Княжна Дуду

Каменский Анатолий Павлович

Княжна Дуду

Анатолий Каменский

Княжна Дуду

I

По установившейся привычке сначала корнет Глыбович зашел за чиновником удельного ведомства Юрди, а потом они уже вместе разыскали в дворцовом парке молодого беллетриста Крюковского. Тот сидел на своей любимой скамейке неподалеку от дачи светлейших князей X. и держал в руках клеенчатую записную книжку, раскрытую на сорок четвертой странице. Его голубые глаза с длинными лучистыми ресницами, как у дорогой куклы, совсем по-кукольному -- удивленно и неподвижно -- смотрели немного вверх, неизвестно куда. Сорок три мелко исписанные страницы достаточно исчерпывали накопившийся за два месяца запас наблюдений Крюковского над незнакомой ему до сих пор чиновничьей и военной аристократической средой; летний, изысканный, вылощенный фон ее дачного местопребывания был разработан Крюковским более чем подробно. Значит, можно поставить точку, тем более что фабула романа готова уже давно, а нанизанных на искусную писательскую удочку мелочей хватит на несколько романов.

Какое наслаждение ни о чем не думать, ничего не подмечать и совершенно бескорыстно, по-обывательски, отдаваться всем существом своим этой томной вечерней тишине, этим мягким гобеленовым тонам увядающего парка, этому душистому и теплому хмелю уже осенних испарений. Вот блестят в чуть заметной дымке тумана золоченые львы, олени, кентавры, украшающие нижнюю террасу дворца, пестреют роскошные ковры цветников, белеют омываемые водой ступени мраморной круглой беседки, и тут же рядом удивительно нежно серебрятся обвисшие до земли ветви столетних ив. Все это вместе с башенками, гротами, мостиками, искусственными холмами, мраморными и чугунными диванчиками, статуями и фонтанами отлично запротоколено на страницах записной книжки и надолго сфотографировано памятью. Несколько дней можно со спокойной совестью отдыхать.

Высокий, слегка сутуловатый Глыбович и маленький Юрди, подкравшись, долго стояли позади скамейки и жестами спрашивали друг друга, пугать или не пугать приятеля-беллетриста, и наконец решили, что надо испугать.

-- Ага-га-га! -- крикнули они разом, схватывая Крюковского за плечи.

Писатель почти не испугался. В сущности, он поджидал этих славных людей, к которым привык за два месяца почти ежедневных встреч и длинной, легкой, бессодержательной и в то же время непонятно интересной болтовни. Это были люди совершенно особой формации, жившие какой-то сложной, зависимой, связанной, но, с другой стороны, абсолютно праздной и поверхностной жизнью. Самым приятным в общении с ними Крюковскому казалась именно эта поверхностность, гибкость, изумительная, почти детская откровенность во всем их внешнем обиходе -- начиная с манеры двигаться, носить платье, говорить, удивляться, любопытствовать и кончая разрешением наитруднейших вопросов бытия. Точно корнету Глыбовичу и чиновнику Юрди никогда, ни в каком случае и не могли бы понадобиться такие вещи, как скрытность, притворство и осторожность. Вероятно, поэтому Крюковскому в тысячу раз было легче с ними, чем с иным профессором, адвокатом или литератором из его тесного петербургского кружка. И с настоящим удовольствием целыми часами он предавался в их обществе самым легкомысленным порхающим разговорам о чем угодно -- о политике, об искусстве, о культуре, о модах, о мебели, черт знает о чем.

Корнет Глыбович пощелкал себя хлыстиком со всех сторон по натянутым рейтузам и сел на скамейку рядом с Крюковским, а молодой чиновник остался стоять против них во всем блеске своего светло-коричневого фланелевого костюма, лакированных туфель, розовых носков, розовых манжет. Он прищуривал свои тающие шоколадные глазки и, откровенно кокетничая, позевывая и улыбаясь, то и дело обнажал два ряда великолепнейших белых зубов.

-- Скоро кончается, друзья мои, наш отпуск, -- говорил он, слегка картавя, -- встретимся ли еще вместе когда-нибудь?..

-- У нас, я еще понимаю, отпуск, -- сказал корнет Глыбович, -- а у писателя какой же отпуск?

-- Писатель был в отпуску у литературы, -- засмеялся Юрди, -- и вернется в нее, как я в департамент, а вы в полк.

-- Покажите-ка, у вас, кажется, опять новый перстень, -- сказал Крюковский и взял охотно протянутую ему молодым чиновником руку.

Рука эта была маленькая, горячая, с довольно густыми черными волосиками, с нашлифованными до маслянистого блеска длинными ногтями, и между нею и розовым рукавчиком сорочки постукивал тонкий платиновый браслет.

-- Ужасно интересный камень, -- говорил Крюковский, -- точно громадная мутная капля крови из клюва только что зарезанного петуха. Он, вероятно, и не сродни рубину: и безобразен, и красив. И с золотом он как-то особенно неразделен.

-- Это персидский талисман, -- объяснил Юрди. -- Мне его дала поносить мама. "Поноси, говорит, немного для карьеры". А ей он достался от прапрапрапрадедушки, персидского министра. Ведь я немножечко из персияшек, разве вы, господа, не заметили до сих пор?

-- Конечно, заметили, -- отозвался корнет, -- еще в начале сезона, когда вы носили другой перстень, с бирюзой.

-- С бирюзой, -- рассеянно повторил беллетрист, -- а не помнит ли кто-нибудь из вас, как называется вот тот стриженый кустарник -- не эти шарики и пирамидки, а подальше, с красными ягодами?

-- С красными ягодами? Так это рябина, -- сказал Юрди, подпрыгивая на своих упругих, элегантно обутых ножках.

-- Ничего подобного, -- возразил Глыбович, -- это кратегус.

-- Спасибо, -- поблагодарил Крюковский, -- это еще не затасканное название. А то я в петербургской флоре до сих пор ужасно слаб.

-- Значит, по-чеховски -- "упомянуть при описании летнего вечера"? -- пошутил Юрди. -- Однако все это прекрасно, друзья мои, а ведь никто из нас так и не справился, кто такая вчерашняя велосипедистка.

-- К чему справляться, -- сказал корнет, -- ясно само собой, раз она въехала прямо в эти ворота. На даче у светлейших больше сейчас некому и быть. Сыновья и замужние дочери за границей, остались одни старики, а младшая княжна, как их любимица, наверное, не захотела их бросить. Конечно, это и есть княжна Дуду.

-- Дуду, вероятно, сокращенное Евдокия, попросту Авдотья, -- говорил беллетрист, -- я знавал одну купеческую барышню Авдотью, так ту сокращали скромнее -- Додой. А вот если княжна, то непременно Дуду. И ведь поди ж ты -- совсем иначе, благороднее выходит.

-- А по-французски это даже имеет особый смысл, -- сказал Юрди, -- doux значит "сладкий". А два "ду" уже совсем сладко... Я редко встречал таких хорошеньких, как эта Дуду.

-- Не влюбитесь, -- погрозил ему Крюковский, -- а впрочем, именно влюбитесь, а потом расскажите мне, как любят современные великосветские барышни.

-- Легка на помине, -- торопливо сказал корнет Глыбович и раскинулся на скамейке поживописней. -- Глаза напра-во! -- тихонько скомандовал он.

По укатанному песку аллеи мимо приятелей быстро промчалась на велосипеде и тут же свернула на шоссе, ведущее к морю, очень красивая брюнетка с бледным, видимо, напудренным лицом, чуть-чуть вздернутым носиком и капризно, наивно, но не надменно приподнятым подбородком -- совсем как на этюдах известного рисовальщика красивых американских леди. На ней было уже не то белое платье, в котором приятели видели ее в первый раз, а другое -- бархатное черное, с укороченным по-модному подолом, из-под которого ярко вырисовывались движущиеся тонкие ножки в лакированных туфлях и огненно-красных чулках. И гладкую прическу девушки пересекала точь-в-точь такая же красная широкая лента, изысканно скромно и туго округлявшая ее маленькую головку.

-- Конечно, это княжна! -- уверенно сказал корнет. -- Теперь уже никаких сомнений. Она немного известна своей эксцентричностью, а ее сегодняшний костюм довольно эксцентричен.

-- Чем же эксцентричен, -- возразил Юрди, -- я не согласен с вами. Скромное бархатное платье...

-- А чулки, а огненная повязка?

-- Красный цвет -- последнее слово моды, -- авторитетно заявил Юрди, -- именно ярко-красный, "кардинал". А в соединении с черным бархатом это совсем красиво. У княжны Дуду есть вкус.

-- Вы правы, -- сказал беллетрист, -- костюм мне тоже очень понравился. Он гармоничен. Теперь к порядку дня: не подумать ли нам всем хорошенько, не изобрести ли способ познакомиться с ней сегодня же, -- только, разумеется, чтобы это было не банально? Ну-ка, представители трех совершенно не сходных между собою родов оружия, понатужьтесь!..

-- Нечего и натуживаться, -- сказал корнет, -- я, как и вы, вероятно, частенько над всем этим думал и имел мужество признать раз навсегда, что это просто-напросто невозможно.

-- Как невозможно? Что вы, что вы! -- запротестовали Юрди и Крюковский. -- Вероятно, существует очень много хороших способов, только в нужную минуту в голову не приходят.

-- Вот потому и не приходят, что их нет. В вагонах спрашивают: "Не беспокоит ли вас моя папироса?" -- а на улице притворяются остолбеневшими, отступают и говорят, как будто про себя: "Боже мой, какая красота". Вот и все способы.

-- Пожалуй, -- согласился беллетрист, -- хотя я, например, знаю недурной приемчик и даже использовал его один раз. Подошел на Балтийском вокзале к одной хорошенькой и совершенно официально заявил: "Вы слышали, сейчас скончался Константин Иванович?" -- "Какой Константин Иванович?" -- "Ах ты, Господи, да Бухарцев, знаменитый композитор". А такого и композитора нет. "И какая, -- добавляю, -- ужасная смерть, нечаянно попал под поезд". Ничего, познакомились. Потом оба смеялись, как ловко это вышло.

-- Когда это "потом"? -- спросил Глыбович.

-- Тише, опять едет, -- сказал Юрди, поднимаясь на цыпочки и всматриваясь в даль.

II

Велосипедистка снова промчалась мимо, но с такой быстротой, что самая коротенькая фраза, пущенная ей вслед, вряд ли могла бы дойти по назначению. Уже одна эта быстрая езда чрезвычайно усложняла задачу, и приятелям ничего больше не оставалось, как поникнуть головой.

-- Что ж, господа! -- сказал после длинной паузы Крюковский. -- Придется потерпеть до зимы, когда каждый из нас сумеет найти случай быть ей представленным где-нибудь на балу или на концерте.

-- Ну-у, -- протянул Юрди, -- тоже нашли, чем утешить. Нет, вы сегодня попробуйте добиться, сейчас. На то вы и беллетрист.

-- Что вы ко мне обращаетесь, когда среди нас находится испытанный маэстро по этой части -- блестящий гвардейский офицер.

-- Офицеру как раз труднее всего, -- сказал корнет Глыбович, -- еще влопаешься в историю, тогда по головке не погладят.

Прошла минута, другая. Показалась вдали движущаяся огненная полоска головной ленты, потом и вся фигура молодой девушки, слегка наклоненная вперед. И вдруг за несколько сажен до скамейки велосипед почти мгновенно остановился, две красненькие ножки спокойно, рядышком вспрыгнули на песок и, медленно переступая в узком платье, пошли около велосипеда. Головка девушки с капризно приподнятым подбородком уже совсем была повернута в сторону княжеской дачи, рука, не занятая велосипедом, довольно торопливо обмахивала разгоряченное личико красным платком, и вообще не представляло сомнений, что прогулка кончена и что сию минуту, не дойдя до скамейки, очаровательная барышня преспокойно свернет на широкую аллею и скроется в воротах. Но неожиданно она прошла мимо трех не спускавших с нее глаз мужчин, спокойно посмотрела на погоны корнета Глыбовича, на розовые носки Юрди и только тогда стала сворачивать домой.

-- Увы, -- достаточно грустно и громко протянул беллетрист.

-- Не надо, не надо уходить, -- с искренним отчаянием вырвалось у Юрди.

-- Сумасшедшие! -- сдерживая волнение, укоризненно и в то же время одобрительно произнес корнет.

Девушка остановилась, постояла спиной к мужчинам, помахала платочком. Совсем загадочно было ее раздумье, и секунды удлинились для трех оцепеневших приятелей в тысячу раз. Беллетрист, сидевший между Глыбовичем и Юрди, невольно схватил их обоих за руки и, соединенный с ними общим напряжением, выжидательно пожимал им пальцы. Девушка решительно повернула назад. Казалось, все они ошиблись, предполагая, что она слышала их слова, -- так непроницаемо было выражение ее закинутого кверху беленького личика и с такой деловитой независимостью шли куда-то мимо ее ножки в красных чулках. И вдруг, глядя прямо в лицо Крюковскому -- вероятно, потому, что он сидел посредине, -- она остановила велосипед, чуть улыбнулась и сказала с очаровательной простотой:

-- Кто-то из вас посоветовал мне не возвращаться домой. Можно узнать, почему?

Все трое встали, как по команде, и корнет Глыбович даже приложил руку к козырьку, но вопрос был задан так неожиданно, в такой категорической форме, и глаза девушки смотрели так загадочно и непонятно, что ни у кого сразу не нашлось слов.

-- Виноват, княжна, -- сказал наконец корнет Глыбович, -- мы очень извиняемся, что до вас долетели неосторожно вырвавшиеся слова...

-- Почему княжна? -- с некоторым удивлением спросила девушка. -- Разве вы думаете... вы знаете, кто я?

-- Нам так казалось, -- вмешался Юрди, -- но это вас ни к чему не обязывает. Вы можете не называть себя. Мы очень сожалеем. Вышло крайне неудачно...

-- Почему неудачно? -- наивно продолжала девушка. -- Я потому и подошла к вам, что мне показалось удачным... После известного размышления, конечно. Ведь вы видели, что я немного подумала, прежде чем вернуться назад... Вы так искренне сожалели о моем уходе. Мне это ужасно понравилось... Разве в этом есть что-нибудь дурное?

-- Если не ошибаюсь, княжна, -- весело сказал беллетрист, -- вы не сердитесь на нас за нашу маленькую вольность. Как это приятно слышать, и как хорошо вы все это выразили. Разрешите в таком случае официально представиться вам.

Поочередно, немного торопясь и толкая друг друга, приятели назвали себя и подержали в руках протянутую им нежную узенькую ручку. Корнет Глыбович почтительно согнул свою и без того сутуловатую спину и указал княжне место на скамье, Крюковский тоже сделал красивый приглашающий жест, Юрди ловко подхватил велосипед, и молодая девушка, совсем как в гостиной, немного смущенная этой торопливой сценой, уселась среди мужчин.

-- Я искренне рада, господа, -- заговорила княжна. -- Мне было в последнее время ужасно скучно.

-- Ваша семья, кажется, почти вся за границей? -- спрашивал корнет. -- Ваши братья и сестры?..

-- Мои сестры? -- задумчиво переспросила она. -- Да, они за границей... Вот какая у меня все-таки к вам просьба: пусть наше знакомство останется в тайне между нами четырьмя. Не рассказывайте о нем никому.

-- Конечно, конечно, -- отозвались все трое.

-- Нет, правда, господа, -- мне до сих пор ни разу не пришлось раскаяться в столь свободном выборе знакомых, но... Тут много "но". Вы понимаете.

-- Ну, разумеется, княжна, -- сказал Крюковский, -- великолепно понимаем. Если этот свободный выбор, как вы его называете, совершенно не узаконен в массах, в толпе, то в вашем чопорном, замкнутом кругу о нем нечего и мечтать. Да и практически такой упрощенный способ объединения людей приходится считать порядочной утопией. Вспомните недавнее увлечение молодежи, Фею Петровну, квартиры, открытые для незнакомых... Наконец, не говоря о том, что все это неосуществимо, приходится задать вопрос, нужно ли это? Я, например, сильно над этим задумываюсь. Вот, если хотите, сегодня, сейчас, вся прелесть нашего знакомства именно в том, что мы все перешагнули через какую-то преграду...

-- Кстати, княжна, -- перебил беллетриста Юрди, -- вам ничего не говорит фамилия Крюковский?

-- Крюковский? -- переспросила княжна. -- Есть такой писатель Александр Крюковский. Я недавно читала его роман в одном альманахе.

-- Знаменитость, -- прибавил корнет Глыбович, -- кто же его не читал...

-- Боже мой, -- воскликнула княжна, поворачиваясь всем телом к беллетристу, -- ведь вы себя назвали Крюковским. Значит, это вы? Мне сразу как-то в голову не пришло, что вы тот самый Александр Крюковский. У меня даже есть открытка в альбоме с вашим изображением. Очень похожая. Так вы, писатель Крюковский, говорите, что свободное общение между людьми -- утопия?.. Ах, мы будем с вами спорить, спорить, без конца спорить. Боже мой, да ведь это же самая заветная человеческая мечта, ведь ею проникнута вся современная культура...

И тотчас завязался оживленнейший спор, в котором, кроме княжны и беллетриста, приняли участие и чиновник, и офицер. Конечно, спорщики сходились на том, что существующие обычаи, стеснения, этикеты противны до тошноты, и безусловно признавали необходимость революции в области внешних форм общения людей, но вот вопрос, все ли классы достойны этой революции и все ли одинаково способны ее воспринять? Маленький Юрди, размахивая своими руками в розовых рукавчиках, сверкая перстнями и постукивая браслетом, отстаивал новую свободу только для самых культурных слоев; корнет Глыбович ограничивал эту свободу для женщин; Крюковский утверждал, что ему решительно все равно, распространится ли свобода хотя бы на трубочистов, лишь бы не пострадало самое красивое и самое главное в жизни -- тайна, преодоление, интимность. Одна княжна считала одинаково достойными этой священнейшей из революций всех людей и настаивала на том, что революция только углубит красоту.

Припомнили ряд литературных произведений, трактующих затронутую тему, потом нечаянно перескочили на другие произведения, другие вопросы. Незаметно стемнело, и над самой дачей светлейших князей X. показалась большая багровая луна.

Огненная повязка на голове княжны и ее красненькие чулочки уже слились с темнотой, и сама девушка, оживленно жестикулирующая, поворачивающая личико от одного собеседника к другому, уже стала казаться всем близкой-близкой, знакомой-знакомой. "Какой хороший человек эта светлейшая княжна, простая, искренняя, совсем какая-то курсистка", -- думал беллетрист Крюковский. "А ведь за ней дадут, пожалуй, миллион", -- ни с того, ни с сего мелькнуло в голове корнета Глыбовича. "И это дочь вельможи, которому стоит только шепнуть..." -- мечталось молодому чиновнику Юрди.

-- Я сейчас от вас удеру, господа! -- оборвала разговор княжна. -- Видите огонь во втором этаже? Скоро сядут ужинать, мне надо домой. Это ничего, что я сказала "удеру"?.. Давайте устроим клуб четверых, хорошо? Кстати, днем мне не совсем удобно встречаться с вами. Будем встречаться для начала при свете вот этой самой луны. Место встречи -- морская площадка. Устав -- драконовски строгая тайна. Пароль -- "Дуду". Идет?

-- Идет, идет, -- воскликнули мужчины, -- но побудьте еще хоть минутку, вы такая милая, трудно отпустить вас сразу...

-- И вы ужасно милые, -- торопливо говорила княжна, -- вы -- самый добрый (она дотронулась пальчиком до кителя корнета), вы -- самый умный (кивнула Крюковскому), а вы...

Она остановилась, засмеялась прямо в лицо маленькому Юрди и докончила, убегая с велосипедом:

-- Вы самый красивый.

Приятели подождали, пока затихнут ее шаги, и, сплетясь руками, подпрыгивая, спотыкаясь, зажимая друг другу рты, чтобы слишком громко не выразить свой восторг, побежали в глубину парка.

III

Открывшаяся перспектива встреч с оригинальной девушкой, да к тому же светлейшей княжной, сильнее сблизила и в то же время немного разъединила друзей. Сблизила потому, что до сих пор, при всей внешней короткости, отношения офицера, чиновника и беллетриста не переходили за пределы легкого нащупывания друг друга, поверхностного, ни к чему не обязывающего обмена мнений, безобидной и даже приятной шутки. По существу же молодые люди были друг другу чужды. Никому, например, не было дела до того, что блестящий корнет взял с текущего счета последнюю тысячу рублей, что у кокетничающего и жуирующего чиновника -- страшно сердитая, опекающая его на каждом шагу мать, что молодой писатель с кукольно-прозрачными и счастливыми глазами вот уже два года мучается непониманием самого себя -- своего таланта, своего характера, своего мироотношения, и что, в сущности говоря, при всем житейском успехе он несчастнейший в мире человек.

И вот теперь случайная общая авантюра должна заставить каждого чуть-чуть поглубже обнаружить себя, невольно кое в чем проговориться.

Разъединяющий же элемент заключался в том, что каждому из приятелей в глубине души было досадно, что познакомился с княжной не он один.

Часов около девяти, когда совсем стемнело и между стволами деревьев стало проступать багровое зарево луны, Юрди, Глыбович и Крюковский, разговаривая осторожными голосами, и даже почему-то на цыпочках, перешли по крупному хрустящему песку морскую площадку и расположились ждать на угловой, защищенной от ветра скамье. На площадке, несмотря на сухую погоду, гуляло немного публики -- большинство дачников уже перебралось в Петербург. Две фосфорические полосы от прожекторов с соседней прибрежной станции, похожие на гигантские светящиеся ножницы, сдвигались, раздвигались, щупали море и берег, зажигали неожиданным зеленым светом верхушки сосен и лип. Было довольно прохладно, и маленький, вечно суетящийся Юрди кокетливо кутался в легкий пушистый плащ.

-- Я убежден, что она не придет, -- закуривая папиросу, сказал корнет Глыбович, -- двадцать четыре часа вполне достаточный срок, чтобы одуматься и признать немного рискованной затею.

-- По-моему тоже, она не придет, -- подтвердил Юрди, -- так как ей гораздо удобнее приехать на велосипеде. А вы что думаете, писатель?

-- Что я думаю? -- переспросил Крюковский. -- Я думаю, что она чудесная, исключительная, что она во всяком случае сдержит слово и что с сегодняшнего вечера мы начнем в нее влюбляться самым ускоренным темпом...

-- А потом? -- после паузы спросил корнет каким-то странным глуховатым голосом.

-- Ну, знаете, тут трудно быть пророком.

Уже над деревьями всходила яркая, прозрачная, как желтый леденец, луна, когда послышался скользящий шорох велосипеда, и по самому краю площадки красивым полукругом проплыл знакомый, отчетливый силуэт.