Помоги проекту - поделись книгой:
16
Жизнь продолжалась — и солнце встало, и так же, как вчера и позавчера, осветило разноцветную осеннюю листву, и начался ещё один пригожий денёк бабьего лета. Город нежился в подёрнутой легкой туманной дымкой ладони октября, бездумно наслаждаясь последней теплотой осени. Шли детишки в школу, неся за спиной тяжёлые горбики знаний, дымили прямо в голубое небо трубы заводов. Стыдясь своей нечистоты, несла серые воды в Мировой океан великая русская река, стоял у причала большой белый пароход. Наивно полагать, что чей-то уход мог нарушить это равновесие, но всё-таки, всё-таки…
У меня есть ещё возможность навестить всех, кого оставила так неожиданно и, чего там — нелепо. Много раз мне просто везло, но, видно, всему есть предел. В доме — тихо, двери комнат плотно прикрыты, на кухне — горки чистых тарелок. Свекровь не ложилась допоздна, мыла — драила. С зеркал сняты накидки, смотрись не хочу. А там уже кроме некой туманной субстанции и не увидеть ничего. И то, если присмотреться. Дочь ещё спит, и солнце, закрытое шторами, не беспокоит её. В сладком утреннем сне она видит, как мы с ней гуляем среди высокой травы с прячущимися там колокольчиками, колокольчики звенят, звенят… Это мобильник. Я его выключу, пожалуй — пусть поспит. И неотвеченный звонок из памяти сотру, не нравится мне этот мальчик, мутный он какой-то. Остап невидящими глазами изучает потолок, он ночью не спал — попивал из прихваченной с собой бутылочки, хмуро курил одну за другой. В спальне табачная вонища и покачивающаяся плотная дымовая завеса. Ничего, пройдет совсем немного времени, и ты ощутишь всю прелесть нежданно обретённой свободы. Не каждому дано оценить это состояние, но ты сможешь, милый.
Я и сама познакомилась с этим чувством не так уж давно. Мне, как и подавляющему большинству временно пребывающих на нашей прекрасной планете, казалось, что нужно держаться кучкой, имея под рукой друзей-приятелей на все случаи жизни. Ну, там — для веселья или денег занять, или достать что-то по знакомству, или посоветовать чтобы было кому, на худой конец. Ан, нет. Частенько ничего тебе не способно дать сообщество подобных, кроме какой-то бесполезной возни, поглощающей силы и время. Всё, что дается, всё — свыше. Вот, одиночества все страшатся. Стакан подать некому… Да стоит ли доводить себя до такого? И потом, нет никакого одиночества — ты-то у себя всегда есть. Ну, а если не интересен сам себе и скучно тебе с собой — кого ж винить? Одиночество — это когда нет рядом — себя. Любимого.
В этом плане интровертам проще — они изначально направлены вовнутрь. У них решение любой проблемы начинается со сладостного копошения внутри. Так, постепенно и доходят до истины. А нам, чей ориентир — окружающий мир, нам нелегко.
Лёгким облачком плыву по квартире — ячейке земных сот. Почти ничего не изменилось, даже вся моя одежда на месте. Из платяного шкафа торчит кусочек рукава, застрявший между дверцами. Привет. На шкафах сверху — пыль. Не написать ли «здесь была Маша»? Нет, пожалуй, воздержусь. На диване лежит, мерно поднимая — опуская покрывающий его плед, чье-то спящее тело. Поди, дальний родственник. Точно, троюродный братец, искатель приключений и незабываемых жизненных ощущений. Чего ж ты на мои проводы опоздал? В Зимбабве нелётная погода? Приходи сегодня на могилку, пообщаемся. Моя ячейка теперь там. Цветы, цветы и свечечка в пластиковой бутылке. Горит. Свекровь с утра, как положено, навестила.
17
Брат Володька, изрядно потрёпанный жизнью, но мужественно не желающий сдавать позиции плейбой, явился на свидание с двумя пунцовыми розами, размером с небольшие кочаны капусты. Он меня любил. Поэтому и усвистал так далеко — в Занзибар. Положил цветы, поправил свечку, покурил, смахнул слезинку. Не горюй, Вовка, скоро встретимся. Тебе без меня тут делать нечего. А пока — живи и наслаждайся, ты ещё увидишь весну. Вот как странно получается — всю жизнь мы друг от друга бегали, а не было, оказывается, для меня человека ближе. Даже сейчас, спустя двадцать лет и собственный уход, чувствую его, как себя. Тогда, в юности, когда разнообразие возможностей кружило голову, родителям каким-то образом удалось оторвать нас друг от друга и развести по разным частям света. Они, конечно, хотели — как лучше. Слишком гремучая получилась бы смесь, сомнительная основа для спокойной и долгой совместной жизни. Мне подвернулся нудноватый хозяйственный Остап, он же так ни на ком и не остановился. А спокойной семейной жизни всё равно ни у кого не получилось. Не может человек корректировать матушку — природу, плохо у него это выходит.
Помню, как в детстве мы с Володькой съезжали на роликах с лестницы на набережной. Были там такие широкие каменные как бы перила, не очень крутые на первый взгляд, но разгончик получался вполне приличный. На последнем изгибе лестницы нужно было притормозить и спрыгнуть на склон, покрытый вялой городской травкой — а там уж как получится — на ногах, на попе, а чаще всего кубарем до гранитного парапета, за которым широко и медленно текла река. Сколько на этом спуске было переломано детских конечностей! А все равно, паразиты, лезли. Потому что каждый съехавший заслуживал почёта и уважения, а каждый удержавшийся при этом на ногах — почёта и уважения вдвойне. Вовка был королём трассы, из десятка спусков восемь он заканчивал, заложив лихой вираж и красиво налетев грудью на парапет, плевком в великую русскую реку.
Влиянию такого лихого братца не поддаться было просто невозможно и вот я, выморщив у родителей ролики, сначала делаю первые неуверенные пробежки от стенки к стенке, а через месяц катаюсь уже вполне прилично. Ну и, естественно, в конце концов лезу на каменные перила. И оказываюсь в больнице со сломанной ногой. И валяюсь там два месяца, упорно сращивая не желающие правильно срастаться косточки. Но лестница мне всё-таки покорилась — через полгода упорных тренировок. Потом была первая рюмка и первая сигарета, предложенные, опять же, коварным братиком. Сколько происходило разборок из-за этого между нашими родителями! Мой отец, обычно сдержанный и спокойный, кричал, тряся Вовку, как грушу — «отстань от нее, отстань!». Не тут-то было, нас тянуло друг к другу, как магнитом. Он познакомил меня со своими друзьями-приятелями, теми еще шалунишками, и мы достаточно весело провели остаток школьных лет. Володечка всегда был джентльменом, в обиду меня, самую мелкую, никому не давал, материться мальчишкам при мне не позволял, всему гадкому обучал сам. Я неплохо навострилась играть в картишки и бильярд, одно время даже зарабатывала этим на жизнь. Были у меня и такие моменты.
Это — когда с плачущей лялькой на руках и из еды назавтра только пакетик пшена. И просить не умею, и, главное, не у кого. Нет никого рядом. Как будто кто-то главный взял и стёр всех вокруг, и ты — один в чистом поле. Как Иванушка — дурачок. Миллион возможностей и все — твои. Братик в это время уже был в другом полушарии, но освоенные в детстве и юности с его помощью всевозможные навыки не дали-таки пропасть.
Ну, что ты стоишь? Ступай уже. Ты ведь жив, и за отпущенные тебе полгода можешь прожить ещё одну жизнь, и сделать, что не успел. Сколько ещё можно сделать… А я всегда с тобой, была и буду. Какая разница — на другом свете или на другом полушарии. Никакой.
18
С высоты моего положения — в прямом и переносном смысле — мне открывается то, что было прежде скрыто под туманными наслоениями производных человеческой жизнедеятельности. Густая копошащаяся масса, затемняющей биосферу своими инстинктами и амбициями, свивающимися в кольца-удавки…Фу! И еще удивляемся — почему это овечьи пастухи в горах без фитнесов и диет живут так долго? А они просто имеют возможность побыть наедине с небом.
Мне отпущено сорок дней и тридцать девять ночей на завершение земных дел, в том числе и на разные прощания — прощения. И полетаю-ка я ещё — наведаюсь, например, на службу, давно меня там не было. А там тихо. Только шуршит бумажками в уголке мышка-секретарша. Остальные пока не подтянулись, пользуются уважительной причиной, досматривают утренние сны в теплых норках. Должно, начальница сегодня будет не так строга, где она, кстати? Ага, легка на помине — выходит из лифта, направляется в кабинет, сдергивая по дороге с жилистой шейки невесомый шарфик благородных тонов.
Освобождённый край платочка развивается пиратским флагом в коридорных сквозняках. Я вижу море и хищный профиль корабля под чёрным парусом… Крикливые бестолковые чайки, летящие за кормой в надежде на лёгкую поживу, исчезают за закрывшейся дверью. Семенит туда же секретарша, бережно неся утренний начальнический кофе, распространяющий аромат бодрости и надежды. Берегитесь, девушка! Вдруг вы увидите кого-то, кто поразит ваше воображение нездешним видом. Сурового старичка, например, с деревяшкой вместо ноги и продубленной ветрами, солнцем и веками кожей. При виде открывающейся двери, на всякий случай, положившего руку на пояс с напиханными за него старинными пистолетами. Нет, видимо, обошлось — не слышно из кабинета ничего странного. Только наставления по текущему моменту. Но я — то теперь знаю, знаю…
Вы, пират, мало изменились — другим стал только корабль, и пусть он не плавает нынче по морям, а стоит на приколе — не может бороздить голубые пространства здание из бетона и стекла, но трепещите, конкуренты… Ой, не даром красуется на значке нашей фирмы этот стремительный кораблик, не даром. Не удивлюсь, если лежит где-нибудь в сейфе карта сокровищ, пожелтевшая и затертая на сгибах. А что, хорошее ведь прикрытие — туристическая компания. Чего это человек по миру туда — сюда мотается? Работа у него такая. Ай да бабулька-пират! Ну да ладно, у них, живых, свои заботы.
Вот народ на работу потянулся — захлопали дверцы машин, загудели лифты, застучали каблуки. Понесли с глаз долой мою улыбающуюся фотографию в чёрной рамочке. Дашка перехватила активистов, забрала портрет себе, аккуратно обрезала траурную полоску, положила в ящик стола. А и правда, пока тебя помнят — ты не ушёл. Просто сменил реальность.
19
Дарья любовно ощупала в сумочке упаковку пятитысячных. Вчерашний выигрыш, вернее, небольшая его часть. Теперь дело стало только за тем, чтобы под благовидным предлогом отлучиться со службы и — держитесь, модные лавки! Любим мы это дело, успокаивает. И Дашку там любят — она хороший покупатель, приятно с ней работать. Наберёт вещичек — и на кассу, ни тебе мучительных примерок, ни капризов, ни кофею для стимуляции раздумий. Этакий рядовой шопинга. А скидку ей и так всегда дают — за ум и красоту.
Не премину составить компанию, хочу в очередной раз посмотреть, как будут кривиться губёшки покупательниц, измученных примеркой кофточки, при виде кучи дорогих шмоток, проплывающих мимо. В свое время я пыталась вменить ей мысль о необходимости некоего покупательского куража, ссылаясь на находящиеся здесь же примеры, на что получила ответ — «это от скудости». На возражение «какая же скудость на таких тачках?» было получено разъяснение, что скудость не в тачках, а в головах. Деньги любят, когда их так тратят — легко и красиво. И они всегда возвращаются. Главное — научиться любить их, не себя с ними, а именно их, денежки, как некую субстанцию или, ещё лучше, как нечто живое и самостоятельное, теплое и пушистое. Любить — это не значит пытаться привязать к себе путём накопления копеечки к копеечке или складирования в банках, коробочках и прочих больших и малых ёмкостях. Любить — это давать развиваться, расти и путешествовать. Совсем как с людьми.
Хотя, с людьми-то проще. Большинству свобода не нужна, а нужен кнут и — изредка — пряник. Наверное, деньги умнее нас. Неожиданный вывод, не правда ли? Ой, а здесь я сделала много неожиданных выводов. Обстановка располагает.
20
Мне показали возможные варианты дальнейшего пребывания души в иных мирах. Ничего похожего на то, что мы сами себе представляем между делом, в земной суете. Всё очень субъективно, но также как и у нас, главное наказание — ограничение свободы. И земная свобода по сравнению с небесной — такая мелочь. Вот, например, как вам картина? — огромная долина, покрытая чем-то вроде плотного тумана, а под ним, не сразу различимые, силуэты душ. Их много. Они пребывают здесь века, совершая малые колебательные движения среди себе подобных. Только колебательные движения в пределах неких тесных границ — и всё. Это те, кто хотел покоя и стабильности, кто искал опоры на земле. И вот — большего покоя и стабильности и придумать нельзя. Это не возмездие, просто исполнение желаний.
В общем, действительно, существует и рай, и ад — для простоты восприятия обозначим места пребывания душ привычными понятиями, как крайние ипостаси, и нечто между ними, вроде карантина — для тех, кто ничем особенным не отличился. Так, жил — дышал, делал запасы, а потом перерабатывал их в органические удобрения, преследуя и, иногда, достигая при этом какие-то свои маленькие цели. Хорошую зарплату, там или тёплое местечко, или дачку — коттеджик, или машину для среднего класса. А это, оказывается, и целью-то быть не может. Оказывается, это просто некие вспомогательные элементы жизни. Хочется вам тратить жизнь на вспомогательные элементы? Одно поколение становится удобрением для следующего, потом наступает и его черед… Пока кто-нибудь из них не поднимет голову к солнцу. Тогда прощение получат все, кто просто был.
А я? При своей пусть недлинной, но и не совсем короткой жизни так и не поняла, зачем всё это было, в конце концов. Да и, что греха таить, даже не задумывалась. До того ли — песни, резвость всякий час… Просто удобрение для следующих поколений… Стыдно — то как, боже мой. Даже провалиться под землю нельзя, ведь я уже здесь. И ничего не кончается, впереди — бессмертие. Хорошо хоть, эта попытка не последняя, а только очередная в цепи земных воплощений. Только удастся ли вспомнить, зачем я — при следующей-то жизни?
Иногда на землю возвращают быстро. Это — когда душа всё поняла, как моя, например, простите за нескромность. Я тоже хочу вернуться, пусть даже сопливым младенцем с бессмысленным взором. Ничего, потом — помаленечку, как-нибудь, с учётом печального опыта… Я хочу к вам! Хочу увидеть и почувствовать, а не смоделировать, ещё много разных вещей. Как падают листья, растет трава, тает снег, дымят в чистое небо закопченные заводские трубы. Течет река. Пусть я даже не стану богатой и знаменитой, не буду носить на всех конечностях золото — бриллианты и утомленным взором скользить по пейзажу за окном роллс-ройса. Пусть. Я согласна. Я просто буду делать то, что подскажет мне сердце. Я буду хорошо — хорошо его слушать. Оно у меня больше не разорвется. Никогда.
21
Там, на земле, идёт дождь. Срывает с веток уже даже не цепляющиеся за них листья свежий северный ветерок. Листья падают в лужи и пускаются в первое и последнее в своей жизни плавание. Голые мокрые ветки машут им вслед. Хочется плакать. Город съёжился под дождём, закрывая тротуары зонтами. За городом селяне в разноцветных пластиковых накидках собирают в поле последние, не поддавшиеся картофельному комбайну, клубни. Собирается к теплому морю Дашка. Логично. А не составить ли ей компанию? Вернёмся — а здесь уже зима. На белом неплохо будет смотреться нездешний загарчик. Её приятель, конечно, может и не обрадоваться такой компании — ну да мы ему не скажем. Редко какой чужой может чувствовать
За особые заслуги становятся ангелами. С ангелами сталкивается любой. Получилось практически безнадёжное дело, например, или шёл — шёл и денежку нашел, когда уже совсем край, или опоздал на самолет — а он разбился. Или мужчина встретился по жизни, сделал своё доброе дело и пропал. Мы его поминаем кобелём и сволочью, а он был — ангел.
Небо. Бесконечное и спокойное. Когда находишься здесь, видно, что облака скользят не по синей плоскости, какой оно представляется снизу, а заполняют собой некий объём пространства — без цвета, веса, запаха и прочих вещественных признаков. Это мировой эфир, прав был Дмитрий Иванович. Небо — для всех. Для птиц, самолетов, звёзд, летающих тарелок, ангелов и неприкаянных душ. Здесь равны все, кто умеет летать. Летать — это просто, если не тянет книзу страх или накопившееся между крыльями зло. Высоко наверху, где перестает действовать сила притяжения, можно почувствовать абсолютную свободу падения в бесконечность. Вселенная — бесконечна, и все попытки углядеть ее край наивны. Не всё можно описать крючками, даже если они имеют пафосный вид многоэтажных интегралов. Ими можно выразить земное, да и то достаточно приблизительно. Здесь нет ничего, что является определяющим внизу — ни пространства, ни времени как такового, даже координаты нет ни одной. Никаких надуманных привязок к точке отсчёта. Да и сам отсчёт тут иной.
Я надеюсь, что ко мне не будут очень строги. Надеюсь на милость того, кто посылает нас в этот мир исполнить урок, а затем снова призывает к себе. Как жаль, что слишком поздно становятся понятными простые вещи и слишком короткими — времена. Или ты можешь, или ты знаешь. Как бы к следующему-то разу научиться и тому, и другому?
22
В той жизни, помнится, я получала образование — и среднее, и зачатки высшего, не проросшие далее первых двух курсов института, без особого желания. Какое там, веселье ведь всякий час, любови разные. Так, с грехом пополам, четверочки с троечками. Даже классиков не читала, только основополагающие моменты по учебнику — «этим он хотел сказать то-то, а этим показать то-то». Если честно, была у меня какая-то брезгливость к литературным трудам — как к пережёванной уже кем-то жизни. Не могла я понять, зачем складывать буковки на пожелтевшей бумаге в слоги, а затем в слова, изображающие некий условный мир, когда настоящий — вот он, рядом. Со всеми своими вещественными признаками — вкусом, цветом, запахом и звуками. Только позже выяснилось, что это не распущенность или банальная лень, а болезнь такая — дислексия. Когда читать читаешь, а понять прочитанное не можешь. Воображение отказывается работать с чужими мыслеформами.
Таким, как я, одна дорога — постигать всё своим горбом. Это как при игре в дурачка, не умеешь работать головой — работай руками. Но, с другой стороны, мелкая моторика тоже благоприятно сказывается на мыслительном процессе. Глядишь, через пару — тройку сдач, и я научусь управляться с козырями. Только на кону здесь вещи серьёзные. Ай, как бы там ни было, начало положено.
Печаль по мне потеряла свою свежесть и напоминает поникшую гвоздику на могилке — скорее символ, чем предмет. Летит к своим зулусам Володька, уже нося в себе смертельный вирус, но ещё даже не подозревая об этом. Шелестит бумажками на рабочем столе Остап. Сидит на лекции, аккуратно замаскировав в прическе наушники, с умным видом любимая доченька. Варит борщ на моей кухне свекровь. Целуется в припаркованной наспех машине Дашка. Все при деле. Я живу в каждом из них, и ещё во многих и многих, с кем сталкивала меня судьба. Меня — много, я разная. Я прихожу к вам в снах, меня вы видите в толпе, мне никуда ни деться из ваших воспоминаний. Я есть, пока не уйдёт последний.
23
Мысль, не найдя себе сиюминутного подтверждения фактом или действием, как бы хороша и свежа она ни была, имеет свойство исчезать. Испаряться в пространствах, напоминая о себе лишь смутными образами или тупыми уколами воспоминаний. Сколько достойных и опрятных мыслей маршируют мимо головы, скрываясь в туманных горизонтах, а какая-нибудь дрянная мыслишка, обретя ненароком плоть и заняв следующую ступеньку в иерархии предметов и явлений, уже тщится командовать парадом. О чем это я? Да только о том, что открылось мне слишком поздно.
Вот ищет человек, ищет какую-то мифическую свою половинку, в надежде воссоединиться с ней и обрести, наконец, счастье. Полжизни ищет, а то и больше. Очень редко он её находит, чаще ему просто кажется, что — вот она, судьба, потом ещё раз кажется и ещё. А ищет-то он — себя. Я вот себя в той жизни, как оказалось, так и не нашла. Может быть, искала — как пьяный — под фонарем, потому что там светлее. Сколько нас таких пьяных, с упорством ищущих не то и не там? Тех, которые не с собой? И редкие счастливцы, нашедшие…
Впрочем, прежнее земное пребывание, даже в самые непростые свои моменты, не было для меня ни мучением, ни страданием. Мне всё казалось, что я играю, только притворяясь взрослой, повторяя подсмотренные жесты и подслушанные слова настоящей жизни. Как говорила раскусившая меня Дашка — «ленивая ты, мать, и инфантильная». Ну и пусть, это, оказывается, как раз не самое плохое, говорилось же, разрешалось — будьте как дети. Играй на здоровье в свою жизнь, это в чужие — не моги. А ведь редко кто из нас не сталкивался с любителями подвигать человекофигурки по воображаемым клеточкам. С манипуляторами, получающими удовольствие от игры в людей. Вот только здесь они уже ничего не могут двигать, даже себя — каменные столбы с человеческими глазами.
Увлекательная игра жизнь. Чем больше в этой игре зависит от тебя, тем интереснее. Действительно — не зная правил, на ход событий не очень-то и повлияешь. Жалкий и гонимый добредёшь до финиша, так ничего и не поняв. Если добредёшь, конечно. А правила игры в жизнь просты. Их не больше, чем пальцев на руках — удобно. Можно даже счету не учиться, не уходить в дебри высшей математики, к её надуманному смыслу. Пальчики — вот они, всегда с тобой. Этот пальчик — не убий, этот — не укради… Это правила. А вы не знали?
24
Ах, как сладостно думается вдали от мирской суеты, какие неожиданные и интересные иной раз получаются выводы. Вот чего мне не хватало в той жизни. А ведь никто не мешал заняться этим в свободную минутку. Не смотря на непонимание окружающих. Да, склонность к размышлениям почему-то не приветствуется в нашей среде обитания. Если мужик — то сразу ботаник, а уж женщина приятной наружности, не лишённая мозговых извилин и умеющая ими пользоваться — это вообще караул, товарищи. Это никуда не годится. Вот и приходится маскировать ум под хитрость. Хитрость — это еще ничего, допускается. Этакое извинительное свойство женского организма, безобидная игрушка, утешительный приз. Наслаждайтесь иллюзией полноправного участия в игре, девушки. Но не забывайте, кто тут главный.
Встречаются, правда, иной раз такие невменяемые девушки, которым вся эта маскировка глубоко сиренева и параллельна. От которых мальчики больше всего плачут и которых, соответственно, больше всего и любят. Такие девочки на чужом поле не соревнуются, и с мальчиками в их дурацкие игры не играют. Они играют с самим господом Богом, по его правилам, а если без правил — то недолго. Я, к сожалению, о такой замечательной возможности даже не подозревала.
Визиты мои в прежнюю жизнь становятся все реже и короче. Я — в некоем промежуточно-подвешенном состоянии, на ниточке ожидания. Чтобы убедиться, что на Земле, у оставленных мною, всё в порядке, много времени не требуется. У нас все мыслительно-познавательные процессы происходят быстрее, другое ж измерение. Странно, что вы — оставшиеся, нас жалеете. Логичнее было бы наоборот. Хотя, вид опустевшей земной оболочки уходящего кого угодно смутит. Даже если она вполне прилично выглядела до последнего момента, как у меня, например.
Я свою оболочку любила и денег на её поддержание в тонусе никогда не жалела. Потому, что там, на земле, по оболочке встречают. Потому, что оболочка — выгодное вложение средств. И, наконец, потому что как же не любить-то такую красоту! Может быть, я любила её даже больше, чем нужно. В ущерб душе — сиротинке. Теперь всё приходит в соответствие. Вообще, рано или поздно, всё и всегда приходит в соответствие. Только для этого может потребоваться неодинаковое количество жизней. А ничего удивительного, все мы — разные, у каждого своя роль и своя пиесса. И чужой опыт ничему не учит.
А мы — то, а мы — то! Строго разделяем мир на себя, любимого, на дурака — соседа, который так и норовит учиться на своих ошибках, и на собаку Павлова, которую делать это безжалостно заставляют. Мы — умные, мы лучше на ваших ошибочках… И живём чужую жизнь. Соседскую или, чего похлеще, собаки Павлова. Нет, уж лучше вы к нам. Навряд ли кто-нибудь заинтересован в нашем счастье и благополучии больше, чем, собственно, мы сами. Мысль простая, только дойти до нее непросто. И научиться слушать себя — тоже непросто. Много отвлекающих моментов. Жизнь такая большая, такая пёстрая. Даже если она недолгая. Может быть, мне и нужно-то было просто остановиться, просто дать себе передышку в какой-то момент — и была бы я до сих пор, весёлая, красивая — с вами. Ан, нет. Хотя, чего уж теперь о том, что могло быть…
Но есть, есть такие продвинутые товарищи, достигшие, так сказать, определённого уровня развития, которые могут управлять явлениями, выстраивая их в нужном порядке. Есть такое правило — чтобы вмешаться в ход событий, необходимо приподняться над ситуацией. Подпрыгнуть, а ещё лучше — воспарить. Сначала это кажется абсолютно невозможным, тем более что о гравитации и её законах, нам начинают зудеть еще в средней школе и потом ещё всю жизнь — что, мол, люди — не птицы. Но — представьте — это всего лишь теория, зародившаяся в одной, отдельно взятой голове, некстати стукнутой яблоком.
Верите пророкам, ищете готовые рецепты счастливой жизни? Обратитесь к классикам русской литературы. Им, в быту имевшим изрядные слабости, если не пороки, поклонялись целые поколения. Поколения, конечно, сами виноваты, но вот одно это — «чтобы жить честно, нужно рваться — метаться…», преподносимое неокрепшей душе, как рецепт, это вызывает, мягко говоря, большие сомнения… Идите, мужчина, и мечитесь… Да он, в общем — то, и пошел. Дедушку, конечно, жалко, но ведь это и есть
Пророки не живут в стае, даже если стая — твоя любимая семья, не размножаются, не ведут совместное хозяйство, не ходят в думу и магазины. Не дружат домами. Пророк — он всегда один. Он питается дождем и акридами, у него самый лучший в мире собеседник. Да — да, тот самый. Кто хочет слышать его, идёт к нему. Не наоборот.
Хотя, что это я на классиков набросилась, меня-то, дикую-необразованную, они ни в какие дебри не завели. И рефлексией я никогда не страдала, предпочитала здоровые инстинкты.
Что же касается честной жизни… Лично мне теперь кажется, что она должна проистекать в спокойствии и гармонии. Это — когда вокруг тебя небо, лёгкие облачка, зелёные пальмы или, например, ёлки — кому как нравится. В небе солнце, а его отражение разбивается на множество слепящих глаза зайчиков в живой субстанции океана. Или речки — невелички.
Ой, как вы, мои дорогие, без меня? Посмотрите на небо — я там. Исчезаю за поворотом — я, открывается дверь — это не сквозняк. Я — рядом. Если приснюсь, не пугайтесь, это не значит ничего плохого. Просто любовь.
Любовь переживает тело, она ему не принадлежит. И памятники, поставленные над ним — переживает. И даже народные сказки. И скелеты динозавров. И еще много чего, что кажется старым, как мир. А то, что случается между людьми — только маленькая искорка, упавшая с небес.
25
Я и сама любила много чего и много кого. В начале жизни кажется, что любовь приходит извне, а время без неё — зряшное, пустое. Ищем, мечась от одного к другому, а находим — что? Хорошо, если просто разочарование. И снова ищем. Утомительно, правда? Тем более, что ищем — то всё равно не там. Оказывается, всё — внутри нас. Весь мир, все чувства. Просто выбирай.
Вот сколько я здесь нового узнала. Интересного.
А, ну да — про любовь. Про мою или вашу? Ну, давайте уж закончим про мою. Хотя это тема такая — неисчерпаемая. Начнешь вспоминать и окажется, что и этого любила, и того, и пятого, и десятого, а вот этого вообще два раза. И не только мальчики вспоминаются, но и, зараза, девочки. Как показала практика, какой-то критической разницы в этом нет. То есть, различия анатомии, конечно, наблюдаются, но для чувства, как такового, не важны ни первичные половые признаки, ни, тем паче, вторичные.
Я надеюсь, что у вас не так. Вы не мечетесь в поисках любви — средней или малой, потому что большая — это понятие не суеты земной, а нашли одну единственную. Сразу. Вот тут и настала бы у нас положительная селекция по качеству населения! И отрицательная по количеству.
Однако население на нашем шарике не только не убывает, а даже наоборот, не смотря на различные напасти. Получается, что любовь отдельно, а дети отдельно. Насчёт детей, вообще — то, тоже полной ясности нет. Известно одно — они приходят как-то сами по себе, сообразуясь с космическими законами. И если чья-то душа выбрала тебя как ворота в земную жизнь, противиться этому не нужно.
Для большего правдоподобия этот процесс обставлен привычными явлениями временного умопомрачения, которое собственно мужчину и женщину сводит вместе, и прочей физиологии. Особенно смешны перед данной неотвратимостью наши рассуждения о воспитании и пропитании младенца. Вас, женщина, никто не спрашивает — ваше дело открыть ворота. А вас, папаша, и подавно — ваше участие в таинстве зарождения новой жизни вообще под большим сомнением.
Кто-то думает, что продолжает себя, кто-то о стакане воды, кто-то планирует передать нажитое в руки наследников… Что бы мы ни думали и ни планировали, они пришли выполнить своё. Не нужно им мешать. Человек не может принадлежать человеку, только в этом и есть то равенство, которого нет.
Здесь любовь не ищут — она везде. В ней можно лежать, слегка покачиваясь, как в мягкой и теплой младенческой люле или ласковой солёной волне тропических широт. Здешнее время ещё более относительная величина, чем московское и, принимая во внимание некую надуманность этой координаты вообще, при определенных условиях можно ею пренебречь. Отсюда можно вернуться в любую точку прожитой жизни и придумать другой ход развития событий. Я пробовала.
Иногда может оказаться, что есть события, не нуждающиеся в такой коррекции. Значит, всё тогда сложилось правильно. Когда мы живём на земле, то называем такие моменты «дежа вю». Помните? Странное ощущение, что это уже было. На самом деле, мы просто встречаемся взглядами сами с собой — отсюда и оттуда. Только не надо пугаться, это не напоминание о смерти, это — взгляд друга.
26
Есть люди, к которым сразу чувствуешь симпатию, есть лица, на которые хочется смотреть. Если догадаешься сравнить их собой, увидишь похожие черты. Да — и у людей, как у кошечек или собачек, тоже существуют породы. И никакая из них не хуже, просто они — разные. К людям своей породы нас влечет подсознательно, сложно бывает даже себе объяснить почему мы любим этого, когда у того денег больше. Или сердце замирает не от писаного красавца, а от раздолбая из параллельного класса. Не доверяет нам природа пока осознанный выбор, маскируя классовый отбор поговоркой про свиной хрящик. Вот и получается, что человеческое наше общество, как его ни взбалтывай, все равно в спокойном состоянии разделится на своих и чужих, а каждый индивид рано или поздно прибьется к веселой компании себе подобных.
Попробуйте нарисовать на листке бумаги солнце, тучки и длинную горизонтальную линию, означающую землю. На земле — домик с дымящей трубой на крыше и дерево, рядом с домиком — собачью будку, из которой торчит влажный любопытный нос. На дереве сидит с умным видом ворона. Ей, вороне, не важно, что про неё говорят. Она выше этого. Я — как та ворона, буду сидеть высоко и думать о своём.
Если бы тогда, в начале лета, я не проснулась рано утром от засухи, наступившей в организме после вчерашнего, и не дала бы втянуть себя в милое этническое приключение, закончившееся полным крахом и так державшегося на липочке моего семейного уклада, да и не только его одного… Кто знает, может быть, до сих пор я по утрам, не вполне проснувшаяся, влачилась бы сквозь осенние туманы на службу, а вечерами — сквозь всё раньше с каждым днем наступающие сумерки — домой. И надеялась, надеялась, что в один прекрасный момент всё изменится. Жизнь станет осмысленнее, муж — внимательнее, дитя — хотя бы адекватнее, пыли — меньше, денег — больше… Вот всё и изменилось. Только я теперь в этом не участвую. Кто-то другой мечтает о маленьком пушистом семейном счастье и любви, а я … Я смотрю на вас. Отсюда видно гораздо дальше и больше, чем самому проницательному из земных жителей.
Иногда мы можем кому-то что-то подсказать, если человек, конечно, к этому готов. Тогда он называется «проводник». Наши души стучатся в чью-то судьбу, меняя её ход, оставаясь жить на бумаге или на экране — среди вас. Проводник понимает, что он — только звено в цепи, и нет здесь повода для какой-то особой гордости. За это ему дается возможность приподняться над обыденностью. Есть люди, которые могут заглянуть туда, куда среднестатистическому гражданину путь заказан. Они заслужили это право в испытаниях, которые никогда не могут быть вполне завершены. Цена вопроса — один неверный шаг. Обладание всеми этими качествами не есть непременное условие для счастливой жизни. Скорее наоборот, счастье всегда в какой-то степени — незнание. Ни к деньгам, ни к славе, ни к прочим земным цацкам оно не имеет никакого отношения. Это — не материальная категория.
Мне, на земле с удовольствием вращавшейся в круге приверженцев практического материализма, не довелось всласть пообщаться с теми, кому мирское было бы в достаточной степени параллельно. Все мои родные — знакомые были собирателями земных ценностей: денег, металлов, камней, недвижимости, движимости, шкафов, шмоток, варений, солений и прочая, и прочая. И я с упорством, как говорится, достойным лучшего применения, предавалась тем же страстям. Где теперь колечки на пальчики? Мне они более не нужны, у меня и пальчиков-то, как таковых, уже нет. Где модные одёжки и денежки, аккуратно сложенные в пачки, перетянутые разноцветными резинками? Квартирки с недешевым ремонтом? И где я?
А я там, где ничего этого, утешительно-мирского, не существует. Душе не нужны дома и машины, золото и бриллианты — ей не нужно ничего прятать, перемещать и украшать. Ей нужны только крылья.
Хотите историю про них?
27
«Жила — была девочка. Не сама по себе, а как все — при папе с мамой, дедушках и бабушках, дядях и тетях. Девочка как девочка, только немного странная. Нельзя было с достаточной долей уверенности сказать, что она — здесь и сейчас. То есть, вполне возможно было определить местонахождение худенького детского тельца, но выражение глаз зачастую опровергало такую примитивную привязку к координатной плоскости. Родителям девочки, занятым, как и большинство людей их круга, изнурительным добыванием насущного хлеба, заострять внимание на несоответствии в их чаде внутреннего и внешнего было некогда. Вопросы воспитания легко решались проверенным средством русского народного психоанализа, а именно — подзатыльничком. Оно и к лучшему — больше ничего не мешало ребёнку развиваться по собственным, интуитивно выбираемым направлениям. Можно было просто смотреть вокруг — и видеть много интересного, слушать — и слышать. Училась она так себе, без особого энтузиазма. На каникулы девочку отправляли подальше от города, к бабушке в деревню. Из садов, где под тяжестью вишен склонялись ветки, а на пригорках пряталась в мохнатые зелёные ладошки земляника, из леса, пронизанного солнцем на самом пике летнего дня, рождалась сказка. Осень смывала воспоминания о лете холодными дождями, зима засыпала снегом. Потом наступала весна, оставался позади очередной учебный год, и вонючий маленький автобус, пыля и подскакивая на кочках, вёз ее обратно в сказку. К окончанию переходного возраста у девочки из всех странностей остались — возникающее в глубинах молодого организма чувство тошноты, при рассмотрении варианта «как у всех», да торчащие лопатки неисправленного сколиоза. Но она-то знала, что позвоночник здесь не причём. Мало кто из ровесников понимал её, да едва ли и старался — в юности каждый сталкивается с целым ворохом проблем, их бы успеть хоть как-то решить, прежде чем передохнуть и посмотреть по сторонам. Это потом, откуда ни возьмись, произрастает в тебе любовь, и ты как дурак с писаной торбой носишься с ней и тычешь всем подряд. А девочка умела летать. Она была наблюдательной, как человек, который стоит немного отдельно и над, и прежде, чем окончательно улететь, успела прожить не одну интересную жизнь…».
Один из многих сюжетов, хранящихся в невидимой библиотеке, чья-то история, записанная в космосе азбукой звезд. Здесь записано всё — и прошлое, и будущее. Человек, представляющий себя соломинкой в бурном жизненном море, всегда хочет знать, что же там, за гребнем очередной волны. Наступит ли уже тишь и благодать, или вновь — тучи и шторм? Тогда человек прибегает к услугам специальных товарищей — астрологов или там прочих предсказателей неведомого. За оговоренную сумму они вполне могут попытаться перевести человечью судьбу с языка звёзд. Если суммы нет, а желание таки присутствует, можно поступить проще — дойти до ближайшего оживленного перекрестка с цыганами, результат будет тот же самый. Потому, что вся наша жизнь крупными буквами записана еще в одном месте. На нашем лице.
Здесь записаны все годы, проведенные в борьбе с многочисленными трудностями, все страхи, все страсти. Надежды, сбывшиеся и несбывшиеся, мелкие и крупные подлости, разочарования. Но и — много чего хорошего. Смешные моменты всякие, маленькие воплотившиеся в жизнь мечты, выигрыш в лотерею, одна большая любовь и еще несколько помельче. Лицо меняется изнутри, и человек с годами становится похож на самого себя. Постоянное ожидание неприятностей превращает лица в напряжённые злобные маски, страх и страдания прорезают глубокие складки, мутнеют редко смотрящие в небо глаза… Нет, уж лучше — петь и смеяться, как дети. Тем более, радоваться-то всегда есть чему, а беда то ли придет, то ли нет.
28
«Здравствуй, Остапчик, миленький, вот уже неделя прошла, как меня не стало с тобой, а ты все не можешь опомниться — пьёшь, по две пачки сигарет за день стал высаживать, да и остальные твои попытки забыться мне тоже хорошо известны. Полно, милый, да разве ж ты меня настолько любил? Ну, привычка — это да, весело со мной было — тоже да, временами даже чересчур. Давай-ка приходи в себя, жизнь продолжается. Да и здоровье побереги, после сорока-то. Уже не восстановишься так быстро, как в молодости. Ты смерти боишься. Это хорошо. Что мне всегда в тебе нравилось, так это — инстинкт самосохранения. Я, можно сказать, тебя по этому признаку и выбирала. Уж извини. У большинства мужиков сидит внутри такой червяк, типа глиста, который их оттуда на всякие деструктивные процессы подзуживает. Разбей там, разломай — раскрути, а то и вообще убей. Ну, убивать-то идти не каждый, слава тебе, горазд. А вот себя разрушать — милое дело. И ладно бы тихо-мирно это происходило, а то ведь такой водоворот получается. Если уж пьянство, то непременно чтоб вся семья с тобой нянчилась, лечила — убаюкивала. Жена чтоб уровень в бутылке отслеживала, когда ею уже по тыкве алкоголической можно треснуть. На предмет погружения в освежающий сон. Но есть и другие пристрастия, посерьезнее. Это — сразу несите все денежки, продавайте квартиры — машины. И все туда — в водоворот. А червяк все равно не успокоится, пока не сделает своё черное дело. Надо вам такого червяка? И мне не надо. Поэтому я тебя и выбрала из всех ухажеров, Остапчик.
Как ты хорош был в юности! Спортивная выправка, нежный девичий румянец, благородные манеры. Где всё это теперь? С возрастом проявились хищные ухватки добытчика и пивной животик. Но и это еще не всё. Глаза превратились в две хмурых тучки, несущих в себе вечную непогоду. Что так повлияло на тебя, милый? Неужели жизнь как таковая? Или жизнь конкретно со мной? Я освобождаю тебя.
Теперь, спустя какой-то срок, и пусть он будет не слишком длительным, а просто
Знаешь, какой самый верный признак правильного выбора? Лёгкость. Всё должно сложиться само собой, без насилия над организмом и избыточных телодвижений. Если так не получается — это не твоё. Не помогут ни цветы, ни конфеты. Ни брюлики, ни прочая тяжелая артиллерия. Про притирки — это пустое, должно быть
Перед кем мне теперь лукавить? И, главное, зачем? Теперь — письмишко в конверт, нет лучше треугольничком, как с фронта. Лети с приветом, а ответ мне и не нужен, я ответы все знаю.
Или по электронке, тоже неплохой вариант. Дзинь — дзинь, вам письмо. Ах, если бы вы, живущие, могли адекватно воспринять такой способ связи, сколько бы полезного узнали. Но нет, почему-то пугаетесь ещё писем с того света… Ну и не будем вас тревожить. Дело сделано, письмо написано, а прочтет ли его адресат, нет ли — второстепенно. Как говорил один мой знакомый — «не влияет».
29
Я еще много писем напишу, всем. Благо ни ручка не нужна, ни бумага. Ни компьютер, ни мобильник. Рисуй себе буковки в небе воображаемой рукой. Или образы представляй. Или просто говори с дорогим человеком. С нами можно говорить, попробуйте. Только без фанатизма, не заходя за грань. Гадали когда-нибудь на блюдечке? Совсем не так.
Не нужно никаких приспособлений, никаких магических символов и компаний единомышленников. Не нужно оформлять процесс жутковатой таинственностью. Можно просто поговорить — ну, примерно, как я с вами.
Жизнь, как я её наблюдаю отсюда, очень занимательная и способная подарить много различных удовольствий, вещь. Она же процесс, она же, у отдельных личностей — явление. Она же, по определению — «способ существования белковых тел». Выбирайте. Находясь в здравом уме, навряд ли кто захочет
Вот я тётку одну знала, художницу. Тётка была как тётка, бухгалтером работала, даже не главным, а так — сальдо — бульдо. Не особенно счастливая, не особенно удачливая, а если честно, то и совсем не то, и не другое. Проблемы со здоровьем, пьющий муж, детки троечники — хулиганы. В общем, как у всех. И была у неё тайная страсть, из-за которой над ней ещё больше надсмехались родные — знакомые. Бухгалтер рисовала. Всю жизнь, с детского садика. По семейной скудости её родители не могли думать об образовании ребёнка в этом направлении, с сомнительным куском хлеба в перспективе. Вот же дался нам этот кусок хлеба. Прямо эталон какой-то. У кого-то яхты — машины, домик на Лазурном берегу. У нас — кусок хлеба. Как показатель удавшейся жизни — бутерброд…
А тётя — бухгалтер тем временем рисовала. Стенгазеты в классе, наглядную агитацию — в технаре, рисунки в школу детям, наколки — мужу. Это, так сказать, официально. Но была ещё и заветная папочка, разбухшая в процессе жизни до солидных объемов, которая пряталась и перепрятывалась во всякие хозяйственно — бытовые тайнички. Я знала эту тётеньку довольно хорошо, мы с ней вместе работали в одной мутной конторке. И я была практически единственной из посторонних, кому она осмелилась показать свои творения, ужасно нервничая и смущаясь. Уж не знаю, чем заслужила такое доверие — может быть, оно основывалось на женской солидарности с униженными и оскорблёнными всего света, для меня это тоже было время всевозможных лишений, но рисунки я пересмотрела почти все. Картины были странные, но очень хороши. А не нужно быть большим специалистом, чтобы отличить настоящее от поделки — подделки. Искусство должно
Я так и сказала «у вас же талант, еленпетровна», на что она, взрослая серьёзная тётя, довольно закраснелась, делая ручкой смущенные пассы. Потом наши пути разошлись, я слышала, что она серьёзно заболела, и долго не знала о ней ничего, пока однажды мне не пришло письмо с другого конца света, из загадочной страны, где даже животные ходят с сумками. В конверт, вместе с листочком, исписанным от руки, была вложена фотография с улыбающимися людьми на фоне океана и красивый плотный прямоугольничек — приглашение на выставку.
История её напоминала страшную сказку со счастливым финалом. Когда Елена Петровна дошла до крайности, валяясь в районной больничке со страшным сепсисом, когда на ней поставили крест сослуживцы, родные и даже врачи, она, понимая, что, в общем — то, вот он — конец, не сегодня, так завтра, решила нарисовать последнюю в своей жизни картину. Уже особенно не таясь, попросила детей принести кусок картона и краски. Мужа никакого к тому моменту не существовало, растаял в пространствах, как легкий дым. Сил держать кисточку не было, и Елена Петровна обмакивала в баночки со школьной гуашью непослушные пальцы. В эту картину были вложены все надежды, которые не сбылись, вся любовь, которой не было, вся радость, которая могла быть… Елена рисовала несколько дней, «конец» откладывался на неопределенный срок. Жизненно важные показатели медленно замерли на отметке «очень плохо», но это уже всё-таки был какой-никакой прогресс. Из больницы её выписали в стабильном состоянии, а жить или умереть — нужно было решить самой.
И, впервые за всю жизнь, она ощутила себя свободной. Не нужно было идти на нелюбимую работу, не было уже никакой работы, готовить еду — не из чего и не для кого, детей взяли на содержание старенькие родители, а самой уже, кроме водички, и не хотелось ничего. Не нужно было поддерживать видимость приличного существования, иллюзию семейной жизни и прочие условные показатели. Можно было целыми днями валяться в постели, жалея себя и умирая. Но можно было и встать.
Елена Петровна сожгла больничный рисунок на балконе в старом эмалированном тазу. Вместе с дымом улетела и прошлая жалкая жизнь. Дети, с опаской навещавшие мать раз в два дня, вскоре застали вполне обнадёживающую картину — в перемазанной красками ночной рубахе, с ввалившимися блестящими глазами, Елена раскрашивала куски коробок от холодильников — телевизоров новой реальностью. Детки, при всей своей безалаберности не лишенные коммерческой жилки, навострились выносить мамкины картины, вставленные в дешевые рамочки, на местный Арбат. И дело пошло. В ряду мертво таращившихся на праздную публику лубков, Еленины рисунки — жили. На вырученные деньги можно было купить ещё красок, картона, кистей и поесть.
Жизнь, если поймать ее волну, не скупится, несёт на самый верх. В довершение всех чудесных превращений, купивший парочку Елениных работ, господин средних лет оказался что ни на есть иностранцем и собирателем современной примитивной живописи по всему миру. К тому же недавним вдовцом. Собиратель пожелал познакомиться с художницей, события закрутились пёстрой каруселью, и опомнилась Елена Петровна уже новой хозяйкой особнячка на берегу Тихого океана. А вы думали, так не бывает? Наверное, если заботиться только о куске хлеба, гася ту искру, которая дана свыше, то и не будет. Нельзя, конечно, совсем не переживать о насущном, но и доводить это до фанатизма тоже, пожалуй, не стоит.
30
Я надеюсь, что рассказала вам хорошую и поучительную историю. У меня таких историй — целая всемирная библиотека. Бесконечное информационное поле. Логин, пароль и — вот он, доступ к веками скопленной по крупицам мудрости. Самое интересное, что у вас он тоже есть. Вернее, есть возможность. Говорят же — и ищущий найдёт, и желающий слышать — услышит. Кто готов, тот и получит. Надоест когда перебирать крупу да горох лущить, поднимите глаза к небу, поднимите.
Если там тучи, то всё равно, рано или поздно, выглянет солнце. Смотреть на него нельзя, не дано это человеку, зато можно жить и не бояться, что оно погаснет. На что ещё мы можем так твердо рассчитывать?
Ещё там есть собственно небо, синее, голубое, серое — по ситуации. Солнце смешивает на нем краски заката — восхода. Небом пользуются птицы и люди в целях быстрого перемещения по своим хозяйственно — бытовым надобностям. Зерна там поклевать или слетать на недельку отдохнуть в другие страны. Птицы летают легко, а люди с натугой и продуманно. Люди летать — боятся. Они покупают в порту, в магазинах без налогов, виски и коньяки, такое персональное горючее и заправляют себя, как самолет. И этот акт приобщения к таинству механистического полёта внушает им оптимизм и надежду.
Говорят, что на небе находятся райские сады, где человек наконец обретает то, что потерял давным-давно. Так давно, что и вспомнить не может, что же это было, и назвать. Но, видимо, что-то значительное, потому что и забыть этого не может. Получается, что с небом у нас давняя и прочная связь. А с землей? Ну, судя по тому, что мы с ней делаем, не очень.
Вот живёт человек на свете, а как будто в темноте — наугад. Методом проб и ошибок, шишек и синяков. А подсказки-то вот они, на каждом шагу, оказывается. Дело за небольшим — суметь увидеть или услышать. Или просто почувствовать. И не бояться доверять персональным органам чувств. Уж они, родимые, нас не подведут.
Поделиться книгой: