависшей угрозы.

– Ты зачем встала с постели? – попытался улыбнуться Сергей. – У тебя совсем силы нет, а ты за ребёнка.

– Не ходи к ней, Серёжа! – горячо заговорила супруга. – Ты же знаешь, что тебе не вернуться! Влада хочет тебе отомстить, живёт только ради нашей погибели! На кого ты нас бросаешь? Никто больше нас не защитит, если тебя рядом не будет! Может уедем? Вместе, прямо сейчас! В другой общине жить будем. Монастырь без нас, наверно, не тронут.

Сергей мягко взял Веру за плечи и тепло и успокаивающе заглянул ей в глаза.

– Ты приняла меня со всеми грехами, даже когда я в самом страшном сознался. Только вот, сколько хочешь признавайся и сожалей, но прошлого не изменить. Прошлое хочет утащить меня обратно в подземье, манит кровными узами, но я выбрал любовь и пошёл за тобой по новой дороге, и крепко держу тебя за руку. Если с Владой не договорюсь – она всех христиан перережет, не в Монастыре, так в других общинах, будет мстить за обиду, хотя сама же в ней и виновата.

– Женского сердца тебе не понять, – покачала головой Вера. – А в её сердце – сам дьявол в зверином обличии.

– Вечером я постараюсь говорить не со Зверем, а с человеком, – ответил Сергей. – Внутри Нави есть и человечья душа, её и можно, и нужно спасти. Но, если согласия между нами не будет, то я найду другой способ защитить христиан.

– Когда будешь говорить с ней, будь осторожен. Если почувствуешь в её словах колдовство – вспомни нас, – прошептала Вера и обняла Сергея свободной рукой. – Держись за свет, не поддавайся Волчице. Она изменилась, Серёжа. Влада не та, кого ты знал, не верь ей ни в чём.

– Знаю, – он поцеловал Веру в лоб под светлыми волосами. – Но знаю ещё, что, если добьюсь от неё клятвы, Влада своё слово сдержит.

*************

Отвар был слишком горьким, младенец не желал его пить. Влада пропускала мимом ушей детские вопли и насильно разжала украденной девочке рот. Она по капле вливала в неё заветное зелье. Тельце девочки раскраснелось, пронзительный плач в норе не утихал.

– Подсластила бы хоть, – безучастно смотрела на усилия Влады Девятитрава.

– Вокруг и так много горя. Пусть с первых дней знает – не сладкая жизнь!

Влада вновь попыталась напоить украденного младенца, но ребёнок срыгнул. Всё выпитое зелье выплеснулось наружу.

– Ах ты, безпелюха! – стиснула зубы Волчица. Девятитрава положила руку ей на плечо и отстранила от колыбели.

– Погубишь так дитя раньше срока. Погляди, всё тельце пылает огнём. Сердце не вытерпит, по жилам зелье прогнать не сумеет. В твоих ведах она жива или ты её заморила?