Камень, ножницы, бумага

– Почему миссионеркой?

– Потому что я хочу путешествовать.

Кармен начинает смеяться.

– И будешь носить на голове покрывало?

Она знает, что я горжусь своими длинными волосами, что долго их расчесываю перед сном и что волосы – единственное в моем облике, чего мне не хотелось бы поменять.

– Монахиня, которая приходила к нам в школу, была без покрывала.

– А, ну в таком случае ты, быть может, и станешь монахиней.

Она нагибается через борт лодки, опускает руку в реку, зачерпывает воды и льет ее себе на затылок. Капли стекают по ее шее, и на футболке появляется мокрый треугольник. Кожа у Кармен шершавая и мягкая.

– Специалист по третьему миру – та монахиня.

– Чего-чего?

– Она занимается бедными в странах третьего мира.

– А я думала, что мир только один. И ты, значит, хочешь стать монашкой, чтобы отправиться в третий мир?

– Ну да.

– А где он?

– В Африке, например. Есть первый мир и третий мир. А вот второго мира нет.

Кармен взвешивает полученную информацию. Ее обычно не интересует то, что она называет бесполезными сведениями, – это те, что занимают память, которая нужна ей для других целей.

– Хочешь поехать в Африку.

Всю неделю я думала о том, как скажу Кармен о том, что решила пойти в монахини, а теперь, когда я это сделала, чувствую себя дура дурой.

Я прошу у нее весла.

Кармен ждет моего ответа, но вскоре становится ясно, что больше я ничего не скажу. Тогда она запевает:

– Ай, моряк, морячок,Кто ж тебя плавать учил?Это была вода рекиИ морская волна.

От весел у меня горят ладони. Завтра на них будут мозоли – пузыри, заполненные жидкостью. У Марито на руках мозоли сухие. Когда я говорю «камень», а он – «бумага», он накрывает мою руку своей мозолистой ладонью.

– Я еще не знаю, точно ли я хочу стать монахиней.

Лицо Кармен расцветает улыбкой.

– А почему бы тебе не придумать другой предлог для путешествий? Поехали в Сальвадор-де-Баия, – говорит она, – о котором в песне поется.

Впереди, за ивами, виднеется крыша дома венгерки.

6

Дом венгерки стоял в самом конце канала, на узкой полоске суши, откуда ночью был виден светящийся вдали город. Напротив дома, на другом берегу, – поросшая тростником отмель, место, где в январе островитяне работали: срезали и складировали тростник, – и где летом, после заката, мы с Кармен любовались восходящей полной луной.

Вылазка наша пришлась на время цветения жимолости. Едва мы вошли в небольшой ручей, где венгерка держит свою лодку, нас тут же окутал сладкий аромат цветов. Свою лодку мы привязали к перилам малюсенького причала. В неподвижном воздухе далеко разносилось пение цикад.

Дом, поднятый на сваи и окруженный крытой галереей, казалось, плывет в знойном воздухе. Мы подошли к дому и, как могли тихо и осторожно, стали подниматься по ступенькам. Мы точно знали, что если Ковбой заметит нас, то очень разозлится.

Где какая комната, Кармен было известно, потому что с недавнего времени она ходила в этот дом убираться, зарабатывая тем самым несколько песо. Она говорила, что у венгерки в доме полно книг и есть черно-белый фотопортрет ее родителей – они там стоят на площади с голубями, но это не площадь Пласо-де-Майо – и что от нее требовалось следить, чтобы фотокарточка всегда была на одном и том же месте и перед ней стоял букет свежих цветов. Мне тоже очень хотелось попасть в дом и увидеть портрет, но Кармен ходила убираться в будние дни, так что мне, чтобы пойти вместе с ней, нужно было дождаться каникул.

Кармен подвела меня к окну венгерки. Заглянула в него сама и тут же – с круглыми от возбуждения глазами – повернулась ко мне, прижав палец к губам. И поманила меня рукой, чтобы я подошла поближе. До моего слуха донесся явно различимый стон. Желудок у меня сразу же скрутило узлом: от глаз Ковбоя и венгерки нас с Кармен отделяла всего лишь москитная сетка и легкая тень крытой галереи.

Кармен прижалась к стене и, вытянув шею, снова заглянула в окно. Я тоже прилипла к стене, но за спиной Кармен, дальше от окна. И даже шевельнуться не решалась. Она снова обернулась. Поскольку я так и пребывала в неподвижности, Кармен пригнулась, встала на четвереньки и проползла под окном, уступая мне свое место. Поднявшись на ноги с другой стороны окна, она знаками показала мне, чтобы я заглянула внутрь.

Обнаженное тело венгерки – как раз напротив окна: голова откинута назад, рот приоткрыт в какой-то странной гримасе, словно от боли. Хотя глаза у нее были закрыты, я снова прижалась к стене, чувствуя, что сердце у меня того и гляди выпрыгнет из груди. И заглянула еще раз. Ковбой был под ней и в этот момент что-то цедил сквозь зубы, а она вдруг набрала полную грудь воздуха, словно только что вынырнула из-под воды, чуть было не задохнувшись. Изголовье кровати – перед самым окном. В зеркальной дверце платяного шкафа отражается спина венгерки – широкая и снежно-белая, сужающаяся в талии, чтобы линии потом вновь раздались вширь, очерчивая безмерные ягодицы, к которым веером прилепились пальцы Ковбоя, погружаясь в мягкую плоть, как будто терзая ее. Что-то билось о стену. Этот ритмичный металлический стук звучал словно музыка, под которую двигалась венгерка, музыка, уносившая ее, казалось, очень далеко, в иной мир. Ее светлые волосы прилипли к лицу, к влажной от пота коже. И в тот момент, когда ее хриплый вопль слился с рыком Ковбоя, какое-то ранее неизведанное и болезненное ощущение родилось у меня между ног.

– Шлюха, – выдохнул Ковбой.

И он повторил это слово еще и еще раз, и с каждым разом оно звучало всё мягче, пока не превратилось в ласку. Наступила тишина. Венгерка закрыла лицо руками и упала на Ковбоя. Она плакала.

Ее рыдания мешались с голосом Ковбоя, голосом таким нежным, что мне казалось, он принадлежит кому-то другому, не тому человеку, которого я знала, и мало-помалу плач венгерки утих, и они замерли в безмолвном объятии. И вот как раз посреди этой тишины, наступившей вслед за плачем венгерки, Кармен укусил слепень. Потом-то она говорила, что всего лишь шевельнулась, чтобы отогнать его, но я тогда своими ушами слышала шлепок, которым она этого слепня прихлопнула. Венгерка тоже его услышала. И внезапно села.

– Твоя малютка-племянница и ее подружка за нами шпионят, – сказала она.

Дожидаться реакции Ковбоя мы не стали. И со всех ног припустили к лодке – так, словно за нами по пятам гнался сам дьявол.

7

Дела обстояли из рук вон плохо не столько для меня, сколько для Кармен. На следующие выходные мы не приезжали – этому воспрепятствовали какие-то папины дела, так что я не видела Ковбоя целых две недели, а этого времени оказалось достаточно, чтобы перестать панически его бояться. А вот Кармен действительно досталось. Дядя с ней не разговаривал, и она стала опасаться, что их отношения разрушены навсегда. В довершение этого несчастья донья Анхела, которая обычно хотя бы раз в пять дней готовила для внучки одно из ее любимых блюд, теперь держала ее на диете из цветной капусты и спаржи, то есть ровно тех овощей, которые Кармен не любила больше всего. Я попыталась убедить ее в том, что такая диета – не более чем совпадение, но Кармен умела распознавать, что думает ее бабушка, по неким внешним признакам. Она не считала, что Ковбой проговорился, но донья Анхела обладала отточенным чувством иерархии: если Ковбой не разговаривает с Кармен, то ей вовсе не требуется выяснять, что именно произошло, чтобы встать на сторону сына и содействовать в организации наказания.

Поздним вечером первой после моего возвращения на остров субботы мы с Кармен улеглись на причале – считать падающие звезды.

– А ты венгерку видела, когда она из дома выбежала? – спросила Кармен.

Образ обнаженного тела венгерки со скрещенными руками, резко выделяющийся на фоне проема двери, сразу всплыл в моей памяти.

– А она и вправду похожа на викингшу, – сказала я.

Какая-то рыбка во тьме плеснула хвостом.

– Венгерка разревелась вовсе не из-за того, что он обозвал ее шлюхой, – отозвалась Кармен.

– Да знаю я.

Ей, как и мне, понадобился, должно быть, не один день, чтобы прийти к такому выводу.

– Интересно, каково это – быть влюбленной? – сказала я.

И тут Кармен, у которой всегда и на все вопросы был готов ответ, взяла паузу.

– Когда ты влюблена, это значит, ты очень сильно хочешь быть с кем-то рядом, – выдала она наконец. – И это когда ты знаешь, что мир без этого человека прежним не будет.

Я подумала, что мир для меня не будет прежним без нее или без Марито, и стала размышлять: кто еще из окружающих меня людей значит для меня столько же, как они. Но в эту минуту зазвонил колокол, которым в нашем доме звали за стол.

Драка между Ковбоем и Малышом случилась на следующий день, в воскресенье, ближе к вечеру. Было очень жарко, ветер дул с севера. Утром мама сказала, что раньше при такой погоде разного рода сумасшедших сажали под замок – пусть лучше позеленеют от скуки. Вода в реке стояла низко, пахло илом, ржавчиной, наполовину сгнившими мертвыми растениями и рыбой: обычный запах для реки в ту пору, когда вода отступает, берега оголяются, ил оказывается на солнце и начинает испускать тошнотворные миазмы.

Мы с Кармен закончили строительство нашего домика на дереве где-то к полудню и пригласили Марито отметить это событие несколькими ломтями арбуза. Оттуда мы и увидели, как Ковбой выходит из катера, на котором он вернулся из Эль-Тигре, и заходит в дом. В любой другой день мы бы поняли, что домой он вернулся в ярости, но в тот момент нас отвлек Вирулана, хозяин плавучего магазина: он шел на своем катере вниз по реке и решил поприветствовать нас громким гудком.

Малыш только зашел в заросли тростника, куда он отправился нарезать материал для починки прохудившейся изгороди одного из соседей, как сразу после этого, как Малыш потом уже рассказывал Марито, разъяренный Ковбой выскочил из дома и помчался вслед за ним с явным намерением отдубасить, не оставляя ему ни единого шанса объясниться. Мы так никогда и не узнали, кто именно напел Ковбою в уши, что утром, когда он был в Эль-Тигре, венгерка приехала за Малышом и увезла его с собой. Не узнали мы и того, сотворил ли с ней Малыш хоть что-то, что стоило такой трепки, однако сам он клялся и божился, что деньги, несколько песо, она ему заплатила за работу – поднять и закрепить повалившуюся глицинию, что он и сделал, и больше ничего, даже пальцем ее не коснулся. Ковбой ему не поверил. Когда мы примчались в тростники, он уже успел повалить Малыша на землю, а сам стоял рядом, выворачивая ему руку, чтобы тот не смог вырваться, и обнюхивал его лицо и шею, как собака-ищейка.

Первой плюхой стал резкий удар по лицу. Малыш взвыл от боли. Затем Ковбой чуть отодвинулся и принялся ногами пинать его по ребрам. Тело Малыша приподнялось, а потом сжалось, и с каждым новым ударом оно выгибалось дугой и снова сворачивалось клубком. Удары производили странный, незабываемый звук. На какое-то мгновенье появилась уверенность: Ковбой брата убьет. Внезапно он остановился и стал его разглядывать, как будто размышляя, куда еще нанести удар. Малыш сел и обхватил обеими руками голову. Раньше я никогда не видела, как один человек бьет другого.

– Упала глициния, на полу лежала, – проговорил Малыш, не отводя рук от лица.

Ковбой развернулся и быстрыми шагами пошел в тростниковые заросли.

– И всё из-за какой-то дерьмовой шлюхи, – тихо, почти шепотом, произнес Малыш.

Из носа у него текла кровь. Он встал, и я подумала, что сейчас он пойдет вслед за Ковбоем, но пошел он к дому. Кармен, Марито и я как будто остолбенели. Ветер трепал тростник, стебли ударялись друг о друга.

– А зачем он его обнюхивал? – спросила я уже поздно вечером, когда мы с Кармен сидели на причале.

Кармен ничего не ответила. Ночь была очень темной и тихой, только иногда до нас долетали обрывки мелодий от маминого магнитофона.

Вдруг мы услышали глухой звук – кто-то прыгнул в лодку, а потом – металлический лязг уключин. Силуэт лодки отделился от суши, и по воде зашлепали весла.

– Кто это? – крикнула Кармен.

В ответ – тишина, только весла с шумом погружаются в воду.

– Ковбой, это ты?

– Марш по домам, поздно уже, – раздался из темноты голос Ковбоя.

Лодка пошла вниз по течению, и скрип уключин вместе с ударами весел по воде с каждой минутой становились всё тише, пока полностью не исчезли.

– Отправился к венгерке, разбираться, – проговорила Кармен. На острове напротив нас, за кронами деревьев, падали звезды. – Надеюсь, не убьет ее, а то ведь в тюрьму сядет.

Той ночью мне приснилось, что за мной гонятся какие-то мужики с ножами в руках. И еще мне приснилась Кармен, и она говорила мне, что венгерка мертва, потому что ее растерзал дядя.

8

Когда я в пятницу приехала на остров, на следующей после воскресной драки неделе, Кармен ждала меня на причале.

– А дядя уехал в Сантьяго, еще в понедельник, – с ходу объявила она мне, не дав даже сумку в дом забросить.

У доньи Анхелы было два сына, обосновавшихся в Сантьяго: Сильвио и Анхéлико. Анхелико разводил свиней и время от времени присылал такое количество колбас чоризо, что донье Анхеле приходилось часть их отдавать Вирулане, чтобы он распродал излишки через плавучую лавку. Анхелико делал колбасы вместе с целой ватагой друзей из разных провинций – все, как один, гуляки и пьянчуги, по мнению доньи Анхелы, – которые приезжали к нему один или два раза в год и жили в его доме, пока не завершали изготовление всех этих бесчисленных кровяных и копченых колбас. Проблема, как мне объяснила Кармен, заключалась в том, что за этим занятием вся компания так хорошо проводила время, что, когда кончались свиньи, принадлежащие Анхелико, они бросались рыскать по окрестностям в поисках чужих, и не раз и не два дело заканчивалось каталажкой или больницей – последствиями драк с соседями. Пару раз в год Ковбой ездил проведать братьев, но на этот раз он ни словом не обмолвился, что собирается в Сантьяго. И Кармен сочла внезапный отъезд дяди в высшей степени подозрительным.

Она обвила мне плечи рукой и перешла на шепот.

– А ты знаешь, что никто не видел, как венгерка возвращается в город?

Я занесла вещи в дом, а потом мы с ней забрались в тростниковые заросли. Там было холодно и пахло сыростью.

– Совершить идеальное преступление невероятно трудно, – сказала Кармен. – Мы должны провести расследование.

Естественность, с которой Кармен, судя по всему, допустила мысль о том, что ее дядя способен кого-нибудь убить, не привлекла моего внимания. Перед нами возникла единственная задача – расследовать это дело, разузнать, что же на самом деле произошло, и я в очередной раз ей подчинилась.

Плыть в тот же день к дому венгерки было уже поздно, так что мы решили отправиться туда назавтра, но времени мы зря не теряли: в ожидании ужина уселись в лодку и принялись фантазировать о смерти венгерки.

Кармен решила, что она была задушена.

– Рука ее свешивается с кровати, ладонью вверх; пальцы уже, скорей всего, посинели. И глаза открыты – он ведь ей даже глаза не закрыл, уходя, – вещала она монотонным голосом предсказательницы. – Однажды в Сантьяго он поймет наконец, что совершил, и вот тогда пойдет и вдрызг напьется.

Кармен полагала, что взрослые пьют алкоголь, чтобы уйти от грусти и печали, и добавляла, что сама она, если ей когда-нибудь станет грустно, пить не станет, потому что намерена погрузиться на самое дно океана печали. Слушая ее, тебе казалось, что эта самая грусть-печаль – вполне себе реальное место, как, например, дно ручья, вытекавшего из канала, до которого мы столько раз пытались донырнуть, но безуспешно.

А я, не без влияния своего недавнего кошмара, представляла себе венгерку зарезанной ножом. Мысль о ее смерти вызывала у меня какую-то странную пустоту в желудке. Разговоры о смерти щекотали нам нервы, но обе мы были совершенно уверены в одном: Ковбой раскается в содеянном.

Дома я ни словом обо всей этой истории не обмолвилась. Но у меня было предчувствие, что мама догадается, что я что-то от нее скрываю, поэтому я ее опередила: прежде чем она начала бы хоть о чем-то подозревать, я сказала, что у меня болит живот, и легла спать без ужина. Ведь если Ковбой и в самом деле убил венгерку, мама вполне может вмешаться в эту историю и лично позвонить в полицию. В постели, пока не заснула, я размышляла о том, смогу ли соврать полицейским. У меня никогда не получалось хорошо соврать. «Чем больше оправданий, тем явственней вина», – говаривала мама. А я, когда хотела что-то скрыть, грешила именно этим – массой ненужных оправданий, и меня неизменно ловили на лжи, так что я почти всегда предпочитала говорить правду.

В тот вечер на небе собирались тяжелые грозовые тучи, так что на следующий день, на который и была намечена наша вылазка к дому венгерки, дождь нам был обеспечен. Ровно в тот момент, когда за деревьями показался ее дом, у меня возникло ощущение дежавю: всё это я проживаю уже во второй раз. Только образ двоих, целующихся среди книг, заменен на гораздо более брутальную сцену. Белое тело венгерки и ее слезы стали для меня наваждением, и вот теперь, когда нос нашей лодки устремился в канал, то, что я увидела там в первый раз, смешалось для меня с ощущением смерти, и всё это сплавилось воедино.

Когда мы причалили и были уже в саду венгерки, вокруг внезапно потемнело и сильный порыв холодного ветра прошелся по кронам деревьев. Зелень сада вдруг приобрела какой-то сверхъестественный оттенок, а белые цветки на кустах жасмина засияли на фоне свинцового неба небывалой, испускающей собственный свет белизной.

Ключи от дома Кармен держала в руке. Мы вошли через кухню. Снаружи продолжал свирепствовать ветер, и из какой-то части дома доносился стук окна или ставни, бьющей о стену. Внезапно загрохотал гром – мы даже подпрыгнули от неожиданности, и дом наполнился запахами влажной земли. В следующую секунду на землю с оглушительным шумом обрушился ливень.

Постель венгерки оказалась незастелена: скомканные простыни усыпаны хвоей, занесенной ветром через открытое окно. Дверь платяного шкафа приоткрыта, в щель видно платье с розовыми цветами, соскользнувшее с плечиков вниз, на туфли и даже на пол.

Кармен закрыла окно, заглянула под кровать, сняла простыни и бросила их на стул.

– Следов крови нет, – сказала она и повесила на вешалку упавшее платье.

Мы обошли весь дом. В гостиной на боку лежала вазочка, обычно стоявшая перед фото, цветы мокли в лужице воды.

– Не так давно упала, – заявила Кармен.

Передвигаясь по дому, она всё приводила в порядок, как делала это каждый раз, когда приходила сюда убираться на неделе, а я шла за ней, пугливо прислушиваясь к каждому звуку и ощущая собственную ненужность. У отца венгерки, стоящего посреди усеянной голубями площади с плащом на руке, густые брови и коротко стриженные волосы. Его слегка откинутая назад голова и слишком маленький для такой мощной челюсти рот создали у меня впечатление о человеке, смотрящем на мир с глубоким презрением, пожалуй, даже жестоком. Мать венгерки с ее прической по моде сороковых годов, сдвинутой набок шляпкой и сведенными вместе глазками, имела вид загнанной крысы. Своим впечатлением я поделилась с Кармен.

– Внешность обманчива, – прокомментировала она.

Стоя спиной к портрету, я ощущала на нас обеих их взгляд. Внезапный удар сверху заставил меня изо всех сил вцепиться в руку Кармен.

– Ветка, наверное, на крышу упала, – сказала она.

Голос ее был спокойным, но она тоже сжала мою руку, и мы вместе обошли оставшиеся комнаты поближе друг к дружке, держась за руки. В подсобке с генератором Кармен отпустила мою руку и приложила палец к губам. У меня вырвался короткий стон. Она взглянула на меня, но ничего не сказала. И снова взяла меня за руку. Думаю, что в любой другой ситуации она бы уже попросила меня подождать ее в лодке. Терпения на мою трусость у нее явно не хватало.