Невосполнимый ресурс

Навигатор вел на северо-северо-восток. Тревога отступила, осталась позади, облетев отмершей шелухой. На смену ей пришла отрешенная уверенность. Я вынужденно перекемарил пару часов, уперевшись лбом в рулевое колесо — рубило. И продолжил путь, рассчитывая достичь точки назначения до темноты. Большая часть маршрута была пройдена. Но это, правда, если судить по километражу. С каждым новым поворотом дорога становилась все хуже, а под конец и вовсе превратилась в сущий ад. Все шесть колес подпрыгивали на камнях, разбрызгивая жидкую грязь вперемешку с приземным ледком. Обогнал какого-то мужика забулдыжного вида, местного, судя по всему, шагающего по неизвестным своим надобностям. Он так и маячил позади, двигаясь со мной одной скоростью, я долгое время не мог оторваться.

Когда стемнело окончательно и машина несколько раз едва не съехала в рыхлый кювет, я решил остановиться на ночевку. Усталость отдавала в виски тяжелым толчками, перед глазами плыли цветные пятна, от длительного сидения в одной позе ломило спину и колени. В лесу еще вовсю белел снег, было сыро и грязно, палатку разбирать не хотелось. Но я поймал себя на мысли, что готов растянуться сейчас прямо на дороге. Балабан сделал круг почета, и запросился обратно на любимое одеялко на пассажирском сидении. Ему проще. Я выбрал проталину посуше, кое-как вкрутил колья в еще не оттаявшую почву, без затей растянув основание непосредственно на влажном мху. Поежился от холода. Наверное, так кошка смотрит на запаянную банку консервов, как я на салон, под потолок забитый снаряжением. Там в глубине где-то спальники и свитера, но извлечь их возможности нет никакой. Я кое-как выдрал из-под залежей пенку и какой-то гермомешок, в котором оказалась зимняя одежда. Зарылся во что мог и уснул раньше, чем тело приняло горизонтальное положение.

Проснулся я в луже воды. Дно где-то протекало, вещи вымокли. Ночью прихватил морозец, змейка внешнего тента встала колом, не желая расстегиваться. Отстукивая зубами морзянку, мрачно зааплодировал себе. Какая прелесть! Есть все шансы заработать пневмонию, даже не добравшись до места. Костер разводить не стал, в машине отогреюсь, пока есть возможность. Зло распихал по углам мокрые шмотки. Доеду, как-нибудь.

Грунтовка становилась все хуже. Стали попадаться опасные перемоины, которые приходилось форсировать на полном приводе. И что-то подсказывало, что грейдер в обозримой перспективе сюда придет вряд ли. Хорошо, что не сунулся вчера по-темну. Тут, если сядешь, вытащить некому. След моего протектора — единственный на дороге. Других, кроме звериных, нет.

Бак заглотил последнюю канистру, которая по всем прикидкам считалась резервной. Топливо неумолимо подходило к концу, я начал нервничать. Лишь когда за деревьями показались широкие просветы, от сердца отлегло.

Передо мной лежало огромное озеро. Системой рек и проток оно соединялось с другими, образуя сплошную водную сеть. Забраться по ней можно далеко. На поверхности еще болталась желтая шуга — ледяная кашица, не доеденная солнцем. Теневые берега стояли в снежных закраинах. Но темное зеркало уже освободилось, рябилось волной, отражая размытой акварелью переменчивое весеннее небо.

Взгляд мой упал под ноги и настроение испортилось. Здесь хороший подъезд, берег твердый песчаный, удобно лодки спускать к воде. Место явно популярное… Кругом пустые сигаретные пачки, битое стекло, окурки, кирпичная крошка, смятые полторашки, консервные банки, вмерзшие обрывки сетей. Это не туристы, нет. Те, как правило, приезжают природой любоваться. И, какими бы ни были, видят разницу между чистой поляной и заплеванной. Как ни странно, это оставили после себя прямоходящие приматы из местных с дерьмом вместо мозгов. Это для них разницы нет. И помойка начинается там, где заканчиваются оформленные в собственность сотки. Я встречал таких, они не приемлют ни доводов, ни просьб. И увещевания про их же потомков, которые тут после станут жить, тоже бесполезны. Потому что и детей своих они воспитывают под стать, не замечать разницы. Они и к рыбе подобным образом относятся, и к зверю, и к лесу — добыть, сколько можно, любыми способами. В высшей степени ошибочно считая себя не только царями природы, но и опрометчиво причисляясь к людскому роду. На самом деле, это другой вид живых существ, образовавшийся в результате мутации.

Первым делом я разложил костер и снес туда весь мусор. Пусть здесь еще не мой дом, а только его порог. Мне было противно собираться в такой клоаке.

Вещи в лодку не входили.

При чем, не то, чтобы не входили чуть-чуть, а конкретно. Без шансов. За две ходки я бы их забрал. Но я не хотел делать две ходки. Можно было связать прицепной плотик, используя как поплавки пустые канистры из-под солярки. Но я выбрал другой вариант. Поверх надувных баллонов собрал обрешетку из сосновых жердей, которая давала возможность навьючить имущество с хорошим выносом над водой. Конструкция изяществом не отличалась, но позволила принять на борт все. Для Балабана предназначалась верхняя палуба, то есть место среди мешков на макушке воза. С небольшим креном на нос пришлось смириться, поскольку вечерело, а моральных сил на еще одну промежуточную ночевку у меня не оставалось.

Машина смотрела на опустевшую поляну грустными фарами. Для нее места в лодке не было. Я загнал ее подальше в лес, так, чтобы не было видно с дороги. Оставил под стеклом записку: «Бак пустой. Машина заминирована». Открыл багажник, на предмет того, что можно забрать с собой. Запаска, огнетушитель, баллонный ключ, щетка от снега — не пригодятся. Пораздумав, решил взять домкрат. Без явно очерченных намерений, скорее, просто на память. Погладил мокрое крыло, прощаясь. В ответ машина в последний раз моргнула поворотниками и сложила ушки зеркал.

Не оглядываясь, я поспешил прочь, неся в горле комок.

Глупо это, наверное. Почему так жаль механизм, кусок железа? Я был готов ответить на свой же ранее заданный вопрос. Потому что дорого досталась, труда потому что много вложено. Потому что не подводила никогда. И сейчас, вот, вывезла, сослужив последнюю службу. Потому что я, видимо в следствие нарушения психики, относился к ней, как к живому существу.

Лодка шла тяжело, сильно парусила. Я двигался спиной вперед, вынужденно глядя на место, откуда выплыл. На удаляющийся выход в тот, прежний мир. На врата. Портал.

Не останавливаясь, греб до тех пор, пока поляна с песчаной полоской берега не стала едва различимой вдали, а после и вовсе не скрылась в изломах береговой линии. А потом сумерки не окутали все вообще. Пока не лопнула тянущаяся вслед пуповина…

Свобода, это такая вещь, которая не ощущается. Легко почувствовать несвободу как, например, недостаток кислорода. Быстро и сразу понимаешь, чего лишился. Но мне удалось. Удалось выделить эту тонкую кислинку под языком, едва уловимый привкус в моросящем дожде, мятный холодок в загривке.

Мое плавсредство без номерного знака, не зарегистрировано в ГИМС, а я сам, о ужас, без спасательного жилета. Я намереваюсь производить несогласованную валку леса, осуществлять вылов рыбы запрещенными способами во время нерестового запрета. Охотиться без лицензии. Разводить костры в пожароопасный период, да еще, наверняка, на территории какого-нибудь государственного заповедника, где, скорее всего, официально и находиться-то нельзя без специального разрешения.

Я выпрямился в рост, прокашлялся, и, заставив Балабана гавкнуть от неожиданности, закричал во всю мощь легких:

— Идите!.. Вы все..! В…

— Опу… опу… — подтвердило мои полномочия эхо.

Нет здесь никого на многие километры вокруг. И что-то мне подсказывало, что и не будет. Заброска нынче дорога, и клиентская база скудная. Присутствие инспекторов… как бы сказать… не окупится. Да и поважнее, есть нынче дела в государстве.

Свобода — это возможность регулировать поступки не формальными нормами законов, а по совести.

В целом, Балабан разделял мою точку зрения. Единственное, с чем он был не согласен: зачем так орать?

За последние годы общество стремительно продвинулось по пути упрощения суждений. Раньше, как-то остерегались высказываться, по крайней мере, публично. Может, из-за цензуры, из осторожности. Может, из опаски показаться невеждами.

Сейчас нет. Каждый считает долгом обозначить свое мнение по любому поводу и без. Благо, интернет дал прекрасную технологическую возможность. И все бы хорошо, но наравне с другими, такую привилегию получили и люди не очень умные. А поскольку последних количественно больше, нынешние голосования и рейтинги давно не являются мерилом ни качества, ни смысла.

Современный человек культивирует глухоту ко всем, кроме себя, теряет способность слышать. И, как следствие, мысли его не содержат сомнений, неуверенности, полутонов, становятся лишенными глубины. Они поверхностны. Примитивны.

Что такое мои терзания, противоречия, разочарование, боль, бегство из неудавшейся жизни? Да типичный дауншифтинг. Я даже вижу эти небрежные без заглавных букв комментарии, отдающие пивной отрыжкой. Что тут рассусоливать? Сюрвивалка с элементами робинзонады…

Только с весел я брызгал на такие оценки. Не судьи мне их авторы.

Я свободен от них.

А еще от курса доллара, от цен на продукты, коммунальных тарифов. От воинской обязанности, имущественных налогов, необходимости искать работу. От жилплощади в семьдесят квадратных метров. Сейчас мой дом везде, куда дотянется взгляд, и дальше, куда он не дотянется. Мне хотелось заявить об этом во всеуслышание, во весь голос, но, покосившись на Балабана, я передумал.

С небес давно опустилась ночь, а я все лопатил воду, в эмоциональном порыве не чувствуя усталости. Света, пробивающегося сквозь хмарь, хватало, чтобы угадывать русло. Препятствий никаких по ходу движения не предполагалось, а когда в распушенные рваные дыры облаков проглядывала луна, становилось видно все, вплоть до отдельных сухих былок на берегу. Я допил из термоса холодный кофе, который брал в дорогу, и причалил к берегу уже на рассвете.

Сверившись с навигатором, с удовлетворением констатировал, что в запале отмотал приличную дистанцию. Судя по спутниковой распечатке, вскоре должны начинаться места, отмеченные в качестве перспективных для постоянного лагеря.

Несколько суток я петлял между островов, продирался по протокам, с прискорбием отметив, что ночью, по спокойной воде получалось плыть гораздо легче. Днем поднимался ветер, как правило, «вхариус» или «вморвинд», и волок мою перегруженную баржу куда-то по своему усмотрению. Устав бороться с мельницами, я затемно догребал до предполагаемой точки, тщательно якорил лодку на несколько тросов и устраивался на отдых, ночевкой который называть было бы уже неправильно. До обеда отсыпался, а после мы с Балабаном отправлялись гулять по округе, то есть проводить рекогносцировку.

Места мне нравились. Но я искал то самое, свое, от которого должно екнуть сердце. Среди других прочих вариантов облюбовал глухой конец длинного залива. Заводи его еще покрывала корка серого рыхлого льда, в воду уходили пологие каменные плиты, на песчаном взгорье поскрипывали ровные сосновые мачты. Я побежал по окрестностям, нетерпеливо прикидывая, где разбивать поле, где зачинать избушку. Впечатление немного портило старое костровище на берегу. Как свидетельство того, что сюда периодически забираются рыбаки или туристы. Не то, чтобы я видел в этом какую-то особую крамолу, но пересекаться в будущем со случайными гостями, по крайней мере, без моего на то желания, не хотелось. Понятно, что сейчас уже, наверное, не отыскать клочка, куда не ступала нога человеческая. Но из спортивного интереса я решил добраться до небольшого озера километрах в двух. На карте оно соединялось с основным длинной извилистой протокой, которая в действительности представляла собой один сплошной многолетний завал.

Часть пути лежала через замерзшее болото. Когда оно оттает, пройти по нему станет проблематично. На практике это означало, что человек в здравом уме в эти веси не попрется.

Когда я взобрался на пригорок, дыхание мое сбилось. Внизу открылась утаенная хвойным лесом неподвижная гладь черного зеркала, удерживаемого каменными ладонями. Если существовали на свете заповедные, сокровенные места, то передо мной, несомненно, лежало одно из них. В овраге петлял по каменистому руслу ручей. Поодаль, через кочкастую болотистую низину, зеленел бойкий подлесок. В выглянувшем солнце золотились вековые сосны.

Я прислонился щекой к шершавой коре, обратив взгляд вверх, туда, где вальяжно покачивались густые кроны, и спросил вполголоса:

— Я поживу здесь. Можно?

Тихонько постанывали стволы, шумел, путаясь в иголках, ветер. Откуда-то свалилась шишка, отскочив, покатилась по камням. В сплетении веток мелькнул роскошный беличий хвост, заставив Балабана замереть, подняв переднюю лапу.

Впервые за много дней я перевел дух.

Я был дома.

Почему-то мне хотелось поскорее убраться с большого озера. Туда можно наведываться потом на рыбалку или за какими-нибудь другими надобностями. А сейчас нетерпелось раствориться в глуши, спрятаться, втянув щупальца. Я разобрал лодку, снял ее с воды и начал перетаскивать имущество. Путь в оба конца с перекурами и остановками занимал около часа. После пары рейсов я пригорюнился: гора вещей не убывала, а ходить в полную длину маршрута было однообразно и грустно. Поэтому избрал другой способ перемещения — короткими отрезками. Пройденный путь от этого не менялся, но так мне казалось веселее. Для транспортировки тяжелых мешков приспособил волокушу: где позволял рельеф, протаскивал их на еловых ветках, как на санках, по нескольку штук за раз. К вечеру со всеми ухищрениями мне удалось преодолеть лишь половину пути. Донести все полностью получилось только на следующий день.

Вначале я решил разбить лагерь прямо на берегу, уж больно там было красиво. Но с воды бодро задувал свежий апрельский ветер, трепал тент, гнул дуги, пересчитывал ребра ледяными пальцами, и я благоразумно решил переместиться поглубже в лес, облюбовав сухую ровную полянку в двух шагах от ручья. От порывов с озера ее защищал пологий склон, те, что каким-то чудом преодолевали его, вязли в густой молодой подпушке. Ноги по щиколотку утопали в ковре из мха. Здесь было тихо и как-то по-домашнему уютно.

На землю я настелил толстый слой лапника, предварительно избавив его от заскорузлых сухих веток. Получился мягкий пружинящий матрас, благоухающий Новым годом. На таком основании можно спать даже без полипропиленовых ковриков, не опасаясь ни снега, ни слякоти. Со временем, у меня появится более надежное укрытие, но пока придется жить в палатке. Три спальника и два одеяла, даже без учета теплой одежды, позволяли не опасаться холодов в обозримой перспективе. Если вдруг упадут серьезные заморозки, между внутренним и внешним тентом можно набить сухой травы, а на ночь брать в ноги пластиковые бутылки с горячей водой.

Балабану я великодушно предоставил в распоряжение один из тамбуров. Он расположился там на пышной еловой подушке, покрытой своим любимым одеялком, как собачий король. Конечно, он просился внутрь, в тряпочки. Но получил решительный гигиенический отказ. В страшном сне я не мог представить, во что в этом случае превратятся спальные вещи. Мытья лап у нас в ближайшей перспективе не предполагалось.

В пожарной безопасности от палатки растянул навес. Один край опустил к самой земле, другой задрал повыше. Боковины завесил пленкой, чтобы не засекал дождь и не тянуло холодом. Под прикрытием высокого козырька выложил камнями костровище. Все по стандартной, опробованной в многочисленных походах схеме. Но в этот раз с какой-то особой тщательностью и вниманием к мелочам.

Включил телефон и с мрачным удовлетворением констатировал, что связи никакой нет. Хотел детям отбить сообщения, жив, мол, добрался — не ушли. Ничего, откуда-нибудь с высотки попробую позже.

С нетерпением отдыхающего, который после долгого перелета бросил неразобранные вещи в номере и скорее побежал к морю, я отправился изучать свой водоем на предмет рыбных мест. По всей береговой линии слышались журчалки ручьев, это отдавали воду верховые болота. В стороне за раздвоенной сопкой лежало еще одно озеро. Оттуда по седловине сбегал бойкий поток, заканчивающийся шумным порогом. Под ним в разводах пенного залива я выломал на спиннинг пару годных щучек. Больше нигде не клевало. Пока плавал, в сетки зашло полтора десятка окуней, которых я определил в качестве живцов на жерлицы, конструкции нехитрые, но весьма уловистые. В илистое дно под наклоном вкачивалась длинная жердь, получалась основа. К ней крепилось веретенце с намотанным шнуром, на конце грузило и крючок. Вот и все устройство. Пока возился, несколько штук сработали. Даже несмотря на весеннее баламутье, щука брала жадно, что вселяло некоторую уверенность в будущем.

Самую большую я решил зажарить, остальных закоптить. На склоне выкопал наклонную траншейку с двумя ямами по краям, верхнюю побольше — для тушек, и внизу поменьше — для костра. Окоп закрыл ветками и дерном, навалил земли, получилась полая труба. Копчение предполагалось холодным, дым, пока шел по дымоходу, успевал остыть. Для пущей забористости я подкладывал в огонь гнилушки и сырые ольховые щепки. Улов, развешанный на ветках, прикрыл куском пленки, он служил защитой от мусора и приглушал тягу. Через несколько дней получится золотистый нежный балык, есть его нужно с осторожностью, чтобы не откусить пальцы.

Когда потрошил рыбу, обнаружил не успевшую отнереститься мамку, полную икры. Щучья икра — не бог весть какой деликатес. И еды у меня пока полно. Мне хватит рыбы в озере с лихвой. Не съесть мне ее и не переловить во век. Но зачем губить то, что можно не губить? В миске я аккуратно смешал икринки с молоками самцов, дал постоять полчаса. После расклеил по плоскому камню, который отнес на прогреваемое солнцем мелководье. Часть зародышей обязательно вызреет, превратившись в шустрых мальков.

Есть вещи простые настолько, что их не объяснить. Мир вокруг нас — живой. Это явственно начинаешь ощущать, когда долго находишься вне цивилизации. И мы, люди ему не нужны. Он прекрасно существовал до нас, и отлично сможет после. Да еще, боюсь, и вздохнет с облечением.

Природа щедрая и терпеливая. Все что есть у нее — бери даром. Никакой платы она не требует. Но нам мало. Нам нужно покорить и обуздать. Кого покорить и обуздать? Мать свою?

Вот — сухая палка. Она выросла из крохотного семечка. Если вдуматься, какой удивительный механизм заложен в то семечко, голова кружится. Рыба вот, ее разобрать на куски ничего не стоит, несколько движений ножа. А попробуй, собери, так, чтобы поплыла! Если ты с окружающим миром пренебрежительно, по-хамски — жди ответку. И так прилетит, что встать не сможешь. Это даже не разумом понимается, не логикой, а каким-то базисным, первородным чутьем.

Я подкатил в костер бревно, перед собой на чурбаке утвердил горячую сковородку с жареной щукой. По случаю новоселья плеснул в кружку медицинского безакцизного. Прикрыл глаза, сделал медленный вдох и прислушался.

Было хорошо.

Каждое утро начиналось одинаково: Балабан встречал меня с пластиковой миской в зубах. Явно на что-то намекая.

Я ежился от холода и, зевая, делал отмашку в сторону:

— «Няма-няма» там. Много…

С двухразового прикорма мы перешли на вечерний. Я пытался как-то стимулировать охотничьи инстинкты своего товарища по счастью.

Балабан недоверчиво отправлялся рысить по округе, впрочем, все расширяя радиус поиска. И я с удовлетворением стал замечать, что он периодически возвращался то с грязной мордой, значит добывал мышей или кротов, то с налипшими на нос перьями, значит схомячил какую-то пичугу. Время от времени из леса доносился истерический фальцет, это белка, наглая рыжая еда, дерзко проносилась перед самой пастью и скрывалась в ветвях.

Ощутимо теплело. Солнце растопило лед на заводях и подъедало теневые проплешины рыхлого серого снега в налипших иголках. Не желая упускать ни дня, я приступил к возделыванию грядок. Здесь лето короткое, если культура не наберет девяносто-сто дней роста, считай, все зря. Конечно, южные широты, они более привлекательны в плане земледелия, да и почвы там куда жирней. Но найти в сплошной череде населенных пунктов сколь-нибудь пригодный для игры в прятки лесной массив нереально. Что-то мне подсказывало, что в ближайшей перспективе там будет негде упасть яблоку. Цены на продовольствие взлетят, народ хлынет из городов поближе к земле. Здесь бы не нашли…

Я со своей страстью к уединению вообще чуть не в тундру планировал забраться, за полярный круг. Вовремя спохватился. И нашел, кажется, разумный баланс. Да, тут довольно северно. Но от моря далеко и климат континентальный. То есть лето должно быть жарким. Люди, вон, с дачных шести соток забивают подполы. Что я, хуже?

Начать предстояло с теплиц.

С местом я определился быстро. Солнечная, защищенная от ветра, поляна в шаге от лагеря прекрасно подходила для поставленной задачи. Рядом тек ручей, близко таскать воду для полива. На пригреваемых склонах уже пробивались первые стрелки травинок.

Через равные промежутки я вбивал колья, которые связывал аркой из ветки. Размер подбирался так, чтобы растянутая вдоль пленка, имела напуски с обоих сторон, и их можно было присыпать или прижать булыжниками. Парник я соорудил быстро. А вот с возделыванием почв пришлось повозиться.

Под слоем дерна оказался серый песчаник вперемешку с корнями, галькой и камнями побольше. Я перекапывал скудный подзол, с ужасом осознавая, что такими темпами на сооружение нескольких участков уйдут месяцы. Местами плодородный слой оказывался толщиной всего в несколько сантиметров, сразу под ним начинался песок. В расчете как-то сдобрить бедную почву я начал таскать с болота торфяник, чтобы перятяпать его с тем, что есть. Потом как-то сообразил, что отсыпать грядку заново получается гораздо быстрей.

Верхний слой торфяника представлял собой жидкую грязь, в то время как внизу еще все заледенело. Чтобы не переносить лишнюю воду, рискуя заработать грыжу и оторвать дужки ведер, я вынужденно занялся мелиорацией. Торф предварительно нарывал в бурты и прокапывал осушительные канавы. Периодически проваливаясь по место, где ноги теряют свое гордое название. Казалось, мои руки стали на десять сантиметров длиннее, я валился от усталости, но дело пошло.

Я любовался образцовой, отсыпанной по шнуру грядкой, и, не откладывая в долгий ящик, приступил к высадке семян. Днем мой огородик принимал солнечные ванны, а вечером, когда температура падала, я укрывал парник пленкой. Даже, когда случались ночные заморозки и утром на земле белел иней, в теплице держался устойчивый плюс. Когда я закончил со второй грядки, в первой уже проклюнулись первые всходы.

У меня получалось.

Такого порыва воодушевления я не мог припомнить за последние годы. В своей городской квартире я не хотел просыпаться. Понимая, что впереди пустая суета и унылый однообразный день, лучшим временем из которого будет следующий сон. Я стаскивал себя за шкирку усилием воли и шел жить. А здесь выскакивал из палатки с первыми рассветными лучами и бежал, как ошалелый, таскать тяжеленые ведра. И дело не в том, что я боялся не успеть. Мне нравилось. Нравилось, и все! Не могу объяснить почему.

На пике энтузиазма я замахнулся еще на две грядки, и потащил их одновременно. И почти, надо сказать, закончил. Когда нежданно-негаданно пришел северный циклон, а вместе с ним морозы. Напрасно я убеждал столбик термометра, что сейчас середина мая, что не может быть днем минус пять. А тем более… минус семь… Посевы в обоих теплицах жухли на глазах. Если это кратковременные заморозки, еще есть шанс, что отживутся. Но к вечеру замела метель, температура упала до минус девяти. И я понял, что шансов нет.

Чем обогреть парники? Там нужно-то совсем немного. Чем?

В отчаянии, я выкладывал между рядами всходов раскаленные на костре камни. Это давало эффект, но очень краткосрочный, тепло быстро выдувало. Едва заканчивал с одной грядкой, как нужно было заниматься другой. Но в принципе, способ можно было признать рабочим. Если не спать, не есть и больше ничем не заниматься.

И тут меня осенило. Можно подать тепло в парники и при этом их не сжечь, если сделать печь на улице. По такому принципу устроена коптилка.

Между двумя теплицами я выкопал яму глубиной в метр. Дно и стенки ее выложил булыжниками. В стороны прорыл два косых воздуховода, так, чтобы они выходили под купола обоих парников. Траншейки перекрыл камнями и засыпал землей. Чтобы внутрь не летели искры и дым, из камней же устроил на концах воздуховодов заглушки. Пусть постоят закупоренными до поры.

Печь горела плохо: дымила, гасла. Не хватало кислорода. Не мудрствуя лукаво, копнул рядом шурф на два штыка лопаты и в самый низ топки продавил дырку черенком. Получилось поддувало. И тотчас пошла тяга, загудел огонь, набирая силу.

Когда стенки печи прогрелась, а на дне образовался слой углей, я закрыл отверстие горелки двумя большими валунами, а заглушки с воздуховодов убрал. И понял, что едва не перестарался. В теплицы попер такой жар, что пленка вблизи стала съеживаться гармошкой, а сами парники раздулись, как воздушные шары, и, сбрасывая снег, собрались на взлет.

Тогда я испытал приступ острой эйфории. Я прыгал, пел и смеялся, захлебываясь от восторга. Протопленной печи хватало на несколько часов, и появилась возможность, наконец, передохнуть. Пока прогорали дрова, можно было сунуть в столб пламени котелок. Он вскипал за пару минут. Это неразбавленное, ни с чем не сравнимое счастье — сидеть, привалившись спиной к стволу, греть пальцы о кружку с чаем и смотреть, как в диком лесу среди сугробов колосится твоя рассада.

Холода простояли дней пять. Потом, после хорошего ветродуя, установилось прямо-таки летнее тепло. Я насыпал еще приличную открытую грядку и закончил работы в теплицах — пленка закончилась. В рулоне оставался еще небольшой запас, но это на крышу будущей избы и хознужды. Под зерновые требовались куда большие участки, если подобным образом таскать грунт ведрами, потребуется полгода. Мне не оставалось ничего, кроме как ковырять почвы имеющиеся.

От разбивки большого ровного поля сразу пришлось отказаться, такие площади попросту отсутствовали. Единственный вариант — довольствоваться существующими делянками в радиусе доступности. Я метался по округе, стараясь подобрать подходящие варианты. Если слой перегноя был толстым, поляна оказывалась теневой. Открытые ровные участки, как правило, изобиловали бедным подзолом и валунами. Закраины болота несли на себе частокол кочкарника вперемешку с кустами и норовили превратиться в топь даже при небольшом дожде, но представляли собой, наверное, самый завидный плодозем.

Я лихорадочно снимал дерн, рвал багульник, выворачивал камни, изводил поросль и выкорчевывал пни. Спал по нескольку часов в сутки и все равно не успевал. С каждым днем становилось все теплее. Погода шептала: пора уже сеять, торопись! На озере плескалась рыба. В лесу то и дело встречались свежие лосиные орехи и кабаньи рытвины. Мне было не до них.

Балабан такого пассивного отношения к охоте не разделял. То и дело из лесной чащи доносился его азартный лай. Устав ждать меня, он прибегал сам с языком на плече, вертелся волчком, только что не тащил зубами за штанину. Звал, бросай, мол, свой огород, пойдем со мной, там много мяса. Я диву давался, собака выросла в городе. Никто никогда его не натаскивал и не тренировал. А тут проснулось у него что-то в крови от звериного запаха, гены взыграли охотничьи. Однажды он выгнал прямо к лагерю хорошего едового подсвинка. Как у всякого начинающего охотника, ружье мое лежало там, где и ему положено. То есть в чехле в палатке. Я-таки слышал приближающийся хруст веток, и заподозрил, что это не еж ломится через подлесок, но пока вжикал молниями, пока неумело запихивал в стволы патроны, поросенок стремительным серым плевком пронесся мимо и скрылся в зарослях. После недолгого преследования Балабан вернулся и красноречиво улегся у палатки, накрыв морду лапами. Я был посрамлен.

Но ружье начал с собой брать после другого случая. Хрестоматийно выйдя «до ветру», то есть в совершенно недалекие пределы, бок о бок столкнулся с молодым некрупным мишкой. Ну, как некрупным… Мне бы хватило с лихвой. Еще бы и осталось… Тот приподнялся на задние лапы, рассматривая меня. Я хлопнул в ладоши и прикрикнул со всей возможной уверенностью в голосе, некстати припомнив, что сейчас как раз череда медвежьих свадеб и самцы особенно агрессивны. Мишка потоптался на месте и стал неуверенно пятиться. На шум примчался Балабан, рявкнул угрожающе, вздыбил шерсть, и, пригнув голову к земле, занял оборонительную позицию рядом со мной. Я боялся, что пес может кинуться на зверя с дуру. Но нет, он вел себя осмотрительно, и, в то же время, труса не казал. Медведь счел благоразумным ретироваться. А я — таскать с собой заряженную двустволку.

Мне удалось отправить несколько сообщений. По крайней мере, так утверждал оператор. На вершине сопки, перекинув веревку через ветку сосны, я возносил на ней пакет с телефоном вверх, к небу и ждал. В ответ, правда, мне ничего не приходило. Ни информации о пропущенных вызовах, ни выгодных предложений по кредитам.

Вылетел комар, еще глупый, неопытный. Бестолково тыкался в лицо, соображая каким концом кусать. Но это пока. Скоро начнет ввинчиваться сходу в любой клочок незащищенной кожи. Обычно, я запасался репеллентами, но на этот раз их брать не стал. Без толку. Кончатся все равно. Надо как-то привыкать обходиться без спецсредств.

Каждый день я клятвенно обещал заканчивать с посевной, но как тот хохол в анекдоте, подрезал все новые и новые клинья «под помидоры». У меня в округе была разбита дюжина участков, я в них часто путался, а один, с горохом, как-то даже потерял. Все исходил — нету. Отыскал потом, конечно. После месяца маниакального труда в раковой позе в голове все перемешалось, а наделы внешним видом слились в один. Так что ничего удивительного.

Где-то уже стояла, радуя глаз, зеленая пшеничная подпушка по щиколотку, а где-то птицы еще норовили своровать плохо присыпанные непроросшие зерна. Мало того, что злаки высаживались в разное время, они и всходили неравномерно. Я заметил, что решающую роль играло не качество почвы, а обилие солнца. Вооружившись топором и пилой, стал убирать дающие тень деревья. Они пригодятся потом, при постройке избушки. Конечно, тут пришлась бы впору бензопила — к хорошему привыкаешь быстро. Ни раз, ни два я посетовал на ее отсутствие. Но ничего, приноровился.

Оставалось надеяться, что закопанная в землю еда приумножится. Запасной план имелся, но особого оптимизма не вселял. Я в интернетах чего только не начитался, целые форумы находил, посвященные поеданию подножного корма. Вкратце, идеи там сводились к следующему: ни один супермаркет не валялся рядом с обычным нашим лесом. Кладезем, изобилующим позабытыми чудесами природы, не только вкусными и питательными, но и, куда деваться, из себя полезными. Тамошние завсегдатаи, в основном, гоняли по кругу чужой теоретический опыт. Ну, и немного добавляли от себя. Несомненно, разумные зерна при всем при этом присутствовали. Но они были щедро сдобрены фантазиями и преувеличениями.

Что у меня произрастало в округе из богатого белками и витаминами? Иван-чай кустился, он же кипрей. Не зацвел еще, но вроде это он. Цветки соберу, засушу, листья верхние — вопросов нет. У меня знакомый очень напитками из иван-чая увлекался. Рассказывал, как его правильно ферментировать. Чтобы, значит, при заварке цитрусовые нотки в нос шибали, и отдавали прочие послевкусия. Но здесь речь про то, что кипрей хорош не только в плане выпить, но и в смысле закусить. Корни его, дескать, сушат, толкут в муку и из нее выпекают лепешки. Ну, не знаю… Тут лучше один раз увидеть эти корни… Рыжие, полые внутри, землю ни отскоблить, ни выполоскать. Молодые корешки, конечно, выглядят более аппетитно — беленькие, ломкие. Но это ж полгектара этого кипрея надо выдрать, чтобы возвести тесто хотя бы на одну пиццу диаметром в тридцать сантиметров.

Корень кувшинки, в плане нажористости, производил более сильное впечатление: сочный, толстый. Его предписывалось резать на полоски, сушить, после вымачивать с несколькими сменами воды, лучше зольной, снова высушивать и только потом толочь. Такие же рекомендации касались и ягеля. Тут в верхнем сосняке его стояли необозримые поля. Хоть оленей разводи. На форумах пищали, дескать, ханты прут лишайник тот мешками, только за ушами трещит. А ханты — это ж эге-гей, а не поросячий хвостик! Они же что попало в рот совать не станут. Какие мультики при этом можно посмотреть, умалчивалось.

В общем, можно, наверно, все это дело в качестве добавки подсыпать в пшеничную муку в неурожайные годы. Но я все-таки больше тяготел к учению товарища Хрущева, к кукурузе.

Отдельного упоминания стоит сосновая заболонь, она же вторичная кора. Чего только с ней не советовали делать, и в кашицу размалывать, и разваривать в кисель. Я как-то рискнул попробовать интереса ради. И ответственно заявляю: галлюцинации и художественный свист. Может, конечно, люди с особо мощным пищеварением найдут себя в производстве древесно-волокнистой плиты, но если эту целлюлозу заставит себя съесть человек обычный, да еще на пустой желудок, проблема голода, как и все прочие без исключения проблемы, волновать его перестанут навсегда.

Балабан, видимо окончательно разочаровавшись в моих охотничьих талантах, где-то самостоятельно задавил лису, притащил ее в лагерь и периодически с упоением жевал, выкладывая свой трофей на проходе, так, чтобы я о него непременно споткнулся. Ходил гордый, с расцарапанным носом и изображал из себя альфа-самца. Эта самоуверенность однажды его чуть не сгубила.

Обычно я не реагировал на его призывы. Белку Балабан хотел показать или куницу — некогда мне. А тут как голос его услышал, сердце провалилось. У него обычный зов звонкий такой, отрывистый. А здесь не лай, а какой-то визг злой, скулеж, будто ножом возят по стеклу. Бросил все, ружье схватил, побежал. Долго искал, далеко забрался, зараза. Чую — хрипит, рядом уже где-то. Ну, думаю, рысь. Выскакиваю — да так, елки-палки, и есть!

Стоит кошка, жопа выше головы, на ушах кисточки, с места не двигается, завывает недобро. Вокруг мечется Балабан. И трава вся в крови.

Я ему не своим голосом ору: