Помоги проекту - поделись книгой:
– Савельева, – вежливо согласилась Надя, но Катя услышала в ее голосе ехидную усмешку.
– Ладно… – Светлана Геннадьевна опустила голову, сверяясь с записями. Кате показалось, что она старается справиться со своими чувствами. – Хорошилова!
– Здесь! – пискнули из-за Катиной спины.
Светлана Геннадьевна подняла глаза от журнала. Катя на секунду вообразила, что она сейчас скажет что-нибудь эдакое, например ласково назовет ее Леночкой, как Елена Алексеевна в день заселения. Но ничего такого не произошло.
– Чернова!
– Я!
– Слушай, Надь, а что у вас случилось со Светланой Геннадьевной? – решилась спросить Катя, когда они с Викой и Надей в очередной раз вместе шли из клиники в общежитие.
С того занятия прошло немало времени. Стоял конец октября, листья пожелтели и опали, трава пожухла, а пыль под ногами превратилась в жидкую хлюпающую грязь. Студентки сменили босоножки и туфли на резиновые сапоги. Свои Катя купила в городе – пригодились в коровнике, где, как и предупреждала Леночка, они проводили по несколько часов в неделю. Каждый день двое студентов по списку должны были дежурить в клинике. В худшем случае им выпадало чистить коровник, в лучшем – кормить животных, но, так или иначе, домой они возвращались с ноющей спиной и дрожащими руками. Сегодня была очередь Вики и Нади, а Катя пошла просто за компанию, заскучав одна в комнате.
– Да ничего такого, – отмахнулась Надя. И с подозрением посмотрела на Катю: – А тебе зачем?
– Так, просто… – Катя пожала плечами. – Вы друг на друга волком смотрите. Мне она тоже не нравится, вот и интересно. Ты ее еще в первый день крысой обозвала, помнишь?
– Помню, – кисло отозвалась Надя и замолчала. Потом снова заговорила, тщательно подбирая слова: – Знаешь, когда тебе семнадцать, все кажется таким… значительным. Мы поссорились из-за парня. Но это уже неважно. Ну, выводы я тогда сделала, и вряд ли мы с… м-м-м-м… со Светланой Геннадьевной когда-нибудь станем лучшими подругами. Но училась она отлично, так что я верю, что она хороший специалист. Тебе, Кать, от нее ничего не грозит, кроме двойки за мятый халат. Не бери в голову.
– Она у тебя парня увела? – всплеснула руками Вика. – Вот крыска, и правда!
– Не увела, – с некоторой долей самодовольства сказала Надя, – но попыталась, это да. Он на два курса старше учился, мы еще осенью начали встречаться… – Ее лицо внезапно помрачнело. – И что? Стоило оно того? Да лучше бы она его увела. Тогда я доучилась бы и сама сейчас у вас пары вела, а Светка с погодками мыкалась бы по родственникам, алименты по судам выбивала. Ладно, давайте-ка быстренько в общагу, еще надо ужин приготовить и к зачету по английскому подготовиться. Зачем ветеринарам английский, господи ты боже мой…
Английский Кате вообще не доставлял проблем. Многие студенты, особенно те, кто приехал из отдаленных сел, изначально не могли даже составить простенький рассказ о каникулах. Так что на парах и зачетах они в основном читали вслух тексты из учебника, соревнуясь друг с другом в неправильном произношении и пропуске слов или даже целых предложений.
Зато фармакология, которую вела Елена Алексеевна, была Кате совершенно непонятна. У директрисы было много дел, помимо преподавания, и она часто пропускала собственные занятия. Тогда вся группа сидела и конспектировала учебник, главу за главой. А когда Елена Алексеевна все же приходила, то чаще всего вместо предмета они занимались решением всяких насущных вопросов.
– А когда можно будет писать заявление на материальную помощь?
– В декабре напишете.
– У меня в общежитии матрас плохой, воняет! А Татьяна Федоровна говорит: хороший, не воняет! У нее от старости нос не дышит, а я полночи не сплю, духами все брызгаю!
– Хорошо, после занятий зайдите в деканат, сходим к Татьяне Федоровне и вместе понюхаем матрас.
– А можно мне отпроситься с занятий на три дня? Мне на свадьбу нужно!
– Колесникова, вы выходите замуж уже четвертый раз за этот семестр.
– Мне не на свою! У меня брат женится!
– Опять?
– Другой брат, двоюродный!
– Пусть ваши родители позвонят на мой рабочий телефон, и мы решим этот вопрос. Почему вы не обращаетесь к Светлане Геннадьевне?
Елена Алексеевна обвела студентов взглядом.
Первым решился Мишка Великанов:
– Она злая какая-то, Лен Алексевна! Шипит все время, как проколотая шина. Ты хоть сдохни, а если халат неглаженый или, не знаю, учебник забыл, то на помощь можешь не рассчитывать.
– Да, да, – понеслись выкрики со всех сторон, – не слушает! Никогда не поможет! Бешеная какая-то!
– Так, ну-ка хватит! – строго приказала Елена Алексеевна. – Без оскорблений, пожалуйста. Вы у Светланы Геннадьевны первый опыт кураторства, не судите ее слишком строго. Давайте так: я с ней поговорю, попрошу ее быть к вам помягче и повнимательнее. Но и вы, – директриса повысила голос, – не распускайтесь. В общежитии есть прачечная, если вы до сих пор не в курсе, а в прачечной есть гладильная доска и утюг. Мне бы тоже хотелось видеть у себя на занятиях опрятных студентов. А теперь давайте займемся предметом… Пять минут осталось? Хорошо, тогда домашнее задание – законспектировать седьмую главу и ответить на вопросы для самопроверки.
Очень скоро Катя с удивлением обнаружила, что учеба ей нравится. «Знаменитая певица Чернова» в ее воображении уступила место «ветеринару Черновой», строгой, но доброй и чем-то неуловимо напоминающей Елену Алексеевну. Катя даже жалела, что совсем не похожа на директрису внешне. Иногда она старалась перед зеркалом скопировать ее выражение лица, но ничего не получалось: зеленые глаза карими не сделаешь, а Кате почему-то казалось, что без этого никак. Она с усердием конспектировала главу седьмую, восьмую и девятую, надеясь поразить любимую преподавательницу тягой к знаниям. Заголовки подчеркивала зеленой ручкой, подзаголовки отмечала оранжевыми кружочками – но понимания предмета это, увы, не прибавляло.
Рядом с ней сопела над рефератом по физкультуре Вика. Она едва ли не единственная была освобождена от унылых занятий, на которых студенты под руководством отставного военного бегали по кругу, отжимались и качали пресс: девочки – от скамеечки, мальчики – от пола. Катя физкультуру ненавидела: пыхтела, задыхалась, старалась отсидеться в раздевалке и тщетно пыталась выдумать причину, по которой ей должна была достаться заветная справка. Она твердо решила на каникулах пойти к участковой докторице, бухнуться ей в ноги с протяжным воем и не вставать, пока та не смилостивится и не шлепнет печать на бланке.
Надя физкультуру, наоборот, любила. Все свободное время она проводила на стадионе: бегала, подтягивалась, висела на турнике. В комнате очень скоро появились гантели и коврик для йоги.
– Хочу привести себя в форму, – объясняла она. – Вам не понять, вы не рожали. Хочется снова ощутить радость движения, когда все тело тебя слушается…
А вот Леночке в колледже не нравилось ничего. В начале семестра она еще хоть как-то старалась, промежуточные зачеты сдала, но к середине ноября ее усердие сошло на нет. На парах она теперь дремала или задумчиво черкала что-то на последних страницах тетради. Если ее спрашивали, она вздрагивала и выпрямлялась, будто кол проглотила, но чаще всего не понимала, чего от нее хотят, и в журнале появлялась очередная двойка. Катя сначала думала, что Леночку заинтересует что-нибудь из предметов: хирургия, анатомия, ну хотя бы безобидная латынь. Потом надеялась, что хотя бы двойки ее проймут, но соседка, кажется, вообще не интересовалась своими оценками.
Очень скоро их так завалили домашними заданиями, что впору было сутками сидеть над книгами. Но Леночка после уроков обычно уходила гулять в поля за колледжем и возвращалась только к вечеру, иногда – с красными опухшими глазами. При этом она не прекращала рисовать. В ее блокноте были по большей части наброски. Вот Вика жует пирожок, листая учебник. Вот Надя выгибается на коврике для йоги – в плане фигуры Леночка соседке явно польстила, но получилось красиво и вполне похоже. А вот Катя, согнувшись над столом, что-то пишет в толстой тетради. Нарисовано было наскоро, быстрыми скупыми штрихами, но девочки выглядели прямо живыми. Вика даже выпросила листок со своим портретом и отправила маме.
Попадались и пейзажи, они были более подробными. Леночка рисовала карандашом, и ей здорово удавалось штриховкой передавать тени и полутона. Деревенская улица, по которой приезжает автобус из города, вид из окна на сельские домики… А однажды Катя, перелистнув очередную страницу, увидела, что следующий рисунок еще не закончен. На густо заштрихованном фоне выделялось странное черное строение. Больше всего оно напоминало избушку на курьих ножках – был у Кати дома такой сборник сказок с иллюстрациями. Разлапистые толстые «ноги», а на них – дом не дом, какая-то лачуга, похожая на бревенчатый вигвам или чум. Окон не видно, только дверь. На косых бревнах, которые держат крышу, намечена грубая резьба. Ракурс был взят снизу – строение недобро нависало над зрителем всей своей темной массой. Было ясно, что художнице оно совсем не нравится.
– Это не надо смотреть, оно не получилось! – Леночка, неслышно подойдя сбоку, резко выдернула лист из блокнота. Треск сминаемой бумаги слился с удивленным восклицанием Вики.
– Лен, ты чего? Можно же закончить было! Это что за домик такой?
– Никакой это не домик, – отрезала Леночка, комкая листок.
Катя удивленно посмотрела на нее. Никогда прежде она не слышала у соседки такого тона. Леночка отвернулась и пошла к двери. Накинув заношенную розовую куртку, она сунула бумажку в карман, влезла ногами в резиновые сапоги у входа и вышла, хлопнув дверью.
– Чего это с ней? – Катя обескураженно смотрела на блокнот на столе. Дальше были пустые листы. – Ну дорисовала бы потом… Или сказала бы, чтоб не трогали, если ей неприятно, что на незаконченное смотрят. Как там – полработы дуракам не показывают?
– Фиг знает, – пожала плечами Вика. – Она вообще в последнее время странная. Раньше просто нервная была, а теперь еще как будто ее пыльным мешком по голове ударили. На имя-то свое отзывается с четвертого раза.
– Станешь нервной, если тебя на каждой паре ругают, – откликнулась Надя, все это время молча сидевшая на кровати с учебником английского. – Я же с ней за одной партой, ну вы в курсе. Так она вообще на лекциях записывать перестала, только рисует какие-то узорчики в тетради да деревяшку свою на шее теребит. Ох, девки, боюсь, сессию ей не сдать. Поедет обратно в свою Старицу или, как его там, Лебяжье, и навесят ей дома люлей… Поговорила бы ты с ней, Вик, как-никак староста группы.
– Да как же я с ней поговорю? – покраснела Вика. – Она ж на занятия ходит, домашку кое-как делает… Что я ей скажу? Ну если хочет она художницей быть, не выходит из нее ветеринар? Давай лучше ты с ней поговори, Надь. Ты тут самая старшая, может, она тебя послушает.
– Ох, не знаю я, девчонки. Она как будто… – Надя задумалась. – Ну, вроде как ждет чего-то. И от этого дергается.
Когда Леночка вернулась, соседки уже готовились ко сну.
– Лен, выключи там свет, когда разденешься, – сонно попросила Вика. – Мы без тебя не выключали…
– Хорошо, спасибо большое. – Голос Леночки был неживым и безучастным. – Я быстро!
Она и вправду очень быстро разделась, щелкнула выключателем и легла в постель. Скрипнули пружины матраса, зашуршало одеяло. Катя, наполовину вынырнувшая из сна, повернулась на другой бок и зажала край одеяла между коленями. Коленка тут же замерзла. Черт, закроешь форточку – душно, откроешь – леденеешь…
Сон куда-то подевался. Катя лежала и смотрела в потолок, на который из неплотно зашторенного окна ложился рыжий отсвет уличного фонаря. Вика уже давно похрапывала у себя наверху, спала и Надя… Что же такое творится с Леночкой? Может, у нее кто-то заболел? Но почему она тогда молчит, никому ничего не рассказывает?
Леночка вообще говорила немного. Лучше всего она себя чувствовала, когда сидела со своим блокнотом и не издавала никаких звуков, кроме скрипа и шороха карандаша. В такие моменты она расслаблялась и рассказывала что-нибудь будничное: о семье, о деревенской школе. У нее даже голос становился более уверенным и спокойным. Рассказывает-рассказывает – и вдруг хоп, и замолчала, и клещами из нее слова не вытянешь, только «да» и «нет». Ни с кем из группы не сблизилась, гуляет всегда одна, в город с девчонками никогда не ездит и домой вроде бы не звонит… Ну или звонит, когда гуляет, но там, в поле, и связи-то никакой нет. Катя убедилась в этом, когда на дежурстве косила там вместе с ней траву для кроликов. Хотела включить музыку, чтобы было повеселее, но телефон упрямо показывал одну полосочку, даже загрузить приложение не удалось…
Снизу донесся всхлип. Она замерла, прислушиваясь. Всхлип повторился. Леночка плакала на своей кровати, накрывшись одеялом с головой.
Не раздумывая, Катя спрыгнула вниз.
– Лен, Ленок, ты чего? Чего ты плачешь? Что случилось?
– Ничего, Кать, – всхлипывающим шепотом ответила Леночка из-под одеяла. – Это все осень… Осенью мне вечно грустно, не обращай внимания.
– Лен, ну так не пойдет, – горячо зашептала Катя, присев на Леночкину кровать. – Ты и учиться почти перестала, и какая-то нервная все время… У тебя проблемы какие-то? Стряслась беда? Может быть, тебе пойти к Елене Алексе…
– Нет! – горячо вскрикнула Леночка, вынырнув из-под одеяла. – Нет, мне не нужна Елена Алексеевна, Кать, она мне не поможет! Тут… тут только время. Скорее бы Новый год, – вдруг тихо сказала она, и Катя недоуменно посмотрела на нее в темноте.
– Новый год? А что там будет? Дед Мороз? Подарки?
Леночка не засмеялась.
– Декабрь кончится – и все, – прошептала она, – станет легче. А там, в январе, мне уже восемнадцать будет – и можно больше не бояться, понимаешь?
Катя не понимала, но на всякий случай кивнула. Заплаканные глаза соседки блестели в тусклом свете, прорывавшемся в комнату сквозь щель между занавесок. Тонкая рука высвободилась из-под казенного одеяла и мучительно стискивала деревянный кулончик, который Леночка не снимала даже ночью.
– Чего не бояться? – все же решилась спросить Катя. – Чего ты так боишься? Что будет в декабре?
Леночка зажмурилась и замотала головой.
– Кать, не спрашивай. Я не могу сказать. Я и сама толком не понимаю, даже если было бы можно… Этого и так, скорее всего, не случится, я же здесь, а не… Просто не могу перестать об этом думать. Кать, все это сложно так…
– С родителями проблемы? С папой? – внезапно догадалась Катя.
– Нет. – Леночка снова упрямо помотала головой. – Кать, ты не гадай, все равно не угадаешь, а я не отвечу. И не хочу об этом, и нельзя. Не надо беду называть по имени. В январе все закончится, и я об этом забуду. А ты можешь прямо сейчас забыть.
– Но в январе-то сессия, – напомнила Катя, решив не настаивать на ответе. – Ты же не собираешься бросать колледж, а?
– Да нет… – Леночка шевельнула худыми плечами, одеяло сползло ей на грудь. – Конечно, надо подтянуть… Можно я у тебя возьму конспекты по фармакологии?
– Можно, – радостно разрешила Катя. – Если что будет непонятно, спрашивай!
– Спасибо. – Леночка взяла с тумбочки стакан с водой, сделала два глотка и со стуком поставила его обратно. Ее рука заметно дрожала. – Ты настоящий друг…
– Может, все-таки подруга? – облегченно хмыкнула Катя, вползая на свою кровать. – Давай спи, подруга, нам завтра в коровнике лопатами махать. Ох, чует мое сердце, завтра будет минус, все примерзнет – мама не горюй…
4
В декабре наконец выпал снег. Неумолимо приближалась зачетная неделя, и даже самые отчаянные забивальщики плотно засели за конспекты. Леночка тоже взялась за учебу, отложив в сторону свой блокнот, почти полностью изрисованный за эти три учебных месяца. Она старательно копировала в тетрадь особенности строения половой системы коровы, и получалось так красиво, что Катя и Вика уговорили ее повторить схему на бис, но уже в их тетрадках. С тем, что не касалось рисунков, было сложнее. Латынь ей совсем не давалась, и Катя добровольно решила заниматься с ней по пройденному материалу в ущерб собственным стараниям понять мудреный язык учебника фармакологии. Не лучше обстояли и дела с хирургией.
– Хорошилова, ты мне тут не пищи! – резко прервала Леночку Светлана Геннадьевна в очередной раз, когда та пыталась отвечать. – Ты мне зачет не сдашь, я почти уверена. Мне такие студенты не нужны. В операционной так же будешь мямлить? Вон из кабинета, смотреть на тебя тошно!
Леночка, красная как рак, подбежала к своей парте, под сочувственными взглядами одногруппников как попало побросала в сумку тетради и учебники и выскочила из класса, запнувшись о порог. Больше в тот день на занятиях она не появилась, а вечером взяла у Кати конспект по хирургии и уселась его переписывать. Это затянулось на целую неделю: Светлана Геннадьевна давала материал большими кусками, не делая перерывов на практическую работу. Практика должна была начаться в феврале, после сессии.
– У Федоровой совсем крыша поехала, – пугали друг друга притихшие студенты, – экзамена по ее предмету как бы нет, а как бы и есть. Никаких автоматов, зачет в устной форме: надо будет правильно назвать все хирургические инструменты и объяснить, для чего они нужны. Никаких там тебе «ну, скальпель», «длинные ножницы» – все как в учебнике. А они все одинаковые, блин! Ну как одинаковые – какие-то подлиннее, какие-то покороче, где-то лезвия кривые, где-то широкие. Никогда не сдадим! В учебнике они все мелкие и похожи друг на друга, а к настоящим инструментам наша Крыса не подпускает…
В середине декабря Настя Колесникова, белобрысая любительница свадеб, неожиданно заявила, что больше учиться здесь не будет.
– Я замуж выхожу, – гордо заявила она на перемене Кате, Леночке и Вике. – У меня теперь хлопот полно.
– Ты что, замуж за вдовца с десятью детьми выходишь? Или в Африку уезжаешь? – неожиданно влезла Надя. Обычно она в общие разговоры не вмешивалась, на переменах молча сидела и листала бесконечную ленту новостей в телефоне.
– Нет, с чего бы? Паше двадцать семь, он менеджер по продажам, у него квартира в Новосибирске…
– А почему тогда учебу бросаешь? Время ходить на занятия у тебя, как я понимаю, будет. Тебе что, профессия не нужна? Тебе деньги не нужны? – Надя сердито смотрела на Настю, изумленно распахнувшую густо накрашенные ресницы. – Когда разведешься, как зарабатывать будешь? А если с детьми останешься? Потом ох как тяжело будет ошибки исправлять…
– Да ну тебя, Надежда! – Настя обиженно поджала губы. – Что, по-твоему, всем на свете разводиться, прямо как тебе? Паша не хочет, чтобы я работала, он у меня настоящий мужчина.
Надя не ответила, сделав вид, что снова углубилась в чтение ленты. Ее палец скользил по экрану, но брови были нахмурены, зрачки не двигались. Катя понимала, о чем она думает. Настя, рассерженно фыркнув, пересела от них в самый конец аудитории. На следующий день она действительно забрала документы и даже не пришла попрощаться с группой.
– Ну и дура, – резюмировала позже в общежитии Надя, захлопнув ненавистный учебник по английскому и налив себе чаю. – Я тоже думала, что у меня настоящий мужчина. А когда Васька с Наташкой родились, я у него деньги на прокладки выпрашивала. Своих-то не было. А он мне сказал: «Простынь старую на тряпки порви, кому ты нужна?» Так и ходила с тряпками. – В ее голосе звучала горечь. – Во двор с коляской, на молочную кухню, в поликлинику… Нет их, этих настоящих мужчин, девочки, запомните. Каждая из нас сама за себя.
Катя смотрела в Надино лицо над ярко-желтой чашкой, и оно казалось ей безумно старым, даже древним, выточенным из камня, как у идола с острова Пасхи.
Перед самым началом зачетов, в выходные, вместе решили поехать в город. Вика и Катя – за новогодними подарками для родни и друзей, Надя, конечно, собиралась сесть там на электричку до Черепаново. Неожиданно с ними засобиралась и Леночка.
– Хочу подарок сестре купить, – пояснила она, влезая в розовую куртку.
Теперь, когда температура на улице не поднималась выше минус пятнадцати, она поддевала под нее огромный растянутый свитер с оленями, похоже, принадлежавший еще ее отцу во времена студенчества. Катя догадывалась, что у Леночкиной семьи нет денег на новую одежду для старшей дочери. В пятницу, на фармакологии, Елена Алексеевна подошла к Леночке и положила на парту бланк заявления на материальную помощь.
– Хорошилова, ты почему не зашла в деканат на прошлой неделе? Я всем говорила, что с десятого числа можно будет написать заявление. Пять тысяч точно дадут. Они тебе что, лишние?
– Я… я забыла, – пискнула Леночка.
Катя обернулась и увидела, что она как-то странно перекосилась за партой, словно стараясь оказаться подальше от директрисы. Леночка не смотрела ни на бланк заявления, ни на Елену Алексеевну, уставившись на свои коленки.
Директриса, вздохнув, сказала:
Поделиться книгой: