Помоги проекту - поделись книгой:
Я толкнул дверь спальни и быстро прошагал через комнату, схватил большой, потрепанный экземпляр «Двигателя Купидона» с середины полки и направился в уборную.
Две минуты спустя я сидел в крошечной уборной со спущенными штанами и впервые за много лет просматривал информацию об издательстве и пожелтевший титульный лист.
Как тут затрезвонил городской телефон.
Я беспомощно посмотрел в сторону гостиной в конце коридора. Я никак не мог встать и взять трубку.
«А если это Имоджен? – подумал я. – Что же, сейчас включится автоответчик. А через несколько минут ты спокойно ей перезвонишь. Не велика беда».
Вернувшись к книге, я почти не заметил, как звон прекратился и автоответчик издал громкий сигнал.
После этого я постепенно начал прислушиваться к голосу из динамика.
Думаю, я узнал его сразу, бессознательно понял, что слишком уж он мне знаком, потому и отвлекся от чтения. Слова доносились приглушенно, и сначала я отстраненно подумал, что по радио снова крутят одну из его старых записей – интервью или старый репортаж с мест сражений. Я не особо старался разобрать, что он говорил, и в результате не уловил ничего, кроме последних слов.
– …откуда в Вифлееме полый ангел?
Последовала короткая пауза, а затем голос сказал:
– Том, ты тут?
Я резко поднял голову.
Я отбросил «Двигатель Купидона», оторванные страницы рассыпались по полу.
Не утруждаясь натянуть штаны обратно, я помчался по коридору в гостиную.
Я толкнул дверь и с колотящимся сердцем остановился в дверном проеме, уставившись на телефон.
Мой отец умер почти семь лет назад.
4. Аналоговый телефон
«Привет, это я. Имоджен. Твоя жена. Ты дома?.. Ты тут?.. Нет? Ладно, ничего. Надеюсь, ты не забыл поесть и не умер от голода. Люблю тебя. Позвоню позже. Любл…»
– Здравствуйте, оператор на связи.
– Да, здравствуйте. Подскажите, пожалуйста, когда в последний раз звонили по этому номеру?
– Секунду. Последний звонок по этой линии был сделан вчера в четырнадцать тридцать шесть. Вам нужен номер звонившего?
– Нет, спасибо. Наверное, какой-то мошенник. После него никто больше не звонил?
– Никто.
– Но я только что слышал, как звонил телефон.
– Эм… В системе ничего нет.
– Ладно. Тогда…
– Вероятно, провода скрестились.
– Скрестились?
– Да. Иногда такое случается. Могу перевести вас на службу поддержки. Они протестируют ваше соеди…
– Нет, спасибо, не нужно.
– Хорошо. До свидания.
Виски покачивалось в бокале, а я смотрел на шпиль старой церкви, высившейся над оранжевыми и желтыми кронами деревьев на дальней стороне парка.
Странно вот так резко погрузиться в себя, на краткий миг достать на свет все упрятанное в дальний ящик из-за какого-то внезапного события.
Несколько часов назад я услышал приглушенный голос, доносившийся из автоответчика в другой комнате, и не только сразу осознал, что тот принадлежал покойному отцу, но и понял, что он пытался мне что-то сказать. Такой вывод я сделал из одного-единственного слова. «Том». Полууслышанное через две стены и дверь гостиной слово, которое, скорее всего, я вовсе расслышал неверно. И все же в тот самый момент я не чувствовал ни тени сомнения и помчался за голосом через всю квартиру со спущенными до лодыжек штанами.
Если так подумать, что мы на самом деле о себе знаем? Я столько лет не общался с отцом, провел годы в молчании, обидах и отчуждении, пропустил похороны в Испании и ни разу не навестил могилу, но продолжал уверять себя, что однажды все-таки съезжу, хоть и знал, что никогда не соберусь. Много с той поры воды утекло, и прошлое уплывает только дальше, прочь, и его никак не вернуть, но далекая, темная часть разума ждала, надеялась, что однажды отец провернет свой старый фокус: соберет себя из россыпи слов и аудиозаписей и вернется домой – точно так же, как тогда, когда я был ребенком.
Гугл подтвердил слова оператора: старые аналоговые кабели, которые еще не заменили на новые, действительно иногда провисают и скрещиваются друг с другом. Они истончаются от сильного ветра, или трескаются от солнечного света, или загнивают из-за негерметичных кабельных коробок. Вот и получается: сидишь дома, звонит телефон, поднимаешь трубку, и вдруг слышишь, как два незнакомца болтают про гаражные двери, ремонт машины или о новом парне какой-то Элисон. Такие звонки – на самом деле псевдозвонки, и они здорово путают автоответчики и системы, записывающие данные о входящих вызовах. Да, феномен странный, необычный, но ничего поразительного в нем нет. В каждой системе неизбежно происходят сбои, потому что все системы разлагаются в той или иной мере. Как выразился Макс Кливер, герой детектива «Двигатель Купидона»: «Для торжества хаоса достаточно бездействия ремонтников».
Забавно, что все началась с ошибки аналогового аппарата, ведь и отца в каком-то смысле можно было назвать убежденным аналоговым существом. Аналоговый призрак из аналогового провода. Правда, никакого призрака не было. У доктора Стэнли Куинна не было времени на нули и единицы. Он доверял только чернилам и бумаге. Он всегда носил с собой ручку и так и не перешел с пишущей машинки на компьютер или ультралегкий ноутбук, которые к тому времени были у всех. Помню, он сказал журналисту «Пэрис Ревью», что ему «никогда не нравилась чертова техника» и он «не собирается менять своего мнения на закате лет». (Временами я читал интервью отца: они проникали в дом с газетами и журналами по подписке. Еще один печатный фрагмент человека, который никогда, никогда не был только в одном месте.)
Я протер глаза, допил виски и направился на кухню, чтобы налить еще.
К вечеру, лежа в постели, я чувствовал себя намного лучше.
Будь кто рядом в тот момент, я бы, скорее всего, рассказал про звонок, пытаясь сильно не краснеть, а потом бы отшутился. Если, конечно, вообще бы решился рассказать. С Имоджен произошедшим я решил не делиться, поскольку не хотел слышать песенку про синдром продолжительного нахождения в четырех стенах из «Маппетов» вместо стандартного «Алло».
Но все ведь закономерно, не так ли? Когда маятник сильно уходит в одну сторону, его по инерции относит так же высоко в другую. Любовь превращается в ненависть, стыд – в гнев, потрясение и шок перерастают в стыдливое, ироничное недоверие.
В итоге я решил обо всем забыть.
Натянув одеяло до подбородка, я вернулся к чтению «Двигателя Купидона», и вскоре водоворот сюжетных событий полностью меня затянул. А я был только рад отвлечься и отдаться течению, растворяясь в тексте, словно лодка за горизонтом.
В самом начале «Двигателя Купидона» мы встречаемся с высоким, взъерошенным мужчиной в белой фетровой шляпе и мятом льняном костюме. Он стоит, прислонившись к дверному проему, весь в крови. Его зовут Морис Амбер, но мы пока этого не знаем. В правой руке он держит окровавленный нож, а к левому уху прижимает телефонную трубку.
– Полиция, – бормочет он. – Вам лучше кого-нибудь сюда прислать.
Как только я дошел до конца первого абзаца, меня захлестнуло волной эмоций от внезапной, всепоглощающей силы слов и знакомого текстового мира, вернувших меня в былые времена. Испытать чувства столь глубокие и яркие было сродни тому, что и оказаться в крепких объятиях человека, которого, как думал, никогда больше не увидишь, или натянуть изношенную старую толстовку с капюшоном, которую находишь в закромах шкафа спустя годы, хотя был уверен в том, что она безвозвратно потеряна. В этом и заключается сила книг, согласитесь? И об этом легко забыть, особенно в нынешней реальности.
Но я отвлекся. Я лежал в постели, чувствуя себя немного странно и глупо из-за всей ситуации со звонком, и постепенно погружался в глубокую ностальгию, как вдруг мне в голову пришла идея для сценария, над которым я бился несколько месяцев.
Вот как я зарабатывал себе на жизнь. Писал рассказы и сценарии. Знаю, о чем вы подумали, – но нет, я сейчас не о фильмах и не о романах. Рукописи моих последних двух романов хранились в папках из плотной бумаги в холщовых коробках в изножье кровати. Моему агенту не удалось пристроить их ни в одно издательство после не самых выдающихся продаж «Qwerty-автомата», и поэтому – после многих лет упорного труда и отказа сдаваться – в один прекрасный день я встал из-за стола в самый разгар борьбы с особенно сложным отрывком и просто выключил компьютер.
Так что когда я говорю, что зарабатывал на жизнь написанием рассказов и сценариев, то имею в виду, что зарабатывал мало, писал короткие рассказы для электронных книг и веб-сайтов, а также аудиосценарии для существующих объектов интеллектуальной собственности. Я создавал то, что в индустрии называют медиапродуктами или официально лицензированными текстовыми продуктами, но простой человек назовет мои работы попросту навязанным сопутствующим товаром.
Для поклонников доктора Стэнли Куинна такая деятельность казалась немыслимой. Подобное возмущение у них мог вызвать, например, глухонемой ребенок пианистов, который выскакивал на сцену после виртуозного концерта, чтобы исполнить детские песенки. Стоило таким людям услышать, чем я зарабатываю на жизнь, как я получал в ответ один и то же выразительный взгляд. «Господи, если не можешь писать нормально, то лучше не пиши вообще. Ты что, не знаешь, кем был твой отец?» – примерно так можно его расшифровать. Конечно, меня это ранило. Каждый раз. И ранит до сих пор, но уже не так сильно, а, скорее, как заживший рубец – так, зудит. Теперь я понимаю, что мне не стоило так высоко ценить мнения тех людей; они – не судьи, не законодатели вкусов, а типичные представители эпохи отца, кучка Брюсов Уиллисов из «Шестого чувства», которые не осознают, что их миру пришел конец, и не имеют ни малейшего понятия о мире, в котором мы сейчас живем.
Вопрос: как думаете, сколько писателей постоянно работают над новыми историями, новыми персонажами и новыми сюжетами? Мое предположение – ничтожно мало по сравнению с тем, сколько писателей работает с уже существующими. И это касается не только самых низов пищевой цепочки, где я зарабатываю на жизнь; то же самое происходит и в высших эшелонах. Вспомните крупных писателей, которые создают сиквелы известных книжных серий – очередной Джеймс Бонд, еще больше «Автостопов по Галактике». А в киноиндустрии и того хлеще: работа над новыми «Звездными войнами», «Капитаном Америкой» и «Бэтменом» ведется целыми поколениями кинематографистов. Многие из нас – на всех уровнях, которые можно только представить, – используют писательский талант для создания продолжений историй, которые были в новинку во времена нашего детства, вместо того чтобы создавать собственные миры. И вы заметили, что все эти истории, как правило, для детей? Не поймите превратно: я не сноб. Мне нравится Мелвилл и Б.С. Джонсон, но я также люблю «Звездные войны» и «Гарри Поттера». И это понятно, все ведь их любят, так что писателям ничего не остается, как закатать рукава и служить интеллектуальной собственности. Я, конечно, не жалуюсь, а даже если бы и жаловался, все равно нет смысла надеяться, что все изменится, потому что – смею вас уверить – этого абсолютно точно не произойдет. Так устроен поздний капитализм: на рынке доминируют крупные, зарекомендовавшие себя бренды, а стартапам все труднее и труднее закрепиться.
Ничего не изменить. Таков наш мир – мир сиквелов, приквелов, ремейков, римейквелов. Таков наш век – век гиперссылок и метавселенной, где все истории взаимосвязаны и каждый по очереди становится автором всего.
Но я стараюсь об этом не задумываться, а то так и сна можно лишиться.
Да и предложений писать для «Звездных войн» мне не поступало.
На момент получения голосового сообщения мне шел тридцать первый год, я был женат, но временно жил один в маленькой квартирке в Восточном Лондоне, а еще совсем не брился и почти не выходил на улицу. Семью годами ранее я опубликовал книгу, написал еще две, которые никому не сдались, и таким образом к двадцати с хвостиком имел за плечами неудачную литературную карьеру.
Но что есть, то есть.
Зато я писал новые приключения для «Тандербердсов», «Стингрея», «Доктора Кто», «Сапфира и Стали», «Хи-Мена», «Триподов», «Громокошек»… Я серьезно относился к проектам; пусть я не был лучшим сценаристом и, конечно, далеко не самым быстрым, но очень гордился парочкой аудиопьес, в создании которых принимал участие. В общем и целом, мне нравилась моя работа, а поклонники старых шоу скорее любили, чем ненавидели мои истории, – а это, я вам скажу, уже что-то.
И вот у меня появилась идея для сценария «Капитана Скарлетт», с которым я мучился несколько месяцев; действительно хорошая идея. Считай, первая хорошая идея за бог знает сколько времени. Вскочив, я резво набросал со страницу заметок, вернулся в постель и выключил свет
Я лежал, прислушиваясь к отдаленному шуму машин и гулу города. «Откуда в Вифлееме полый ангел? Что это вообще значит? – подумал я. – Что за полый ангел? Бред какой-то. Точно бред, и голос наверняка сказал совсем другое».
Оказавшись в одинокой темноте, я переполз на сторону Имоджен.
«Хватит об этом думать. Просто забудь уже. Завтра будет новый день».
Подушка Имоджен была прохладной и давным-давно перестала пахнуть ею, но я все равно уткнулся в мягкую ткань, крепко зажмурив глаза, и ждал, когда, наконец, утону в темных водах беспамятства.
5. Зеленая Имоджен
На следующее утро – десять часов спустя – я стал одним из девятисот двадцати восьми зрителей, наблюдавших за тем, как моя жена спит.
Вы, наверное, подумаете, почему это я назвал такую конкретную цифру, но дело в том, что на веб-сайте висел счетчик просмотров для каждой камеры, так что я всегда знал, сколько людей смотрит трансляцию. Если людей было много – а девятьсот с лишним – это довольно много, – я записывал число на листочек.
Я все утро наблюдал за спящей Имоджен на размытом зеленом изображении, идущем с камеры в режиме ночного видения под названием «Общежитие 2». Все это время она лежала на боку, лицом к камере, натянув одеяло до подбородка. Так она всегда и спала, только вот дома обычно ложилась спиной ко мне и лицом к стенке. Получается, что, наблюдая за своей женой, находящейся за тринадцать тысяч километров от меня, на экране компьютера, я узнал больше о том, как она выглядит во время сна, чем за все годы, что провел рядом с ней в постели. Отчего-то эта мысль заставила меня задуматься, как же сложно ученым изучать очень маленькие объекты в лабораториях.
Поделиться книгой: