Целитель

А сам Гитлер орал все истеричнее и заявлял все увереннее, что скоро станет хозяином Германии, а затем и всей Европы.

Но люди устроены так, что большинство из них не понимает и не хочет видеть дурных предзнаменований.

Надо сказать, что Керстен совершенно не интересовался политикой. Она была ему безразлична. Газет он не читал. Мировые новости он узнавал от своих пациентов. Хорошими вести были или плохими, его реакция, его философия была простой: «Если с этим ничего нельзя сделать, то нечего и думать — только время зря терять».

Он был занят почти исключительно профессиональной деятельностью. В Берлине и Гааге пациентов было так много, что он начинал работать в восемь утра и заканчивал только к полуночи. Он не жаловался, ему нравилась его работа, он любил своих пациентов. Многих даже лечил бесплатно. Его репутация была безупречна, а слава со временем только росла. Начиная с 1930-го он каждый год ездил в Рим по вызову королевской семьи{1}.

Керстену, работавшему в трех столицах, времени на развлечения оставалось совсем немного. Но все же он успевал украшать свой дом в Гааге полотнами старых фламандских мастеров, заниматься поместьем в Хартцвальде{2} и как в Берлине, так и в Гааге много ухаживать за женщинами. Одна любовная история следовала за другой — были кратковременные увлечения, были и более серьезные. Его связи бывали сумбурными, но всегда оставались легкими, необременительными, хоть и не лишенными романтики и приятной сентиментальности. Обязанности и развлечения до того поглощали Керстена, что он даже не заметил, как Гитлер пришел к власти.

Кумир одетых в коричневые рубашки штурмовиков уже три дня как занимал пост рейхсканцлера, а Керстен все еще ничего не знал. Ему стало известно об этом из совершенно случайного разговора с одним из пациентов. Новость его не слишком взволновала. Он ведь был финским гражданином, а основное место жительства у него — Голландия. Пациенты же не перестанут у него лечиться? Женщины не перестанут ему улыбаться?

Он был доволен жизнью и не собирался никуда уезжать.

На следующий год, в июне 1934-го, Гитлер хладнокровно и беспощадно, с виртуозной жестокостью внезапно убивает посмевшего задвинуть его на второй план генерала Рёма и его высших офицеров[10], что заставляет весь мир содрогнуться от ужаса.

В ту кровавую ночь смертный приговор исполняли тщательно отобранные члены СС, которыми командовал лично их начальник Генрих Гиммлер. Именно с этого дня имя бывшего школьного учителя, до сих пор державшегося в тени, приобрело печальную известность. Великий инквизитор, главный палач гитлеровского правления вышел на свет.

Во время своих регулярных приездов в Берлин Керстен слышал, что его клиенты и друзья все чаще говорят о Гитлере с ужасом и отвращением. За ним стояли легионы СС, гестапо, пытки и концентрационные лагеря.

Среди пациентов Керстена были и состоятельные буржуа, и интеллектуалы, и простые люди (с которых он не брал денег за лечение). Большинству из них нацизм был отвратителен, они испытывали лишь стыд и страх. Керстен разделял их чувства. Его врожденное чувство справедливости, доброта, терпимость, склонность к общей уравновешенности и соблюдению приличий — все его существо было оскорблено и инстинктивно восставало против непомерной спеси, теории расового превосходства, полицейской тирании, преклонения перед фюрером, против самих основ Третьего рейха.

Но он был осмотрительным и благодушным, поэтому очень старался не задумываться о варварстве, против которого был бессилен, и пытался извлечь из своего нынешнего существования все приятности, которые жизнь может ему предоставить.

3

Произошло чудо.

Плотный, с хорошим цветом лица, незаметный и скромный, любитель удовольствий, он жил между Гаагой, Берлином и Римом, методично объезжая эти города по кругу. Он назначал консультации на месяц вперед, встречался, кроме пациентов, только с приятными ему людьми, не забывал уделять внимание очаровательным женщинам, тайком занимался благотворительностью и с помощью своего верного друга Элизабет Любен управлял своим состоянием, не выставляя его напоказ.

Такому стилю жизни вполне подходило положение холостяка. Керстен хотел бы, чтобы так продолжалось и дальше. Когда ему говорили, что неплохо было бы прекратить «карантин» и найти себе жену, он всегда отвечал, что на этот счет он загадал желание. При этом на лице его появлялась улыбка, которая и по сей день выдает собеседнику мечты чревоугодника.

— Когда я был маленьким, — говорил он, — моя мать в Дерпте часто готовила одно русское блюдо, которое я обожал, — называлось оно «рассольник». Я не пробовал его с детства. Ни в одном ресторане его не найдешь. В день, когда я снова его отведаю, — вот тогда, может быть, я и женюсь… от радости.

В конце февраля 1937 года Керстен, закончив несколько курсов лечения в Берлине, собирался, как обычно, уехать в Гаагу.

Накануне отъезда он пришел на обед к одному из старых друзей, полковнику в отставке, жена которого была родом из Риги. Предполагалось, что это будет камерная встреча, на которую были приглашены только сам Керстен и Элизабет Любен. Буквально перед самым обедом в доме без предупреждения появилась приехавшая из Силезии девушка, родители которой были давними знакомыми хозяев дома. Ее звали Ирмгард Нойшаффер.

Несмотря на слабость, которую он питал к хорошеньким личикам, поначалу Керстен почти не обратил на девушку внимания. Но его можно было понять: первым же блюдом, которое он — не веря своим глазам от восторга — обнаружил на столе, был пресловутый рассольник из его детства. По крайней мере, на вид это был он.

Керстен попробовал. Это действительно был тот самый рассольник! Он был изумителен.

Хозяйка дома, выросшая в Лифляндии, хорошо знала этот рецепт. Керстен ел тарелку за тарелкой. Тем не менее это совсем не помешало ему отдать должное и другим блюдам — исключительно сытный обед продолжался больше трех часов.

Незабываемые мгновения… Керстен был чрезвычайно растроган и впал в лирическое настроение. Он посмотрел на Ирмгард Нойшаффер. Она была очаровательна, свежа и весела. И вдруг он подумал: «Я женюсь на этой девушке».

Он тут же спросил ее:

— Мадемуазель, вы помолвлены?

— Нет, — ответила она. — А что?

— Тогда мы могли бы пожениться.

— Ну, вообще-то это несколько быстро, — смеясь, сказала она. — Давайте сначала попробуем писать друг другу.

Через два месяца обмена письмами они обручились. Прошло еще два месяца — и они поженились. Керстен ни разу не видел Ирмгард с того памятного обеда с рассольником до тех пор, пока не приехал в дом ее родителей, чтобы жениться на ней.

Отец Ирмгард был главным лесничим великого герцога Гессен-Дармштадтского. Он жил посреди густого романтического леса в принадлежавшем герцогу старом замке, к которому примыкала чудесная церковь, покрытая патиной времен.

Там и состоялась свадьба.

После свадьбы Керстен повез молодую жену в Тарту. Его мать умерла несколько лет назад, но отец, несмотря на свои восемьдесят семь лет, был еще крепок. Он без устали продолжал работать на своем маленьком клочке земли — весело и энергично, как будто был еще в самом расцвете лет.

Затем новобрачные поехали в Финляндию, а потом в Берлин, где Керстен представил Ирмгард своим друзьям. Путешествие закончилось в Гааге. Там Керстен устроил блестящий прием, где среди хрусталя, тяжелых подсвечников и картин старых фламандских мастеров собрались все те, кто имел вес в Голландии, — бизнес, армия и политика.

По городу пронесся слух: «Добрый доктор Керстен женился». Многие красивые женщины вздохнули с сожалением.

4

Керстен благоденствовал. Полный, всегда улыбающийся, уверенный в себе, он был влюблен в свою работу, больные любили его, Ирмгард и верный друг Элизабет Любен баловали его, он работал то в Гааге, то в Берлине, то в Риме и отдыхал в своем поместье в Хартцвальде. Там родился его первый сын, Керстен сам помог жене произвести дитя на свет.

Жизнь улыбалась Керстену. Счастье его было безоблачно.

Конечно, в том году, когда добрый доктор Керстен женился, Гитлер аннексировал Австрию. А как раз тогда, когда у доктора родился сын, — оторвал кусок от Чехословакии, переиграв Францию и Англию в Мюнхене.

Над изнасилованными странами, над порабощенной Германией на орбите вокруг светила, повелителя свастики, вращалось зловещее созвездие его подручных: Геринг-солдафон[11], Геббельс-лживый[12], Риббентроп-двуличный[13], Штрайхер-пожиратель-евреев[14].Но над всеми ними царила одна особенно яркая в своей отвратительности звезда — «верный Генрих», Гиммлер-палач.

Его имя символизировало всю низость, всю жестокость, весь ужас режима. Все население страны было буквально пропитано ненавистью, страхом и отвращением по отношению к всемогущему шефу тайной полиции, повелителю концлагерей, хозяину пыточных камер.

Его презирали и ненавидели даже в его собственной партии.

Все то, что олицетворяли собой Гитлер и Гиммлер, оскорбляло Керстена до глубины души. Он, как мог, тайно и щедро помогал жертвам нацизма, о которых ему сообщали или встречавшимся ему на пути. Ни умом, ни сердцем он не мог смириться с правлением грубой силы.

Но он любил наслаждаться жизнью и хорошей кухней и потому, закрыв глаза и уши, не желал видеть дурных предзнаменований. Он отказывался замечать ложку дегтя в бочке меда своего мирного и благополучного существования. Словно в скорлупе, он замкнулся в своем уютном мирке, состоявшем из работы, семьи, близких друзей и своего личного счастья.

Если кто и мог искренне сказать, что на протяжении долгих десяти лет был абсолютно, совершенно счастлив, — это был доктор Керстен. Он это знал. И он этого не скрывал.

Боги такое никогда не прощали.

Глава третья. Логово зверя

1

У Ростерга, рейнского калийного магната — того самого, чья щедрая благодарность позволила Керстену приобрести поместье в Хартцвальде, ближайшим коллегой был один уже пожилой, высокообразованный и очень порядочный человек. Его звали Август Дин[15]. Он был одним из самых старых пациентов Керстена и одним из самых дорогих его друзей.

В конце 1938 года Дин пришел к Керстену, который в то время был в Берлине. Керстен сразу увидел, что тот очень нервничает и ему сильно не по себе.

— У вас опять переутомление? — заботливо спросил он. — Вы пришли, чтобы полечиться?

— Речь не обо мне, — ответил Дин, отводя глаза.

— Ростерг?

— Нет, не он.

Наступило молчание.

— Вы не согласитесь посмотреть Гиммлера? — внезапно спросил Дин.

— Кого? — вскричал Керстен.

— Гиммлера… Генриха Гиммлера.

— О нет, благодарю покорно! — ответил Керстен. — До сих пор я избегал сношений с этими людьми, и с худшего из них я начинать не хочу.

Опять повисло молчание, на этот раз более долгое. Дин продолжил разговор с видимым усилием:

— Доктор, я никогда ни о чем вас не просил… Но сейчас я позволю себе настаивать. Прошу не только я, но и Ростерг. Видите ли, Гитлер и Лей[16], по-видимому, собираются национализировать калийную промышленность. Первая мишень — Ростерг. Мы с ним по собственному опыту знаем, какое влияние вы можете оказывать на людей, если избавляете их от страданий. Вы понимаете…

Август Дин замолчал, опустив голову.

Керстен молча смотрел на его седину. Он вспоминал бесконечное доверие и отеческую нежность, с которыми Дин относился к нему с самого начала его карьеры. Благодаря Дину среди клиентов Керстена оказались состоятельные люди, и Ростерг в их числе. Керстен был Дину многим обязан. Он понимал, чего стоит этот разговор пожилому, деликатному, достойному и интеллигентному человеку. «Но с другой стороны, — подумал Керстен, — зачем сближаться с Гиммлером, если я все это время для собственного душевного спокойствия запрещал себе даже думать о режиме, в котором начальник СС и гестапо был самой отвратительной фигурой?»

— Вы окажете нам огромную услугу, — вполголоса сказал Август Дин. — И, потом, ведь это ваш профессиональный долг — не все ли вам равно, кому облегчать страдания?

— Ладно, я согласен, — вздохнул Керстен.

2

Верный своей привычке во что бы то ни стало сохранять душевное спокойствие, Керстен изо всех сил постарался сразу же забыть разговор с Дином. Он так в этом преуспел, что через несколько месяцев начисто стер его из памяти.

Керстен уже давно вернулся в Гаагу, когда в начале марта 1939 года ему позвонили из Германии. Он узнал голос Ростерга.

— Сейчас же приезжайте в Германию, — коротко сказал промышленник. — Настал момент для визита, о котором вам говорил Дин.

Защитный механизм, при помощи которого Керстен забывал неприятные разговоры, оказался весьма действенным. Он искренне не понял, о чем говорит Ростерг, и взволнованно спросил:

— Дин заболел? Я ему нужен?

Несколько секунд Керстен слышал лишь треск телефонных проводов, но потом в трубке снова зазвучал голос Ростерга, но уже тише, неувереннее, осторожнее.

— Речь идет не о самом Дине… Это насчет одного знакомого.

Неожиданная осторожность Ростерга и явный страх, что его прослушивают, внезапно вернули Керстену память: имя, которое Ростерг не осмеливался произнести, — Генрих Гиммлер.

«Ну вот… — подумал Керстен. — Я ведь обещал… Настало время. А я так надеялся, что эта идея уже забыта и погребена».

Из Германии снова донесся голос Ростерга:

— Вы, конечно, понимаете… Этот знакомый — очень важный…

Произнес он это сдавленным голосом, но очень быстро.

Керстен крепко сжал в толстых пальцах телефонную трубку.

От этой робости и боязливости в голосе финансового магната, властелина и колосса мировой промышленности, от его плохо скрываемого страха Керстена бросило в дрожь. Этот испуганный голос, обычно столь величественный, дал Керстену почти осязаемое представление о царившей в Германии отвратительной атмосфере подозрительности, слежки, предательства и полицейского террора. Атмосфере, в которой честный человек не мог дышать.

«Это теперь моя проблема, — подумал Керстен. — Никто не заставлял меня тогда соглашаться».

Он глубоко и медленно вздохнул:

— Хорошо. Завтра же я приеду.

3

До войны — до тех пор, пока огонь и железо не превратили в руины столицу Третьего рейха, недалеко от Потсдамер-плац по адресу Принц-Альбрехт-штрассе, 8, высилось огромное здание, над которым развевались гирлянды знамен со свастикой.

Флаги никого не удивляли. Ими были обвешаны все общественные сооружения. Да и само здание, кроме своего размера, ничем не выделялось среди окружавших его серых и массивных домов. Однако, когда люди проходили мимо него, они старались идти быстрее, опустив голову или отводя взгляд, — ведь им было известно, что в этом непримечательном сооружении, перед которым день и ночь, как истуканы, стояли охранявшие его часовые, расположилась жуткая организация, круглосуточно калечившая и порабощавшая тела и души. Это была штаб-квартира и канцелярия всесильного начальника СС и хозяина гестапо Генриха Гиммлера.

Десятого марта 1939 года перед этим домом остановился роскошный автомобиль. Шофер в щегольской ливрее вышел, открыл заднюю дверь и отошел в сторону, уступая дорогу человеку лет сорока — пассажир был высок, полон, хорошо одет, двигался сдержанно, имел благодушное выражение лица и здоровый румянец. Он на мгновение бросил взгляд отливающих фиолетовым голубых глаз на фасад дома, потом не спеша подошел к входной двери. Солдат СС преградил ему дорогу.

— Что вам нужно? — спросил часовой.

— Я хочу видеть рейхсфюрера, — спокойно ответил розовощекий посетитель.

— Самого рейхсфюрера?

— Самого.

Если солдат и удивился, то не подал виду. Его учили сохранять хладнокровие при любых обстоятельствах.

— Напишите свое имя на этом листке бумаги, — сказал он, а затем, приняв записку, ушел внутрь здания.

Другие часовые продолжали стоять на посту. Их лица были одеревенело неподвижны и затянуты в каски, надвинутые на самые брови, но время от времени они бросали быстрые взгляды на человека, который вот так спокойно и невозмутимо потребовал личной встречи с их рейхсфюрером, самым опасным человеком в Германии.

Кем мог быть этот посетитель? У него не было ничего общего с теми, кто обычно появлялся в штаб-квартире на Принц-Альбрехт-штрассе: офицерами СС, высшими полицейскими чинами, секретными агентами, доносчиками или подозреваемыми, которых приводили на допрос под конвоем.

Посетитель не выказывал ни нетерпения, ни высокомерия, на его лице не было написано ни страха, ни раболепства, ни жестокости, ни хитрости. Это был просто обычный буржуа — сытый, спокойный, уверенный в себе. Скрестив руки на объемистом животе, он спокойно ждал. Вдруг из двери выскочил лейтенант СС.

— Хайль Гитлер! — сказал офицер, выбросив руку вперед в соответствии с нацистским ритуалом приветствия.

Розовощекий человек с отливающими фиолетовым голубыми глазами вежливо приподнял шляпу и ответил:

— Добрый день, лейтенант.

— Следуйте за мной, пожалуйста, — сказал офицер. Его тон и поведение были весьма почтительными.