Беседы о Третьем Элементе

На Темной стороне у Ахиллеса, действительно, нет ни единого шанса, он обречен вечно прибывать в место, где только что была черепаха, и вечно там ее не заставать. Но на Светлой стороне Ахиллес все же догонит черепаху, мы не знаем как, но об этом говорит наш повседневный опыт.

Чтобы прекратить безобразие и спасти авторитет разума и логики, в дело вмешались математики и решили, что необходимо принять закон, по которому «сумма последовательности бесконечно малых величин дает в результате конечное число».

Но одно дело — принять закон, а другое — его реализовать. Чтобы ввести этот закон в действие, математикам пришлось призвать демона по имени Эпсилон (в математике обозначение бесконечно малого числа). Это самый маленький из граничных демонов, потому что он живет на границе между реальностью и нулем. С Эпсилоном был подписан соответствующий контракт, и безобразие прекратилось. Но, если математики или демон перестанут выполнять условия контракта, врата между нулем и нашим миром схлопнутся, и Ахиллес не догонит черепаху уже нигде и никогда.

Не меньшее затруднение существует при акте измерения, сопутствующем переходу сигнала со Светлой стороны на Темную. Чтобы уместить сообщение в конечном количестве нервных импульсов, сигнал надо превратить в данные, то есть измерить. Предположим, что мы попали в грозу и хотим вычислить, насколько далеко от нас ударила молния. Звук проходит в секунду 330 метров, значит, нам достаточно получить время в секундах между вспышкой молнии и ударом грома. Первую мы воспринимаем сразу, звук в воздухе каждую секунду проходит 330 метров. Значит, если время между вспышкой и ударом — одна секунда, то расстояние между молнией и нами — 330 метров, если две секунды — 660 метров, если 10 секунд — 3300 метров.

Итак, достаем часы с секундной стрелкой и производим измерение. При вспышке мы отмечаем деление, с которого начинается отсчет, при ударе грома — деление, на котором он заканчивается, затем считаем количество секунд в промежутке. Это и будет время звука в пути. Измеряя его, мы получаем расстояние с точностью до 330 метров. Очень грубо, но для нашего случая сойдет.

Теперь возьмем бег на 100-метровую дистанцию. Здесь точность в секунду не годится, потому что борьба идет за десятые и сотые доли. Нам понадобится особо точный секундомер и хорошая реакция. Летучая мышь видит реальность при помощи эхолокации, она испускает звук и измеряет время, прошедшее до его отражения. Но ей нужна точность до сантиметров, иначе она не впишется в поворот, врежется в дерево и останется без зубов. Это уже тысячные доли секунды, называемые миллисекундами.

Существуют процессы, которые требуют точности до микро- и пикосекунд, но предела этому нет. Любое значение на Светлой стороне представляет из себя число с бесконечным количеством знаков после запятой. И при измерении, выполненном с конечной точностью, мы всегда отрежем и выкинем именно тот кусок, что уходит в бесконечность. Возможно, оно нам не слишком-то и надо — измерять до, извините, «стопятьсотого» знака после запятой. Но, на минуточку, выкидывая бесконечность, мы выкидываем целую Вселенную. Не слишком ли беспечно — разбрасываться Вселенными налево и направо?

Цена переправы аналогового сигнала со Светлой стороны на Темную — одна Вселенная. Вы и сами понимаете, что простому смертному, даже если он сказочно богат, такая стоимость не по карману. Только демон, обладающий сверхспособностью, сможет ее уплатить и пронести сообщение через границу, и такие демоны обитают в измерительных приборах.

В момент измерения аналоговый сигнал превращается в дигитальный, читаемый только в точках, где проходит сеточка координат, благодаря которой он получает возможность быть закодированным в сообщении и существовать на Темной стороне.

В измерительных приборах мы всегда призываем подобных демонов. Они малые (и милые) и очень дружелюбные создания, поэтому даже человек, не обученный основам магии, способен их легко приручить и подчинить. Предположим, что мы решили измерить температуру старым добрым ртутным термометром. Мы зажимаем его под мышкой, и ртутный столбик начинает медленно ползти вверх.

Мы можем описать высоту столбика словами «выше» и «ниже», но это недостаточно точно, поэтому сзади ртутного столбика мы создаем шкалу с цифрами и по этой шкале считываем результат измерения. Мы получили 36,6. Это прекрасная, нормальная для здорового человеческого тела, температура. Нашему ручному демону не составит труда пронести ее между Светлой и Темной сторонами.

Напоследок мне хотелось бы вернуться к вопросу о природе информации на Светлой стороне, но это уже область философии, входить в которую до обеда я не вправе. Это нарушение обычаев предков, и первый же встретившийся нам на пути древний грек или иудей отвинтит мне за это голову и книга будет завершена.

Для обеда мы еще не прошли достаточное расстояние, но давайте остановимся на чашку чая. Это даст мне право хотя бы поделиться своими соображениями. Заварим ароматный цейлонский чай и не пожалеем заварки, а чтобы облагородить природную горечь напитка, возьмем вприкуску ложку меда. Прекрасно, теперь я могу пофилософствовать. Да, так о чем это я…

5. Идеализм, материализм

Итак, на границе Темной стороны информация есть результат измерения сигнала, содержимое которого становится доступным для нашего восприятия только после того, как наши сенсорные системы превращают присущую ему бесконечность в число. Такие числовые значения мы называем данными. Они всегда дискретны, потому что при кодировании должны уместиться в конечном объеме, а значит — быть представленными с конечной точностью и лишенными беспредельного.

Нервные клетки сетчатки способны закодировать полученные данные в сообщение. Но перед тем, как информацию закодировать, ее все же надо как-то и откуда-то получить. Воспринимаемая нами информация о горной гряде берется в разломах, трещинах, гранях и оттенках поверхности. Если бы поверхность была совершенно однородна и слита с фоном, то мы бы ничего не увидели и, соответственно, ничего бы не узнали. То есть, будучи беспредельными, феномены физического мира, в то же время должны нести в себе различия.

Представление о разломе между двумя скалами, или расселины, можно назвать знанием. Получив знание об еще одной расселине, мы начинаем понимать, что за всем этим что-то стоит, и получаем понятие об явлении или феномене. Присутствие феномена означает, что трещина на скале сама по себе не является первопричиной, это следствие каких-то более глубинных процессов. Можно сказать, что наше знание есть отображение этих природных феноменов, а понимание — этих глубинных процессов.

Вопрос о первоисточнике и первопричине феноменов объективной реальности далеко не ясен, и философы по этому вопросу довольно полярны. Существуют две сильные теории, а посередине между ними — ничья земля, в которой позволено встречаться физикам и мистикам.

Философы Платоновской школы выдвинули первую сильную теорию, которая утверждает, что вещи, воспринимаемые нами в материальной реальности, — это лишь смутные отражения правильных форм или идей (эйдосов) в несовершенстве грубого материального мира. Формы существуют в особом духовном пространстве, недоступном нашему слабому чувственному восприятию, но именно они первичны, по-настоящему реальны и придают внешнему миру структуру и дискретность.

Чувствовать и воспринимать идеи мы можем только душой, которая также находится в их пространстве. Информация, которую мы получаем, есть отражение идеальных форм. Эта философская концепция на языке философов называется идеализмом. Существуют два течения идеализма объективный и субъективный, в данном случае мы говорим об объективном идеализме, потому что по нему информация существует в объективной реальности.

Субьективный идеализм, или солипсизм утверждает, что реально существует только мое сознание. И реальность и все вы мне только кажетесь или снитесь. У ученых и философов, издавна, было принято надсмехаться над солипсизмом, и я готов к ним присоединиться. Если кто-то думает, что реальности нет и все ему только кажется, я приглашаю его проделать эксперимент — пройти сквозь стену. Пусть захочет сильно-сильно и пусть идет, если сможет. Пусть повторит это действо при мне, и тогда я вынужден буду честно признать, что был неправ, и все мы действительно, лишь часть его сна.

Я бы вообще не упоминул об этой странной философии, но в последнее столетие эта тема неожиданно пробудилась вновь, из-за того, что основные интерпретации квантовой механики утверждают, что исход события зависит от наличия наблюдателя. Давайте лучше поговорим об этом мутном деле позже, потому что мы пока сделали лишь несколько первых шагов по Темной стороне и далеки от тех мест, где обитает субъект. Ведь если вы прогулялись вдоль берега и зашли по щиколотку в озеро Лох-Несс, это еще не значит что вы познакомились с местным чудищем.

Вернемся к объективному идеализму. Если на столе передо мной лежит яблоко и, прежде чем его съесть, я хочу понять, почему оно такое яблочное, то у идеалистов на это есть готовый ответ. Оно такое потому, что отражает идею яблочности, которая предшествует любому из этих фруктов.

Идеалисты-платоники, по сути, утверждают, что если наш материальный мир разрушится и воссоздастся, то: опять появятся звезды, вокруг них — планеты, на тех, когда они встанут на эллиптические орбиты, возникнут и зацветут яблони и груши, на этих деревьях вырастут плоды, а цветочки на яблонях снова будут нежно-розового цвета… И всё это — потому, что вещи не существуют сами по себе, а просто отражают, как в зеркале, высшие идеи, витающие в духовном пространстве. Материя, из которой все состоит в физическом мире, способна лишь отражать идеи, подстраиваясь под них. Таким образом, если катастрофа не коснется духовного мира, то исходная матрица образующих мир идей останется прежней и по-другому не получится.

Идеализм сразу дает нам желаемое — теорию элементарности информации, в которой атомы информации существует в виде неизменных, вечных и абсолютно правильных форм в отдельной, духовной реальности. Наблюдаемые же нами процессы распада, искривления и неправильности форм и вещей в физическом мире объясняются несовершенством материи, которая в силу своей ущербности не способна эти формы правильно отобразить и удержать.

Кроме того, в качестве дополнительного приза, философия идеализма четко определяет конечный результат нашего пути в неведомое. Она не просто пытается объяснить, почему вещи в нашем материальном мире раз за разом склонны принимать ту же самую форму, как яблоки на яблоне, а ищет в этой яблочности твердый и неизменный фундамент бытия. Знание о нем дает на вопрос яблочности окончательный ответ, и он настолько всеобъемлющий, что после него никаких вопросов по поводу яблочности больше не будет и не может быть. Такой ответ в философии называется истиной.

Несмотря на красивую теорию, в которой все части пазла сложились в полную картину, идеализм не слишком нравится ученым, особенно в той части, где речь идет о бессмертных душах. Дело в том, что они, а также боги, дьяволы и прочая нечистая сила плохо согласуются с теориями современной физики. Эта наука соглашается с тем, что физические законы определяются гармонией математических принципов, но бессмертные души и боги — это чересчур, потому что в их присутствии начинаются превращения посохов в змей, воды — в вино и прочие экспериментально неподтвержденные физические и химические явления, зачастую нарушающие законы сохранения.

Стоит ли нам принимать подарки идеалистов ценой конфликта с физиками? Нет, не стоит! Для нас, инженеров, физики — это старший брат, а со старшим братом не нужно спорить по пустякам, и, если физики сказали нет, значит, нет. Кроме того, я уже говорил, что наши боги, будучи материалистами, хмуро смотрели на тех, кто впадал в соблазн идеализма.

Как ни прельщают нас мистические теории того, что дух и сознание могут существовать отдельно от тела, этому противоречит весь наш опыт. У нас нет ни единого экспериментального подтверждения феноменов подобного рода, а вот наблюдений разрушения духовности при разрушения телесности предостаточно. Дух вторичен по отношению к материальному миру, но его феномены выходят за рамки материи и законов физики. Для существования духовности наличие физической реальности, необходимо, но не достаточно.

Вторая сильная теория — это диалектический материализм, которого, к слову, придерживался Творец из Симбирска. По этой теории во внешнем мире есть материя и формы ее существования. Ничего нематериального или духовного в природе нет, идеальные формы, души, боги и демоны есть исключительно плод нашего воображения. Если не ходить вокруг да около, то информации во внешнем субъективном мире просто нет. Есть она только в нашем сознании, а что это такое никто не знает.

Если склониться над пропастью времени и попробовать отследить возникновение материализма до истоков античности, то его первооснователем принято считать Демокрита — философа досократика, жившего в Малой Азии в V веке до н. э. Учение Демокрита сводится к тому, что Мир состоит из крошечных частиц материи, атомов, которые извечно находятся в движении, происходящем случайным образом. Есть множество видов атомов и различаются они по форме. Из-за малых размеров этих частиц мы не способны их различить, но когда движение атомов складывается в вихри, оно становится очевидным.

В принципе, все досократики, которых Аристотель назвал физиками исходили из первичности какого либо из материальных элементов — воды, огня, воздуха или беспредельного (апейрона), но теория атомов дала также правдоподобное и глубокое объяснение многим наблюдаемым физическим явлениям. К примеру испарение воды атомизм объясняет отделением частиц от ее поверхности и распределением их в воздухе.

Исходя из учения Демокрита, миром движет не дух, а случайность и наблюдаемые нами различия происходят из формы атомов и совмещения вихрей, возникающих в результате вечного движения этих мельчайших частиц. Дополнив атомизм законами движения, взаимодействия, сохранения и основными силами природы мы получаем основы современной физики.

В материализме все объяснимо, и если законы природы позволяют, то на яблочном дереве запросто вырастет груша, а то и финик. Может, так оно и есть, в наше время я не удивлюсь, если увижу на полке супермаркета синий апельсин с яблочным привкусом. Для этого надо просто грамотно поменять запись на генетических цепочках и если понадобится, ученые смогут это сделать.

Диалектический материализм хорошо согласуется с физикой, и это очень большой плюс. В нем, с одной стороны, все действительно надежно и предсказуемо, а с другой — он не исключает изменений. Если положил в холодильник кусочек пирожного, то завтра найдешь его на том же месте. Просто исчезнуть пирожное не может, если, конечно, его кто-нибудь ночью не сопрет. События в физической реальности определяются начальным состоянием тел и законами природы и любое последующее событие вычислимо и подвластно пытливому уму.

А дальше ответы заканчиваются и начинаются вопросы. По поводу материи никто не спорит, но они там еще сказали про формы ее существования, я ведь не ослышался? Не те ли это формы, о которых говорил Аристотель, но ведь он материалистом не был. И можно ли быть уверенным в том, что завтра эти формы, вдруг, таинственным образом, не исчезнут?! Как исчезли когда-то горошаны и гаральницы.

Так откуда, все-таки, берутся эти формы? Можно сказать, что они рождаются из гармонии законов природы, но некоторые слабо подкованные материалисты могут случайно оговориться и вместо слова «гармония» сказать «душа», поэтому в диалектическом материализме тему источника разнообразия лучше сильно не копать. По этой же причине возникает некоторая неловкость, когда материалист пытается своими словами, на пальцах, объяснить, что изучает наука «математика».

Если у нас имеется одно яблоко и еще одно яблоко, то мы обладаем двумя яблоками. Если добавится еще одно — уже тремя. То же самое происходит и с котами и вообще со всем. Поэтому, чтобы посчитать предметы, мы вводим идею числа. Число абстрактно к любым свойствам вещей, кроме их количества, то есть не умеет отличать яблоко от кота.[11]

На первый взгляд, кажется, что заниматься подобным месивом яблок с котами совершенно дурацкая затея, но оказалось, что умение считать может принести огромную пользу, к примеру, поможет условному едоку пережить условную зиму. Если мы посчитаем, сколько пригоршней условного зерна нужно на один день, сколько у нас едоков, а также количество холодных дней, то, помножив одно на другое и на третье, узнаем количество зерна, необходимое, чтобы дожить до весны.

Но магия абстрактных количеств на этом только начинается и, непонятно как, приводит нас к пониманию величайших тайн космоса. Благодаря развитию идеи абстракции количества, которая не способна отличить яблоко от кота, мы научились рассчитывать пути небесных тел, строить машины, позволяющие достичь Луны, Марса и Плутона, узнавать химический состав далеких звезд и видеть невидимое. Объяснить подобное без привлечения элементов магии и исходя только из беспорядочного движения атомов, невозможно.

Вторая проблема материализма состоит в том, что он на способен отвечать на вопросы, связанные со смыслом. В своей Книге «Структура Реальности» Давид Дойч рассмаривает удивительный путь атома меди из рудника где нибудь в Уэльсе до кончика носа статуи сэра Уинстона Черчилля, на Парламентской Площади в Лондоне. Путь атома меди описывается уравнениями Ньютона, Квантовой механики и законами химических преврашений, но материализм не способен объяснить, почему этот атом оказался в статуе.

То же самое наблюдается во всех школьных учебниках физики. Если мальчик весом в 40 килограмм забрался на дерево высотой 7 метров, мы можем в точности вычислить количество совершенной мальчиком работы, а если он оттуда свалится, сможем также предсказать скорость мальчика в любой точке его пути вниз. Но вопрос, зачем он туда забрался, всегда остается за рамками условий задачи и ответа на него вы не найдете ни в одном учебнике.

Проблема смысла в некоторой степени описыватся играми, в которые у нас принято играть. Давайте вернемся к вопросу яблочности, современная наука может нам в некоторой степени приоткрыть тайну. Идея яблочности заключена в генетике яблони, в ядре каждой клетки этого дерева находится молекула ДНК, на которой (для надежности на двух нитях) четко, шаг за шагом, подробно описано, как создать яблоко из исходных материалов. То, что идея закодирована на молекулах ДНК, раскрывает техническую часть ответа, но не весь ответ. Потому что все-таки не ясно, почему в генетическом коде этого дерева записана именно яблочность, а не что-нибудь иное.

Вторая часть ответа, о смысле сущего, опирается на наши знания эволюции жизненных форм и играм, в которые они играют. Яблочность, проявляющаяся в ярком красном цвете, сладости и приятном вкусе, нужна для того, чтобы существо, обладающее свойствами коровности или свинячести, способное к самостоятельному передвижению по поверхности ландшафта, съело это яблоко и перенесло заключенные в нем семена на другую локацию, где, вполне возможно, яблочность сможет реализовать себя стократно и тем самым совершить ход в игре под названимем «экспансия».

Кошачесть составлена из пушистости, когтистости и хищности. И все эти качества не являются случайными свойствами кошачьих, а также, указывают на правила древних игр и имеют разумные объяснения. Пушистость относится к игре «сохрани тепло», а когтистость и хищность — к древней игре под названием «цап-царап».

Если уж мы все-таки попробуем поискать, помимо материи и форм ее существования, какую-либо основу кошачести, то происходит она от того, что некое небольшое и не очень быстрое животное, со слабо развитыми зубками и коготками, вынуждено стать хищным, желая продолжить игру под названием «жизнь». Компенсируя свои слабые способности к хищности, оно становится ночным, развивает очень хорошее сумеречное зрение, учится двигаться плавно и бесшумно и отрабатывает прыгучесть. То есть причинами возникновения кошачести являются извечные игры, в которые мы все здесь играем. Добавьте к игре «цап-царап» пушистость — и получите кошку, ибо «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем» (Экклезиаст, премудрости Соломона).

Третья проблема материализма берется от того, что физики не знают, что такое материя, так же, как им не известно, что такое пространство и время. Они этого и не скрывают. И материалисты, радостно утверждающие, что материя первична, а все остальное — вторично, по сути, не знают, о чем говорят. Но, несмотря на это, они в своей гордыне и заносчивости тайно считают себя умнее старшего брата, физика, и это нехорошо. На деле ситуация еще сложнее, ведь физики крайне уважают математиков, потому что не используя магию чисел, они не смогут написать свои формулы законов природы, которые нашли в долгом и упорном труде за многие сотни лет.

Рассматривая знание как продукт отображения материи, материализм видит границу Темной стороны магическим пространством, в котором рождается Дух. Преклоняясь перед духами граничной магии, диалектические материалисты придают особое, сакральное, значение пограничным знакам, пограничным собакам, клинкам и пентаграммам.

Разногласия между философскими школами возникли не на пустом месте. Дело в том, что по-хорошему, прежде чем спрашивать про информацию на ткани нашей реальности, неплохо бы исследовать, что представляет собой ткань физической реальности. Для этого стоит совершить отдельное путешествие, и я очень хочу это сделать после того, как закончим экскурс по зрительным путям.

Вопросы, которые я хотел бы задать:

Что может представлять собой источник различий?

Что такое дискретность и что такое непрерывность?

Можно ли считать светлеющее небо на Востоке дискретным явлением?

Всегда ли дискретность означает наличие информации и всегда ли информация означает дискретность?

Что меняется в вещах при записи или стирании информации?

Куда девается информация из сгоревшей книги?

Является ли информация реальной физической сущностью?

6. Белое и черное

Темная Сторона или преддверие духа, начинается с момента, когда рецепторная клетка сетчатки считала информацию с внешнего сигнала и теперь, чтобы выполнить свое предназначение и завершить акт ощущения, должна передать ее дальше, в центры восприятия. Сознание по своей природе нематериально, поэтому именно нематериальную часть внешнего физического сигнала нужно отделить, закодировать и передать в сообщении.

При наличии светового стимула рецепторные нейроны (давайте здесь называть их рецепторами) передают сообщение на второй слой нервных клеток сетчатки, составленный из горизонтальных, и биполярных нейронов. Связи между рецепторами (палочками и колбочками) и биполярными нейронами (биполярами) крайне сложны. Каждая палочка связана с многими биполярами, а каждый биполяр с многими палочками образуя запутанную нейронную сеть, а чтобы какой-нибудь умник не смог проследить их связи под микроскопом, между рецепторами и биполярами имеется еще слой горизонтальных клеток, где следы теряются. На выходе из биполяров и входе в ганглиальные клетки происходит то же самое, но там многочисленные косвенные и обходные связи проходят через амакриновые клетки.

Нейронная сеть сетчатки[12]

В результате каждый ганглиарный нейрон может получать сигналы в среднем от 125 палочкек или 6–7 колбочек, расположенных на участке сетчатки, имеющем форму маленькой окружности и образующих его рецептивное поле. Когда стали изучать рецептивные поля ганглиарных нейронов, выяснилось, что это не просто небольшой чувствительный кружок на сетчатке. «Первые исследователи светового ощущения были крайне удивлены, когда, направляя в глаз ярчайший световой импульс от магниевой вспышки, получали в лучшем случае слабую реакцию ганглиарных нейронов, а в худшем — вообще никакой, а потом получали сильнейшую реакцию от очень маленького светового пятнышка».[13] Оказалось, что ганглиарные клетки почти не реагируют на засветку всего рецепторного поля. Но если осветить рецептивное поле частично, иногда центр, иногда периферию, то ганглиарный нейрон формирует мощный выходной сигнал.

Дальнейшее исследование показало, что ганглиарные нейроны бывают двух типов. Одни из них реагируют на засветку центральной части рецептивного поля и перестают реагировать, если засвечена также периферическая часть, это клетки с «On» центром. Другие ведут себя полностью противоположным образом, реагируют на засветку периферической части рецептивного поля и тормозятся засветкой центральной части, это клетки с «Off» центром. Причем деление на «On» и «Off» клетки начинается уже с биполяров и от них наследуется ганглиарными нейронами.

Биполяры не доверяют рецептору, не опросив его соседей, и у этого есть свои веские причины. Дело в том, что на Светлой стороне Свет и Тьма ведут с нами довольно хитрую игру, в которой Свет прикидывается Тьмой, а Тьма — Светом. Автор книги «Глаз, Мозг, Зрение» Дэвид Хьюбел описал любопытный эксперимент. Он нашел газету с большими черными буквами и измерил яркость света, отраженного от белого и черного участков бумаги в комнате и на солнечном освещении. Ниже, в таблице, перед вами результат.

В обоих случаях освещенность снаружи, на солнечном свете, оказалась в 20 раз сильнее, чем в комнате, так что, на первый взгляд, с цифрами все в полном порядке. Но заметьте любопытную подробность: черная бумага при свете дня в два раза ярче, чем белая бумага в комнате. Получатся, что если полагаться только на силу светового стимула, то черное может оказаться в два раза ярче белого. Это означает, что невозможно определить природу поверхности, не сравнив ее с фоном и контекстом.

Если в центр поля зрения ганглиарного нейрона с «On» центром попала светлая точка, он не может на нее корректно отреагировать, не сравнив с яркостью периферии, потому что может оказаться, что эта светлая точка, на самом деле, темна относительно окружения. У ганглиарных нейронов с «Off» центром все происходит наоборот: они не могут среагировать на темную точку, не сравнив ее с соседними и не выяснив, темна ли она по сравнению с фоном.

Таким образом, у нас в сетчатке имеется четкое деление на два типа ганглиарных нейронов: одни приспособлены для того, чтобы видеть «Белое», а вторые — чтобы видеть «Черное». Там, где нейроны белого находятся рядом с нейронами черного, пролегает контур, и получается, что он — это единственное, чему мы можем доверять.

Кроме «Черного» и «Белого», большие ганглиарные нейроны черно-белого зрения (магноцеллюляры) способны различать также движение и его направление, которое определяется в зависимости от стороны, на которой резко изменилась засветка рецептивного поля. Каждый нейрон может определять движение с разрешением в 180 градусов, то есть отличать друг от друга два типа движения — с одной стороны и с другой, скажем, справа или слева. Но такие нейроны объединяются в группы, где у всех ось различимости повернута по-разному, и эта группа различает угол движения с 15 различных направлений. Для простоты изложения в дальнейшем будем считать, что магноцеллюляры передают только оттенки «Черного» и «Белого», но для полноты картины я упомянул и об этом.

То, что при изменении освещенности в 20 раз черное становится белым и наоборот, поначалу должно было сводить с ума нашего далекого первичноводного челюстноротого предка, выплывшего 450 миллионов лет назад, в далеком Ордовике на вечернюю прогулку. Каждый пиксель изображения надо было сверять с соседними, чтобы понять в сумраке, можно ли скушать ту черненькую штучку, которая белеет во мраке на камушке, или укусить ее и посмотреть, что будет, или лучше сразу убежать. Причем решать надо быстро, на уровне инстинктов и интуиции. Сложная и чувствительная нейронная сеть, построенная на палочковых рецепторах и иерархии нейронных слоев, позволила ему оперативно и надежно сравнивать относительную освещенность смежных точек изображения и находить контуры вещей, а также моментально определять движение, чтобы вовремя развернуть свою новенькую, блестящую челюсть и цапнуть.

Многослойная нейронная сеть устроена так, что каждый ганглиарный нейрон определяет, видит ли он предназначенное («Белое» или «Черное»), вычисляя баланс возбуждения и торможения элементов своего рецептивного поля. Каждый рецептор может посылать сигналы многим ганглиарным нейронам и каждый ганглиарный нейрон связан со многими рецепторами. Рецептивные поля перекрываются между собой и один и тот же рецептор может возбуждать один ганглиарный нейрон и тормозить другой, в зависимости от своей роли в поле соответствующего нейрона. Характер сообщения определяется не самими нейронами, а связями между ними, то есть синапсами, которые могут быть возбуждающими, а могут — тормозящими.

В «On» клетках засвеченные рецепторы центра рецептивного поля вызывают возбуждение, а засвеченные рецепторы периферии — торможение, и клетка, подобно весам, взвешивает оба воздействия. Если возбуждение центра поля окажется сильнее торможения периферии и разница превысит пороговое значение, то «On» нейрон сообщит, что видит «Белое», а частота импульсов скажет, насколько белый цвет силен. То же самое, только наоборот, происходит с «Off» клетками, в которых рецепторы центра вызывают торможение, а рецепторы периферии — возбуждение. Если перевешивает торможение центра, то нейрон сообщит, что видит «Черное» и даст оценку силе черного цвета.

Система зрения, построенная на палочках, — это чрезвычайно чувствительный и высокотехнологичный прибор ночного видения, основанный на нейросетевых технологиях. Сначала, миллиард лет назад, эволюции пришлось изрядно попотеть, чтобы создать для древних простейших вещество родопсин, чувствительное к той широкой области спектра электромагнитного излучения, которую мы называем видимым светом. Затем в сетчатке рыб были опробованы многослойные нейросети, а в крышу их среднего мозга (Тектум) было добавлено центральное ассоциативное устройство, объединяющее сигналы от разных сенсорных систем с моторикой и создающее единое восприятие образа и действия. И это был, воистину, грандиозный успех Творца!

Мы уже обсуждали аналоговый и дискретный виды сигналов и выяснили следующее. Первый предоставляет нам бесконечное количество информации, но — крайне низкого качества из-за влияния шумов и ослабевания сигнала. Второй, хотя и несет на себе лишь малую крупинку информации, дает нам некую точность, которую можно превратить в сообщение, переслать и перевести в принятие решений.

Я полагаю, что сам собой напрашивается вывод, что лучше знать точно хоть что-то немногое, чем получить много неточных данных. К этому же выводу пришла и эволюция нервных тканей и сетчатки зрительной системы, в частности. Сложив результаты измерений сотен рецепторов, мы получаем нечто достоверное, что утратило связь с физической природой «Света» и «Тьмы», но приобрело символическое значение, которое теперь может быть закодировано в сообщении. Сигнал от «On» клетки несет на себе сообщение «Белое», а сигнал от «Off» клетки сообщение «Черное».

«Белое» и «Черное» — это символы. Они не имеют ни размерности, ни свойств в физическом смысле. К ним невозможно подойти с линейкой и измерить, потому что они не материальны и не находятся в каком-то месте. Но это открывает им огромные возможности в мире духовного. Вместе с материальностью они потеряли и телесность и теперь не зависят от физической природы среды. Их можно легко закодировать в сообщение в одном из алфавитов, посадить на сигнал, подходящий для любой физической среды, и переслать.

Тот, кто учил в школе физику, привык к мысли, что «Тьма» — это просто отсутствие «Света». Это, наверное, правильно для Светлой стороны, но на Темной стороне оно так не работает. На Темной стороне Тьма — это полноценная символическая сущность, она не может подразумеваться, здесь она превращается в «Черноту» и приобретает коварность, зубастость, когтистость и все остальные атрибуты бытия. Если на белой стене появилось что-то черное, принюхалось и уверенно поползло к нам, это не значит, что там просто отсутствует свет. Это значит, что там что-то есть, оно ползет и игнорировать это что-то глупо. Когда оно прыгнет, будет поздно!

Чтобы раскрыть специфику «Тьмы» на Темной стороне, позвольте мне взять еще толику вашего времени, чтобы коснуться процессов возбуждения и торможения в нервной системе. Она выполняет функции управления, которые включают сбор информации, принятие решений и их исполнение. В процессе управления есть большая разница между отсутствием сообщения и сообщением «Нет». Вы и сами понимаете, в чем дело. При сборе информации отсутствие сообщения — это все, что угодно: либо «Нет», либо «Да», либо и то, и другое, либо ни того, ни другого.

Говорят, что Сталин в своей системе управления, помимо непрямого, через всяких министров, наркомов и членов, любил вводить и прямую линию с непосредственным исполнителем, эдакий красный телефон. По нему можно было либо позвонить непосредственно товарищу Сталину и сказать «Да», либо позвонить и сказать «Нет», либо не звонить вообще. Звонок приводил в действие поистине демонические силы. Сообщение «Да» могло вознести кого-нибудь до небес, сообщение «Нет» — низвергнуть в ад. Но молчание приводило к тому, что к исполнителю являлись люди в черном и спрашивали: «Вот вам поставили телефон, а вы не звоните! Вы что-то скрываете от товарища Сталина?»

То же самое актуально и при отправке директив к исполнению. Если надо произвести какое-либо движение, то часть мышц должна получить сигнал к сокращению, а часть — к расслаблению. К примеру, глазное яблоко наводится на цель системой из шести мышц, которые работают с поразительной степенью синхронизации и точности. Глаз имеет четное количество мышц не случайно. Они разбиваются на три пары: первая — для положения в горизонтальной плоскости, вторая — для вертикальной и третья — для сжатия и растяжения. Причем мышцы каждой пары работают в противофазе и с удивительной синхронностью.

При наведении на объект, одна из мышц каждой пары сокращается, а вторая расслабляется, причем, общая физическая нагрузка должна быть сбалансирована. Если поддержка глаза ослабнет, он начнет болтаться. Если натяжение будет сильнее, чем надо, ему может быть нанесен ущерб. Для того, чтобы осуществить движение, одна из мышц получает возбуждающий сигнал, а вторая — тормозящий, и оба — должны прийти идеально согласованными.

Используя процессы торможения, сетчатка научилась корректировать четкость изображения. Палочки, получившие сильный световой стимул, посылают сообщение не только биполярам, но и своим соседям с просьбой не возбуждаться и не морочить голову, если они не уверены в том, что могут сказать нечто дельное. В результате донесения приходят только от тех палочек, которые действительно что-то увидели. Это называется латеральным (то есть боковым) торможением.

В центре рецептивного поля палочки и колбочки обычно соединены с ганглиарными нейронами напрямую, через биполяры. Но с периферии поля рецепторы передают сообщение на горизонтальную клетку, и она от их имени старается подтормозить влияние центра, так создаются «On» и «Off» эффекты. Окончательное решение об отправке сообщения формируется в ганглиарной клетке. Она постоянно посылает импульсы с некоторой частотой, это фон, по сути, означающий отсутствие сигнала. Клетка отправляет сообщение «Да», увеличивая частоту сигналов, либо — «Нет», уменьшая ее.