Помоги проекту - поделись книгой:
ВОЛОШИНСКИЕ ЧТЕНИЯ
Сборник научных трудов
Редакционная коллегия:
А. В. Десницкая, Л. А. Евстигнеева, И. Н. Лучкин, В. А. Мануйлов, С. С. Наровчатов
Составитель В. П. Купченко
Редактор Т. М. Макагонова
Сборник научных трудов подготовлен на основе материалов научной конференции, посвященной 100-летию со дня рождения М. А. Волошина (Коктебель, 1977) — поэта, художника, переводчика и критика, одного из известных представителей русской культуры начала XX века. В его произведениях отражается ход русской и мировой истории, воссоздаются словом и кистью картины природы Восточного Крыма.
В материалах сборника подводятся итоги научных исследований. В статьях освещены важнейшие проблемы и особенности поэзии М. Волошина, киммерийская (крымская) тема в его произведениях, многогранные связи с представителями русской литературы разных поколений (Ф. Тютчев, А. Белый и др.), отношение М. Волошина к естественным наукам, состав личной библиотеки поэта и др.
Сборник рассчитан на читателей, интересующихся русской культурой начала XX века и становлением советского искусства.
© Государственная библиотека СССР имени В. И. Ленина, 1981 г.
МАКСИМИЛИАН ВОЛОШИН — ПОЭТ, МЫСЛИТЕЛЬ, ХУДОЖНИК
В истории нашей художественной культуры, как и в истории других стран, не так уж мало писателей, владевших кистью живописца и карандашом художника-графика, и не мало мастеров изобразительного искусства, писавших стихи и художественную прозу. Вспомним беглые наброски А. С. Пушкина, путевые альбомы В. А. Жуковского, кавказские полотна и рисунки М. Ю. Лермонтова, театральные сценки Н. В. Гоголя, разностороннее наследие Т. Г. Шевченко, стихотворения и поэмы П. А. Федотова, великолепные автобиографические повести К. С. Петрова-Водкина, воспоминания А. Я. Головина, А. П. Остроумовой-Лебедевой, Е. С Кругликовой. К числу художников кисти и слова относится и Максимилиан Александрович Волошин. Следует отметить, что в свое время поэты признавали Волошина прежде всего как поэта, а художники — А. Н. Бенуа, А. Я. Головин, А. П. Остроумова-Лебедева, Е. С. Кругликова, К. Ф. Богаевский — видели в Волошине профессионального художника-акварелиста и утверждали, что он оставил заметный след в истории акварельного пейзажа.
Когда в 1924 году Волошин показал А. Я. Головину свои крымские пейзажи, безупречное мастерство этих акварелей поразило Головина. «Для меня, — писал он, — было открытием, что Волошин превратился в настоящего художника. Он и прежде занимался немного рисованием, теперь же увлекся акварельной живописью и достиг в этой области больших успехов… Мы (с Э. Ф. Голлербахом. —
Волошин поэт, художник и критик — явления значительные и нерасторжимо связанные, выразившие и на века сохранившие мудрость и обаяние его личности. Это был истинно русский человек, доброжелательно открытый миру и людям, по-детски доверчивый и богатырски щедрый.
Изучение и понимание наследия Волошина начинается только теперь. Личность и творчество Волошина несомненно интересны и для историка искусства, и для психолога, и для многомиллионного читателя.
Первая книга стихотворений поэта вышла в 1910 году[2], единственная книга его художественной критики «Лики творчества»[3] в самом начале 1914 года, но мы недостаточно осознаем, что свой нелегкий путь он начал как журналист и критик. Имя Волошина было хорошо знакомо русскому читателю начала века. Его корреспонденции из Парижа, печатавшиеся в газете «Русь» и в журналах «Весы» и «Аполлон», а также в других периодических изданиях, альманахах и сборниках, знакомили с новыми изданиями, театральными постановками, выставками картин, с художественной жизнью России и Франции тех лет. Волошина всегда интересовала современность, он чутко следил за секундной стрелкой истории, отлично ориентировался в прошлом и прозорливо вглядывался в будущее. Теперь, когда в серии «Литературные памятники» выйдут многие его статьи, затерявшиеся в дореволюционных газетах и журналах, Волошин предстанет перед нами как один из самых оригинальных и глубоких критиков в области литературы, театра и изобразительных искусств. Ведь не случайно М. С. Сарьян в своих воспоминаниях решительно утверждал, что из всех авторов, когда-либо писавших о нем, самое верное и весомое слово было сказано Волошиным[4].
М. А. Волошин складывался как поэт и критик в годы, когда в западноевропейской и русской литературе одним из наиболее значительных направлений был символизм. Волошин неоднократно и не без оснований заявлял, особенно в 20-е годы, что не считает себя символистом, хотя в течение ряда лет был тесно связан с символистами.
Интерес к реальным и многообразным формам человеческого бытия, путешествия по разным странам, внимание к жизни народов, к истории древних и новых культур — все эго прочными нитями связало внутренний мир и поэзию Волошина с реальной исторической действительностью в ее ощутимых и конкретных явлениях.
Начало XX века — это пора странствий и напряженного учения, становление Волошина-мыслителя, художника и поэта. «В эти годы — я только впитывающая губка. Я — весь глаза, весь уши. Странствую по странам, музеям, библиотекам: Рим, Испания, Балеары, Корсика, Сардиния, Андорра, Лувр, Прадо, Ватикан, Уфицци… Национальная библиотека. Кроме техники слова, овладеваю техникой кисти и карандаша», — писал он в автобиографии 1925 года.
Богатые жизненные впечатления с удивительной точностью воссоздавались не только в его карандашных набросках и акварельных рисунках, но и в стихах. Его письма и путевые альбомы полны поэтическими импровизациями, описаниями мест, портретными характеристиками, шуточными миниатюрами. В путешествиях, на коротких привалах и случайных ночлегах зарождались стихи, составившие цикл «Годы странствий»[5].
Значительное место в лирике молодого Волошина занимает тема Парижа. Единый и вечно меняющийся образ города привлекает внимание поэта в разное время года, в различные часы суток. Парижские стихотворения поражают своей пластичностью, зримостью, осязаемостью, унаследованными от русских и французских писателей XIX века, поэтов-парнасцев и совершенно нехарактерны для символистов.
Париж, с громоздкими сооружениями Всемирной выставки, вбирает в себя и мраморные статуи пригородных парков, и химеры собора Парижской богоматери, и сизую мглу Булонского леса. И на долгие годы Волошин формулирует для себя: «Учиться в Париже, работать в Коктебеле».
Как утверждал А. Белый, дом Волошина в Коктебеле был «одним из культурнейших центров не только России, но и Европы»[6]. Дом был задуман как тихое убежище для работы и как гостеприимная колония «для бродяг» — поэтов, художников, артистов, музыкантов, друзей, устремляющихся в летние месяцы на юг, к черноморскому солнцу.
Дом поэта построен как центр коктебельского пейзажа. Волошин всегда искал и отмечал соответствие архитектурных форм окружающему ландшафту. Многогранность и многоплановость окрестных гор, их резкие контуры перекликаются с многоплановостью и пересеченностью крыш, этажей, балконов, лестниц, гармонично сливаясь в одно целое — Дом поэта и художника, мыслителя и неутомимого работника.
Через Дом поэта за несколько десятилетий прошло много выдающихся людей, деятелей культуры. У Дома есть своя история, и думается, что найдется труженик, который расскажет о тех, кто пользовался гостеприимством хозяина, жил и творил под его надежным кровом.
С 1906 по 1914 год Волошин большую часть времени проводит в Петербурге и в Москве. Все летние месяцы он в Коктебеле, много странствует по горным тропам Восточного Крыма. В этих странствиях зародились стихи, вошедшие в цикл «Киммерийские сумерки» (1907—1909) и «Киммерийская весна» (1910—1914).
Волошин — непревзойденный певец Восточного Крыма, Киммерии, как он любил называть эту часть полуострова, лежащую между Керчью и Судаком. Край, представляющий исключительный интерес для геолога, археолога, историка, занимает Волошина — поэта и живописца. В его стихах и акварелях почти с документальной точностью отражены суровые солончаковые степи, выжженные южным солнцем предгорья, титанические нагромождения скал и отвесные обрывы Карадага, правильные полукружия бухт и бухточек. Но Волошину чуждо натуралистическое воспроизведение виденного: каждый пейзаж в слове и в цвете раскрыт через внутреннее состояние, освещен его пониманием окружающего мира. Волошин не только отражает виденное, но и выражает многообразие своего видения, далекого прошлого и настоящего Киммерии. Реалистически четко воспринимая ландшафт, радуясь краскам, звукам, Волошин славит неиссякаемость жизни. Волошинские акварели глубоко поэтичны. Его пейзажи, как и киммерийские стихи, исполнены трагической патетики, — в своем глубоком оптимизме, в своем утверждении торжества добра и сыновней преданности родной земле.
Если в ранних стихах Волошин не мог обойтись без расточительного изобилия эпитетов, драгоценных каменьев, шуршащих шелков и пышной парчи, то со временем его поэзия становится строже и точнее, эпитеты и метафоры не заслоняют конкретных предметов и явлений.
За две недели до начала первой мировой войны Волошин выехал из Коктебеля, через Одессу, Будапешт, Вену в Швейцарию, в Дорнах, где представители воюющих стран, объединившиеся вокруг Рудольфа Штейнера, начали постройку Иоаннова здания, или Гетеанума, храма, символизирующего объединение религий и наций. В этой работе, кроме Волошина, из русских писателей принимали участие Андрей Белый и Ольга Форш.
Идеалисты-пацифисты, объединившиеся в мистическом братстве, наблюдали по ночам с лесов строящегося Иоаннова здания далекие зарницы жесточайших боев на севере от Базеля по берегам Рейна и мучительно искали выхода из трагедии, охватившей Европу, но смогли только отгородиться от пылающего мира хрупкими стенами своего причудливого храма, только уйти в себя. В это время, в той же части Швейцарии В. И. Ленин пишет набросок статьи «Европейская война и международный социализм», работает над брошюрой «Европейская война и европейский социализм» и в манифесте ЦК РСДРП «Война и российская социал-демократия» обосновывает лозунг «превращения современной империалистической войны в гражданскую войну».
Не будем сближать пацифизм последователей Штейнера с четкой антивоенной программой циммервальдской левой, поддерживавшей Ленина. Политическая несостоятельность европейской художественной интеллигенции в решении труднейших вопросов международной жизни известна. Вспомним, что именно в эти месяцы здесь, в Швейцарии Ромен Роллан работает над статьями для сборника «Над схваткой» (1915). Позиция, возникшая в первый год войны, нашла выражение в книге антивоенных стихов Волошина «Anno mundi ardentis» («В год пылающего мира»), задуманной еще в Швейцарии и завершенной в Париже в 1915 году (вышла в свет в 1916 г.). Прошло два-три года — и позиция «над схваткой» определила многое в поведении Волошина в эпоху гражданской войны. Как и Роллан, Волошин с первых месяцев мировой войны негодует на бессмысленные и бесчисленные жертвы, возмущается варварским истреблением величайших ценностей культуры. Его стихи и письма этого времени, подобно дневнику Роллана военных лет, воссоздают «историю европейской души во время войны народов».
Мысли, слова, поступки Волошина всегда четко выражали его убеждения, и за правду своего ума и сердца он всегда был готов расплатиться жизнью. Его мужество и смелость сочетались с редкой добротой и великодушием. Он никогда не берег себя и не заботился о своем благополучии.
Как ратник ополчения второго разряда, весной 1916 года Волошин во время очередного призыва должен был вернуться в Россию. Он не захотел стать дезертиром и эмигрантом и кружным путем вернулся в Россию, чтобы уже никогда не покидать родину.
Сохранилось обращение Волошина к военному министру с отказом от военной службы и выражением готовности понести любое возмездие за верность своим убеждениям: «Один и тот же поступок может быть подвигом для одного и преступлением для другого. Я преклоняюсь перед святостью жертв, гибнущих на войне, и в то же время считаю, что для меня, от которого не скрыт ее космический моральный смысл, участие в ней было бы преступлением»[7].
В конце апреля 1916 г. Волошин возвращается в Коктебель, работает над монографией о В. И. Сурикове, переводит стихи Верхарна и пишет акварели. «Вернувшись… в Крым, — писал он в автобиографии, — я уже более не покидаю его: ни от кого не спасаюсь, никуда не эмигрирую. И все волны гражданской войны и смены правительств проходят над моей головой. Стих остается для меня единственной возможностью выражения мыслей о свершающемся. Но в [19]17 году я не мог написать ни одного стихотворения: дар речи мне возвращается только после Октября и в 1918 году я заканчиваю книгу о Революции „Демоны глухонемые“ и поэму „Протопоп Аввакум“»[8].
Годы с 1917 по 1932 — были периодом творческой зрелости Волошина. В «коктебельском затворе» поэт размышляет об историческом прошлом родины, ощущая связь этого прошлого с настоящим и будущим. Тема России, тема истории родного народа становится в творчестве поэта основной. Все помыслы и раздумья Волошина отданы всколыхнувшемуся народному морю, революции, но совершающиеся великие перемены он воспринимает первоначально в образах из истории Руси и русского фольклора.
Новое содержание жизни не сразу выражалось в новых поэтических образах, не сразу укладывалось в новые художественные формы. В конкретно-историческом контексте времени, в пору, когда буржуазная интеллигенция выступала с озлобленными выпадами против советской республики, позиция Волошина была четко отграниченной. В его попытках понять происходящее, всмотреться в образ «святой Руси» (одноименное стихотворение), Руси «юродивой», «гулящей» звучит страстная вера в то, что через все социальные потрясения и испытания родной народ придет к великой правде, к светлому будущему (хотя эту правду, это будущее поэт понимал совсем не так, как строители новой революционной России). Стихотворение «Русь гулящая» (1923) Волошин заканчивает словами:
Этой же верой «в правоту верховных сил, расковавших древние стихии», убеждением, что «из недр обугленной России» выплавится новая правда «алмазного закала», проникнуты и многие другие стихотворения 1918—1920-х годов («Готовность», «Потомкам», «Посев», «Заклинание»), частично вошедшие в сборник «Демоны глухонемые».
Когда волны гражданской войны докатились до Крыма и на ожесточенный террор белых Советская власть вынуждена была отвечать арестами и расстрелами, когда зимой 1921/22 года начался голод, в поэзии Волошина романтические декларации сменились беспощадно точными зарисовками эпизодов тревожных дней («Молитва о городе», «Терминология», «Красная пасха», «На вокзале», «Северо-восток» и др.).
В русской поэзии стихи Волошина 1918—1924 гг. — своеобразная летопись, запечатлевшая трагизм гражданской войны.
В творчестве Брюсова, Блока, Есенина, Маяковского, Асеева, Светлова, Багрицкого нашел в полной мере свое выражение героический пафос революционной борьбы. В поэзии Волошина события гражданской войны отражены широко, реалистически-достоверно.
Не сравнивая масштабы наследия Льва Толстого и Максимилиана Волошина, вспомним только удивительные слова В. И. Ленина из его статьи «Лев Толстой, как зеркало русской революции» (1908): «Сопоставление имени великого художника с революцией, которой он явно не понял, от которой он явно отстранился, может показаться на первый взгляд странным и искусственным, не называть же зеркалом того, что очевидно не отражает явления правильно? Но наша революция — явление чрезвычайно сложное; среди массы ее непосредственных совершителей и участников есть много социальных элементов, которые тоже явно не понимали происходящего, тоже отстранялись от настоящих исторических задач, поставленных перед ними ходом событий. И если перед нами действительно великий художник, то некоторые хотя бы из существенных сторон революции он должен был отразить в своих произведениях»[9].
Для нас важен методологический принцип определения значительности художника, непосредственно вытекающий из ленинской теории отражения.
Некоторые критики и литературоведы, лишенные чувства историзма, склонны были видеть в Волошине чуть ли не «внутреннего эмигранта», — в Волошине, который в апреле 1919 года убеждал Алексея Толстого не уезжать из Одессы за границу. В 1925 году Волошин говорил: «Ни война, ни революция не испугали меня и ни в чем не разочаровали: я их ожидал давно, и в формах еще более жестоких. Напротив, я почувствовал себя приспособленным к условиям революционного бытия и действия. Принципы политической экономики как нельзя лучше отвечали моему отвращению к заработной плате и к купле-продаже. 19-й год толкнул меня к общественной деятельности (…) Из самых глубоких кругов преисподней террора и голода
Среди написанного Волошиным в последнее десятилетие жизни — стихотворный цикл «Путями Каина» — один из самых смелых опытов в истории разработки свободного стиха, вскоре получившего распространение в мировой поэзии.
Рене Гиль во Франции и Валерий Брюсов в России много думали и писали о научной поэзии будущего, о воплощении смелых достижений науки в художественных образах искусства слова. К одному из возможных решений этой сложной задачи подошел именно М. Волошин, на широком историческом материале поставивший вопрос о трагедии прогресса материальной культуры, об открытиях современных точных наук, грозящих самому существованию человека. Характеристика пути, пройденного от первобытного костра до веков пара, электричества и атомного взрыва, — одно из самых удивительных прозрений мировой поэзии нашего времени.
Как только в Крыму окончательно установилась Советская власть, Волошин принял деятельное участие в культурно-просветительной работе не только в Феодосии, но и в Симферополе. Центральная комиссия по улучшению быта ученых уполномочила Волошина распределять материальную помощь между крымскими учеными, писателями и художниками. По поручению Наркомпроса он вел работу по охране памятников археологии и архитектуры, спасал от гибели оставленные эмигрантами ценные библиотеки и собрания картин, сплачивал молодых художников и поэтов Крыма. Народный комиссар просвещения А. В. Луначарский высоко ценил неутомимую деятельность Волошина. Среди многочисленных «охранных грамот» в архиве Дома поэта хранится и удостоверение, подписанное А. В. Луначарским 31 марта 1924 года: «Максимилиан Волошин с полного одобрения Наркомпроса РСФСР устроил в Коктебеле в принадлежащем ему доме бесплатный дом отдыха „для деятелей культуры“ и при нем литературно-художественную мастерскую». Считая это учреждение чрезвычайно полезным, Наркомпрос РСФСР просил «все военные и пограничные власти оказывать в этом деле М. Волошину полное содействие». В более раннем удостоверении, подписанном Луначарским 1 января 1924 года, было сказано: «писатель и художник М. А. Волошин находится под покровительством Правительства СССР. Его дом в Коктебеле, мастерская, библиотека и архив, как государственная ценность, не подлежат реквизиции…»[11].
Максимилиан Александрович Волошин умер от воспаления легких в Коктебеле 11 августа 1932 года в жаркий солнечный день. Незадолго до смерти он начал переговоры о безвозмездной передаче Оргкомитету Союза советских писателей своего дома. Вдова поэта Мария Степановна осуществила его волю, и на основе Дома поэта возник один из лучших Домов творчества Литфонда СССР.
Максимилиан Александрович похоронен на горе Кучук-Енишары, где в отроческие и юношеские годы так часто отдыхал на пути в свой любимый Коктебель. Теперь эта гора носит его имя.
В годы Великой Отечественной войны М. С. Волошина героически сохранила дом, библиотеку, архив и всю обстановку. В мемориальных комнатах Дома поэта все хранится в таком виде, как при жизни гостеприимного хозяина. В этом доме особенно значительно звучат мудрые и глубоко человечные стихи поэта:
ПРОЗРЕВАЯ БУДУЩЕЕ…
(М. А. ВОЛОШИН И РЕВОЛЮЦИЯ 1905—1907 гг.)
В статье «Пророки и мстители» М. Волошин писал: «В жизни человека есть незыблемые моменты, неизменные жесты и слова, которые повторяются в каждой жизни с ненарушимым постоянством: смерть, любовь, самопожертвование. Именно в эти моменты никто не видит и не чувствует их повторяемости: для каждого, переживающего их, они кажутся совершенно новыми, единственными, доселе никогда не бывавшими на земле. Подобными моментами в жизни народов бывают Революции»[13]. Предчувствие неизбежно надвигающейся Революции — а это слово Волошин часто писал с большой буквы — появилось у поэта незадолго до трагических событий 9 января.
В самом начале 1905 года Волошин приехал в Москву. 7 января у Саввы Мамонтова он вел разговор о бунтах и «крестном ходе в Кремле». 9 января в 9 часов утра Волошин прибыл в Петербург, видел войска на Невском проспекте. Он оказался свидетелем расстрела тысяч безоружных людей. Свои впечатления Волошин отразил в статье «Кровавая неделя в Санкт-Петербурге». Волошина прежде всего интересует психология толпы, ее реакция, ее поведение. «Странная и почти невероятная вещь: в толпу стреляли, а она оставалась совершенно спокойной. После залпа она отхлынет, потом снова возвращается, подбирает убитых и раненых и снова встает перед солдатами как бы с укором, но спокойная и безоружная»[14].
Это поведение Волошин определяет как «мятеж на коленях». Люди не верили, что солдаты осмелятся стрелять в них, но те стреляли прямо в упор, стреляли после того, как трубы заиграли сигнал: «в атаку!» Постепенно изумление сменялось гневом, спокойствие — возмущением. Вечером в понедельник на темных улицах уже стреляли по солдатам. Размышляя о событиях дня, Волошин делает вывод, что 9 января знаменовало собой крах самой идеи самодержавия. «Девиз русского правительства „Самодержавие, православие и народность“ повергли во прах. Правительство отринуло православие, потому что оно дало приказ стрелять по иконам, по религиозному шествию. Правительство объявило себя враждебным народу, потому что оно отдало приказ стрелять в народ, который искал защиты у царя. Эти дни были лишь мистическим прологом великой народной трагедии, которая еще не началась. Зритель, тише! Занавес поднимается…»[15].
Статья «Кровавая неделя в Санкт-Петербурге» была опубликована на французском языке как рассказ очевидца о событиях в России. Однако существует более ранний отклик Волошина на события 9 января. Это запись в дневнике, озаглавленном «История моей души», которая сделана 10 января. Волошин приводит письмо Гапона, обращенное к народу, фиксирует беглые впечатления дня, рисует уличные сценки: «Сзади команда: „Шашки наголо!“ Бежит толпа. Звон разбитых стекол. Фонари гаснут. Улица пуста. Дальше к Невскому снова конные разъезды»[16]. Он замечает первое зарождение протеста, вспышки народного гнева, ироническое отношение рабочих к «доблестным» защитникам престола, стреляющим в народ: «Конные Порт-Артур обратно берут! Мы-то вас кормили! Артиллерия скачет карьером при свисте и хохоте толпы. „Ах вы, православные“»[17].
Война царизма с собственным народом произвела на Волошина неизгладимое впечатление. Обострилось пророческое предчувствие конца империи Романовых, укрепилась уверенность в том, что «прошли века терпенья». Тема неизбежно грядущего возмездия, народного гнева, сметающего с лица земли всех деспотов и тиранов, властно зазвучала в творчестве Волошина 1905—1906 годов («Предвестия», «Ангел мщения», «Голова madame de Lamballe»).
Считается, что революция 1905 года прошла мимо внимания Волошина, почти не оставив следа в его творчестве. Этому способствуют некоторые признания самого поэта. 24 октября 1905 года он писал А. М. Петровой: «Русская революция повергает меня в какое-то скучное безразличие. Я не могу ею захватиться, упрекаю себя и в то же время остаюсь совершенно равнодушен»[18]. Действительно, впечатления от пребывания в Петербурге вскоре были заслонены событиями личной жизни поэта.
В 1905 году Волошин переживал бурными роман с М. В. Сабашниковой. 29 июня 1905 года он записал в «Истории моей души»: «Все, что я написал за последние два года, было только обращением к Маргарите В<асильевне> и часто только ее словами». В этот период созданы стихотворения, принадлежащие к лучшим образцам русской любовной лирики: «Таиах», «Отрывки из посланий», «В зеленых сумерках», «Мы заблудились в этом свете», «В мастерской» и др. В марте 1906 года состоялась свадьба Волошина с М. В. Сабашниковой.
Напряженность и драматизм духовной жизни поэта в 1905—1906 гг. обострились благодаря его увлечению буддизмом, масонством, теософией, встрече в Париже с Рудольфом Штейнером, которому Волошин, по его словам, был обязан «познанием самого себя». Духовные искания этих лет впоследствии он сам определил как «блуждания духа». В 1905 году поэт проходит «мистерию готических соборов», отразившуюся в цикле «Руанский собор». Он читает Каббалу, масонскую литературу, «Эзотерический буддизм» Синнета, пытается дать собственное толкование «12 дзянам». Возникает цикл «Когда время останавливается», стихотворения «Зеркало», «Мир закутан плотно» и др.
20 июля 1905 года Волошин пишет М. В. Сабашниковой: «Я вчера в Трокадеро рассматривал гробницу герцога Бретонского Нантского собора. Помните, там женская фигура Магии-Знания? У нее зеркало в руке. Она смотрит в него отраженным взглядом. Ее глаза приподняты. Веки узкие — и детские, и старческие — очерчены тонкими линиями. Губы горькие и знающие. И поцелуй, как ледяной меч. Это дева-Полынь. А сзади у нее другая голова — грустная, старческая. Старец с большой бородой, унылым лицом. Я говорил себе, что это — моя дорога. Люди не должны встречаться со мной, и я должен избегать людей. И душа моя будет равнодушно радостна, если я не буду видеть человеческого пламенеющего сердца»[19].
«Познание самого себя» у Волошина оборачивалось порой желанием встать поодаль от человеческих бед и радостей, возвыситься до олимпийской «космической» точки зрения на жизнь. Его лирический герой — «прохожий, близкий всем, всему чужой». Но опрометчиво делать отсюда вывод, что Волошин был холодным эстетом, которого не трогало ничто, кроме бесконечной радости познания, кроме Магии-Знания. В то же самое время он писал М. В. Сабашниковой: «Мои планы: я буду читать по теософии и по революции. Я хочу написать целый ряд стихотворений о революции»[20].
24 июля 1905 года вечером Волошин уезжает в Руан, чтобы посетить знаменитый готический собор, а утром ходит по старому Парижу, останавливаясь на месте казни тамплиеров и Марии-Антуанетты. Возвращаясь из художественной мастерской Жюльена, где работала жившая в Париже Сабашникова, он идет читать о мадам де Ламбаль, казненной революционным народом в 1792 году. «История французской революции» Жюля Мишле, которую Волошин внимательно изучает, вызывает у него раздумья о русской революции и соответствующие ассоциации. Иными словами, мысль о неизбежности революции не покидает его.
Письма Волошина 1905 года к невесте полны откликов на события в России. Он сообщает ей о восстании на Черноморском флоте, о броненосце «Потемкин», пишет о своем свидании с В. Бурцевым, размышляет о безволии и инфантильности Николая II. Те же мысли в письмах к матери и к А. М. Петровой. 16(29) мая он пишет Е. О. Волошиной: «Безусловно, это начало революции. Именно только первое начало, а не продолжение 70-х годов, так как, вероятно, это движение пойдет совсем иным путем». А ниже: «Страшно даже как-то верить в то, что это „начало“: до такой степени это кажется неожиданным счастьем»[21].
Еще более смело — в письме к М. В. Сабашниковой 4 июля 1905 года: «В слабости, безволии, чувствительности и слепоте Николая II есть что-то, что ясно указывает на его обреченность». «Сознание священной неизбежности казни царя во мне теперь растет не переставая: это чувствовалось еще в январе в Петербурге, но неясно и смутно. И это — не месть, а искупление»[22].
Тема неизбежно грядущего возмездия с необычайной силой прозвучала в стихотворениях Волошина, опубликованных в парижском журнале «Красное знамя»: «Ангел мщения» и «Голова madame de Lamballe»[23]. Герой стихотворения «Ангел мщения» — по определению Волошина — «Ангел Справедливости и Отмщения, кровавый Ангел Тамплиеров, Ангел, у которого в руках меч, у которого глаза всегда завязаны, а одна чаша весов всегда опущена…»[24]. Он обращается к русскому народу с призывом пролить кровь за кровь. Тяжело падают пророческие слова, перевешивает та чаша весов, куда сложены преступления тирана:
Однако Волошина пугает льющаяся кровь, в словах Ангела мщения ему слышится не только призыв к отмщению, но и прославление жестокости, как таковой, упоение убийством. Верный библейской заповеди «Не убий!», Волошин предостерегает:
Христианский пацифизм, существенно ограничивая видение мира Волошина-художника, мешал правильному постижению исторических событий первой русской революции.
В стихотворении «Предвестия», навеянном Девятым января, Волошин сравнивает убийство Юлия Цезаря с событиями Кровавого Воскресенья. Поэт склонен видеть в них мистическое предвестие грядущих событий, пророческий жест богини возмездия Немезиды: «Умей читать условные черты». 9 января для него лишь начало революции:
Для Волошина необычайно характерно выражение «кто-то в темноте». Будучи мистиком-идеалистом, он не мог распознать истинные движущие силы русской революции, но почувствовал и выразил ее неизбежность. Рассказывая, как расправился французский народ с приближенной королевы Марии-Антуанетты, принцессой де Ламбаль, он как бы выступает от лица парижской черни. Картина хмельного кровавого пира, «священного безумья народа» дана в стремительном музыкальном ритме, круженье плавного бального танца нарушается торжеством вакханалии. Не случайно возникают строки:
Отрубленная голова мадам де Ламбаль, вздетая на пику, становится символом народной мести, революционного гнева:
В автобиографии Волошин писал: «Интерес к оккультному познанию был настолько велик, что совершенно отвлек меня от русских событий 1905 года и удержал меня вдали от России. Первую русскую революцию я увидел в том преображении, которое выразилось в моем стихотворении „Ангел мщения“…»[25]. Поэт воспринял события 1905 года сквозь призму собственного мироощущения. Нельзя сказать, что Волошин понял русскую революцию, но он принял ее. При этом в событиях 1905 года поэт почувствовал дыхание другой, пока еще отдаленной, но неизбежной грозы.
В статьях Волошина, написанных в этот период («Во времена революции», «Тайная доктрина средневекового искусства», «Разговор»), настойчиво звучит мысль о приближении «катастрофы психологической, которая все потрясения перенесет из внешнего мира в душу человека»[26]. Опаленная дыханием революции, душа Волошина обращается к мировой поэзии и шире — к историческому опыту человечества, пытаясь найти объяснение переживаемого момента.
Летом 1905 года он берется за переводы из Верхарна и сообщает М. В. Сабашниковой, что «думал о России и об Революции, переводя их. Это должно было сказаться»[27]. И далее в том же письме: «Мне было жутко переводить это, такой пророческой жестокостью веет от него»[28]. Стихотворение характерно риторической интонацией, многослойной символикой, сближающей его с «Предвестиями» и «Ангелом мщения». В «свитках пламени», «венце багряных терний» Волошин провидит кровавые зори будущего; «вечера, распятые над черными крестами» кажутся ему предвестием дня, пока еще неведомого:
Образ крови, сочащейся каплями «во тьму земного лона», приобретает убедительность грандиозного жуткого символа. Он же развивается в стихотворении «Голова», тема которого — казнь тирана.
Сложная символика этого стихотворения осталась неразгаданной. Критикуя два-три неудачных стилистических оборота и недоумевая, почему Волошин изменил заглавие, данное Верхарном, журнал «Весы» сурово оценил перевод: «Пусто и невразумительно»[29]. Между тем стихотворение является откликом на события первой русской революции. Не случайно оно было сразу же перепечатано в сборнике «Песни борьбы», вышедшем в 1906 году и запрещенном цензурой. Намек на казнь Людовика XVI, содержащийся в стихотворении, был переадресован Волошиным Николаю II в соответствии со злобой дня.
Посылая матери переводы из Верхарна, Волошин писал из Парижа: «„Казнь“ я мысленно посвящаю Николаю II»[30]. Пророчески звучит начало стихотворения: «Ты сложишь голову на каменном помосте», перекликаясь с известными строками Бальмонта из памфлета «Наш царь»:
Обреченность русского самодержавия как наиболее омерзительного проявления деспотизма была абсолютно ясна Волошину еще в 1905 году. Кошмар российской действительности в период подавления революции: жертвы 9 января, залитая кровью Москва, военно-полевые суды, карательные экспедиции, ежедневные казни, — все это отразилось в поэзии Волошина в сложной опосредованной форме. Библейские образы, мистические пророчества, космический гиперболизм скрывали мироощущение поэта, задыхающегося в кровавом бреду бытия. О том же свидетельствует неопубликованное стихотворение Волошина, сохранившееся в одной из его творческих тетрадей. Эпиграфом к нему служат слова профессора П. Минакова из статьи, опубликованной в «Русских ведомостях» (1905, № 244): «Казнимый может при известных условиях остаться живым…»
Волошин пишет:
Жестокая физиологичность образов сочетается здесь с предельной искренностью тона. Кажется, будто петля обвилась вокруг шеи самого поэта — так остро он ощущает смертную муку казнимой палачами России. И как противоречат эти строки расхожему утверждению, будто Волошин в 1905—1906 годах был всего лишь изощренным эстетом, странником по запредельным мирам, позером и холодным книжником[32].
В исследовании о творчестве Верхарна Волошин писал, что «поэт должен занять такую перспективную точку зрения, откуда он мог бы увидать всю современность сверху, целиком включенную в общее нарастание истории, как один из связных актов человеческой трагедии». Но, по его словам, «пророчественность подобна дальнозоркости: она различает только далекое и не видит близкого»[33]. Думается, что в этих словах поэт отразил существенные особенности собственного творческого метода.
Поделиться книгой: