Хлебников Александр

Талисман

Александр Хлебников

Талисман

После нескольких тостов гости мои раскраснелись, задвигались, и за столом началась непринужденная болтовня. О чем только не говорили! О морях из расплавленных металлов на поверхности Венеры, о таинственной психике дельфинов и расшифровке их языка, о шансах поднять "Титаник", о неопубликованных еще рукописях Хемингуэя...

В общем, началось соревнование, в котором каждый стремился блеснуть эрудицией и удивить других доскональным знанием новейших проблем науки и техники.

Слушал я, слушал и захотелось мне подшутить над милым дилетантством своих друзей, благо недавно я купил редкую пластинку с записью выступления известного советского артиста, читающего стихи Блока.

- Прошу внимания! - сказал я, включая проигрыватель. - У меня приготовлен сюрприз. Сейчас вы услышите голос Александра Блока!

И в мгновенно наступившей тишине зазвучали гордые и печальные слова:

О подвигах, о доблести, о славе

Я забывал на горестной земле,

Когда твое лицо в простой оправе

Передо мной сияло на столе...

Разразилась буря восторгов:

- Кто бы мог подумать, что Блок имел такой прекрасно поставленный голос, такую совершенную дикцию!

- Какое бесподобное мастерство! Только автор может прочитать с таким чувством, от самого сердца.

- У Блока бы поучиться теперешним артистам!

Невозмутимым оставался лишь незнакомый мне старик с весьма примечательной внешностью. С темным от загара лицом резко контрастировала белоснежная шевелюра, увенчанная задорным хохолком. Добродушно улыбаясь, он помалкивал.

Звали его Ардальон Иванович Гарин. Привел его Дроков, в прошлом мой однокашник по институту, а ныне - коллега. Дроков, как и я, преподавал литературу в школе.

Представив Гарина, Дроков отвел меня в сторону и смущенно зашептал:

- Понимаешь, познакомились с ним в Публичке - рядом сидел. Гарин приехал в Ленинград на несколько дней. Выясняет кое-что о Пушкине.

- Он филолог?

- Электроник - вот что удивительно. В гостиницу не попал, снимает койку где-то у черта на куличках. Ну, а ты знаешь, каково в праздники быть одному в чужом городе...

- Ладно, - сказал я, - не оправдывайся. Нам он не помешает.

И верно. Гарин не стеснял своим присутствием. Он слушал молодежь, не вмешиваясь в общий разговор, и, как истинный джентльмен, ухаживал за очаровательными соседками по столу - молоденькими учительницами: Ниной "русакОм", и Кирой - "физичкой", к которой, по секрету скажу, я был неравнодушен...

Так вот, все ахают, охают по поводу прослушанной пластинки, как вдруг Нина спохватилась:

- Позвольте, Блок-то умер в 1921 году!

- Ну и что же?

- Не могли его голос записать!

- Почему? - пожал я плечами. - Фонограф Эдисон изобрел еще в 1877 году. Стыдитесь, коллега, своего технического невежества.

- Отчасти Нина права, - вступилась за подругу Кира. - Конечно, голос Блока мог быть записан. Но Нина не ошиблась в том, что звукозапись подобной чистоты и, главное, подобной длительности осуществить до тысяча девятьсот двадцать первого года не могли.

Делать нечего, пришлось мне сознаться в розыгрыше.

- Все-таки жаль, - вздохнула Нина, - что голоса многих великих поэтов, например, Пушкина, нам никогда не суждено услышать.

- Не согласен! Почему, собственно, не суждено? - неожиданно спросил Гарин и так громко, что все обернулись к нему.

- Это же... бесспорно, - смешалась Нина.

- Извольте аргументировать! - сердито тряхнул хохолком Ардальон Иванович.

- Человеческий голос - это механические колебания воздушной среды, залившись румянцем, но уверенно начала Нина. - Если их сразу не уловить с помощью специальной звукозаписывающей аппаратуры, они навсегда потеряны. А такой аппаратуры в пушкинскую эпоху, естественно, не было.

- Молодец! - воскликнула Кира. - Будете еще, Ардальон Иванович, спорить?

Теперь уже все за столом с любопытством ждали, что же он ответит.

- Нонсенс, - проворчал он. - Вы, молодые люди, забыли об одном явлении: о воздействии звуковой волны на среду, в которой она проходит... Скажите, Кира, какой принцип положен в основу современной звукозаписи?

- Принцип преобразования энергии звука в другие виды энергии для приведения в действие пишущего элемента. Он-то, этот элемент, и оставляет след звукового колебания на каком-либо звуконосителе.

- Превосходно, - одобрительно кивнул Гарин. - Добавлю лишь, что пишущий элемент - резец, световой луч или магнитное поле. А теперь, голубчики, вернемся к тому, с чего начали - воздействию звуковой волны на газообразную среду. Как вам хорошо известно, в мире все взаимосвязано. Никакой процесс в нем не протекает бесследно. Так почему мы не можем представить, что звуковое давление фиксируется твердой средой, скажем - на электронном уровне? И, сделав такое допущение, разве нельзя сделать и другое, что голос любого выдающегося человека можно воспроизвести, если только сохранились принадлежавшие ему некоторые предметы обихода? Так что, дорогие мои, голос Пушкина восстановим!

Последние слова Гарин произнес с такой силой и убежденностью, что мы переглянулись, не зная, как и отнестись к столь необычному заявлению.

- Почему для воспроизведения голоса годятся только некоторые предметы? - прервал недоуменное молчание Дроков.

- Видите ли, для самопроизвольной записи звуковой волны - а именно это мы и должны иметь в виду - подходят лишь драгоценные камни в ювелирных изделиях. Именно они способны сохранять длительное время неизменной пространную структуру внешнего слоя. Ведь он-то и хранит в себе след звуковой волны.

- Ардальон Иванович, вы говорите так уверенно, будто все это уже доказали экспериментально, - укоризненно заметила Кира. - Скажите, что пошутили. Право же, кое-кто поверил в возможность услышать голоса наших предков.

- Конечно, я пошутил, - помедлив, заверил Гарин. - Впрочем, сказка ложь, да в ней - намек, добрым молодцам урок...

Гости мои вновь зашумели, а я, вместо того чтобы, как подобает хозяину, занимать общество, задумался. Что, если гипотеза, предложенная Гариным, верна? Тогда была ли у Пушкина какая-либо вещь из драгоценного камня, которая могла бы стать хранителем его голоса? И тут я вспомнил о знаменитом перстне-талисмане. С ним поэт не расставался свыше десятилетия.

"Найти бы этот перстень, - подумал я. - Какую ценнейшую информацию содержит он - голос поэта за целое десятилетие!"

- О чем вы размечтались? - вернула меня Кира на землю.

И когда я упомянул ей о перстне, спросила:

- Пожалуйста, расскажите о нем поподробнее.

Вдохновленный вниманием красивой девушки, я начал:

- В августе тысяча восемьсот двадцать четвертого года, после южной ссылки, Пушкин вернулся в Михайловское. Осень была дождливая, холодная, и вечерами, глядя в окно на грязь, лужи, жалкие кусты, гнувшиеся под ветром, поэт тосковал.

Воображением поэт уносился в Одессу, где "воздух напоен вечерней теплотой", где "море движется роскошной пеленой под голубыми небесами". Мысленно он опять был с любимой - княгиней Елизаветой Ксаверьевной Воронцовой.

Это была замечательная женщина. Образованная, умная, тонко понимающая поэзию, живопись, музыку... Не правда ли - редкое сочетание?

Надо ли объяснять, как дорожил поэт прощальным подарком Воронцовой золотым перстнем с драгоценным камнем. Его Елизавета Ксаверьевна вручила Пушкину перед самым отъездом поэта из Одессы в конце июля 1824 года.

До последнего дня своей жизни носил Александр Сергеевич этот перстень на руке, считая его талисманом, надежным заслоном от бед и несчастий. Он очень любил этот перстень, дорожил им, посвятил ему даже несколько стихотворений.

После смерти Пушкина перстень-талисман переменил нескольких владельцев. Побывал и на руке Ивана Сергеевича Тургенева, и в конце концов оказался в витрине Пушкинского музея Александровского лицея, откуда в 1917 году и был похищен...

- А почему свой любимый перстень Пушкин считал талисманом? - спросила Кира.

- Это как раз самое загадочное. По верованиям народов Востока, талисман - это предмет, приносящий его владельцу счастье и удачу. Считалось, что таким магическим действием обладают драгоценные камни, если только они соответствуют месяцу рождения человека. Люди в старину верили, что, например, человеку, который родился в январе, счастье приносит гранат, тому, кто родился в сентябре - хризолит, а в декабре - рубин...

Внезапно я заметил, что за столом многие начали прислушиваться ко мне. Гарин и тот перестал иронически улыбаться. Меня это еще более воодушевило.

- Как ни странно, в перстне Пушкина, - продолжал я, - был сердолик, годный в качестве талисмана только для родившихся в августе. Скорей всего Пушкин верил в магическую силу не сердолика, а нескольких древнейших слов, вырезанных на камне. Близкие Пушкина так и считали их буквы некими кабалистическими знаками...

- Простите меня великодушно, - опять вмешался Гарин. - Все гораздо проще! В пушкинском перстне, подаренном Воронцовой, не сердолик, а агат, абсолютно соответствующий маю, в котором родился Пушкин.

- Извините, - раздосадованно сказал я, - то, что написано в любом перечне пушкинских вещей, вы беретесь опровергать.

- Э... - пренебрежительно махнул рукой Гарин. - Человек, впервые вписавший перстень в музейный реестр, слабо разбирался в драгоценных камнях. Кстати, агат и сердолик - всего лишь разновидность халцедона, так что они встречаются иногда и с одинаковой окраской.

Я насторожился. Каким образом Гарин знает о перстне такое, чего нет ни в одном печатном источнике? Уж не он ли в свое время и похитил перстень?

После некоторого размышления, я устыдился несуразности своего предположения. Не будет же преступник вести себя столь неосторожно!

Однако смелые суждения Гарина о камне настолько заинтриговали, что я решил наедине откровенно поговорить с ним. Пусть он разрешит все мои сомнения!

Гарин уходил последним. В прихожей я остановил его:

- Ардальон Иванович, откуда вы знаете, что в перстне агат? Вы держали его в руках?

- Почему держал? Он и сейчас у меня.

- Как?! Неужели вы...

- Да нет. Перстень я купил у частника-ювелира еще в двадцатые годы. Тогда ни он, ни я не знали, что имеем дело с реликвией.

- Но теперь-то почему вы не отдадите его в музей?

- Вы еще не догадались? Он действительно позволяет мне слушать Пушкина. Но этого прошу не разглашать: полагаюсь на вашу порядочность.

- И вы давно слушаете Пушкина? - ошеломленно спросил я.

- Третий вечер.

- Голос Пушкина! - воскликнул я. - Об этом надо бить во все колокола! Надо немедленно обнародовать такое грандиозное открытие!

- Успокойтесь, дружок, - ласково сказал Ардальон Иванович. - Трезвонить преждевременно. Мой нейтрофон - восстановитель звуковых колебаний - еще нуждается в доработке. Покамест он возвращает лишь след голоса Пушкина, когда поэт был в напряженном эмоциональном состоянии - гневе, радости, печали, тревоге... Я же добиваюсь, чтобы нейтрофон восстанавливал каждое произнесенное Пушкиным слово, если только на пальце у него был перстень.

Мне уже удалось решить сложнейшую задачу отфильтровки голоса поэта от сопутствующих шумов, от голосов других людей. Надеюсь, и последние трудности я преодолею, хотя они и колоссальны. Совершенно очевидно, что...

И, увлекшись, Гарин заговорил о магнитных моментах атомов, какой-то остаточной деформации объемных решеток...

- Все равно не понимаю! - взмолился я. - Хочу одного - сегодня же услышать Пушкина!

- Поздно. Не лучше ли завтра?

- Да разве я усну теперь? Ардальон Иванович, ну, пожалуйста, сделайте такую милость... Возьмите меня сейчас с собою!

- Ну, хорошо, - сдался Гарин. - Только предупреждаю, ехать далеко, за Ржевку.

- Хоть на край света!

...Открыв дверь, Ардальон Иванович щелкнул выключателем и пропустил меня в маленькую комнату. Выдвинув из-под кровати чемодан, извлек из него нечто блестящее, немного похожее на микроскоп.

- Нейтрофон, - устанавливая, аппарат на стол, пояснил Гарин. - Обратите внимание на оригинальность конструктивного решения контактора. Он выполнен таким образом...

- Но где же перстень? - нетерпеливо перебил я.

Вздохнув, Ардальон Иванович протянул мне шкатулку. Я нажал кнопку. Крышка шкатулки откинулась. Передо мной на голубой атласной подушечке засияло крупное золотое кольцо витой формы, малиновым огоньком вспыхнул агат... Вот он, пропавший талисман!

С душевным трепетом я поднес перстень к глазам. На восьмиугольном камне - знаки древнейших письмен.

- Что они значат? - спросил я.

- "Симха, сын почтенного рабби Иосифа, да будет благословенна его память". Между прочим, и у Воронцовой был в точности такой же перстень. Этими перстнями и Пушкин, и Воронцова, прикладывая их к расплавленному сургучу или воску, запечатывали письма друг другу... Дайте-ка перстень... Я включу нейтрофон.

Ни жив ни мертв, я затаил дыхание. И вот в тишину комнатки ворвались чеканные звуки:

Прощай же, море! Не забуду

Твоей торжественной красы

И долго, долго слышать буду

Твой гул в вечерние часы...

Я слышал голос самого Пушкина - сильный, звучный, за внешней сдержанностью которого чувствовалась страстность, голос необыкновенно благозвучный, немножко даже поющий...

Голос умолк, но я боялся пошевелиться. И опять он раздался, но уже бурно, пламенно: