Помоги проекту - поделись книгой:
Е. KLENGEL-BRANDT
К. З. Ашрафян, [Г. М. Бауэр],
чл-кор. АН СССР Г. М. Бонгард-Левин (председатель),
P. R. Вяткин, З. А. Грантовский, И. М. Дьяконов,
С. С. Цельникер, И. С. Клочков (ответственный секретарь)
И. М. Дунаевской
В. А. Якобсон
© Е. Klengel-Brandt, 1982
© Главная редакция восточной литературы
издательства, Наука», 1991
«ПОСТРОИМ СЕБЕ ГОРОД И БАШНЮ…»
Вряд ли найдется другой древний город, который бы на протяжении веков пленял фантазию людей так же сильно, как Вавилон. Это название, сохраненное для нас прежде всего Библией, стало воплощением большого многолюдного города с великолепными постройками. Упоминания Вавилона в книгах Ветхого завета в большинстве случаев связаны с военным столкновениями между вавилонянами и жителями Палестины. Печальный опыт, приобретенный последними, сообщает этим упоминаниям отрицательную направленность. Завоевание Иерусалима и разрушение Храма Соломона навсегда ассоциировались с Вавилоном и его царем Навуходоносором (Набу-кудурри-уссуром) II, предпринявшим в 597 и 587 годах до нашей эры походы в Палестину и угнавшим в вавилонский плен много жителей Иудеи.
Самым привлекательным из этих, не лишенных предвзятости библейских сказаний оказалось повествование о сооружении и разрушении Вавилонской башни, с давних времен врезавшееся с особой силой в память людей, тревожа их чувства и воображение и побуждая к созданию художественных образов.
«На всей земле был один язык и одно наречие. Двинувшись с Востока, они нашли в земле Сеннаар равнину и поселились там. И сказали друг другу: наделаем кирпичей и обожжем огнем. И стали у них кирпичи вместо камней, а земляная смола вместо извести. И сказали они: построим себе город и башню, высотою до небес; и сделаем себе имя, прежде нежели рассеемся по лицу всей земли.
И сошел Господь посмотреть город и башню, которые строили сыны человеческие. И сказал Господь: вот, один народ, и один у всех язык; и вот что начали они делать, и не отстанут они от того, что задумали делать. Сойдем же и смешаем там язык их, так чтобы один не понимал речи другого. И рассеял их Господь оттуда по всей земле; и они перестали строить город (и башню). Посему дано ему имя Вавилон; ибо там смешал Господь язык всей земли, и оттуда рассеял их Господь по всей земле»{1}.
Именно эта история сделала Вавилон символом творческой мощи и гордыни, побуждающих людей браться за решение непомерно грандиозных задач. Однако работа прерывается божественным вмешательством, наглядно показывающим всю тщетность подобных замыслов.
Вскоре после распространения христианства и его принятия в качестве государственной религии иллюстрирование Библии стало важной областью художественного творчества. Но также и в других сферах искусства передача библейских преданий оказалась в центре внимания. Красочный ветхозаветный рассказ о Вавилонской башне вызывал у художников желание передать его изобразительными средствами. Ждать при этом правдоподобия, конечно, не приходилось: исполнителям недоставало нужных сведений и представления о реальной истории. Все изображения несли на себе отпечаток художественной традиции своего времени и зависели от вкуса заказчиков и используемого материала. Личная художественная свобода исполнителя обычно могла проявляться только в деталях, что вносило в них некоторое разнообразие. Только после того как целые десятилетия исследований и археологических изысканий в странах Ближнего Востока показали, что в библейской истории о Вавилонской башне в самом деле содержится зерно исторической истины, стало кое-что известно и о ее подлинном внешнем виде. Теперь появилась возможность определить как меру фантазии, проявленную авторами изображений Вавилонской башни, так и степень отдаленности их творений от подлинных реалий. И тем не менее изображения Вавилонской башни для истории искусства небезынтересны, так как выступают в качестве важных свидетельств своего времени. Меняющийся облик Башни дает нам понятие о знаниях и представлениях, существовавших при жизни того или иного художника и касавшихся не только самого сооружения, но и окружающей его застройки, ландшафта, а также применявшейся строительной техники.
К числу наиболее ранних изображений Вавилонской башни, дошедших до нас, относится рельеф на слоновой кости из кафедрального собора города Салерно, города, обязанного своим богатством прежде всего торговле с Востоком. Рельеф относится к XI веку. Им начинается длительный период развития в искусстве самой темы постройки Вавилонской башни. Но не башня занимает на рельефе основную часть пространства, а равное ей по размеру изображение карающего бога в окружении многочисленных маленьких фигурок строителей; сама же башня имеет вид ничем не примечательной узкой постройки, занимающей во всей композиции весьма скромное место.
Многие средневековые художники использовали тему возведения столь внушительного сооружения, как Вавилонская башня, главным образом для подробного показа разных строительных приемов, само же здание небольшой двух-или трехэтажной башни как бы отступало на задний план. На иллюстрации к Библии, сделанной в 1411 году швейцарским мастером для Фридриха Тоггенбургского, башне придан облик крепости, своим пятиугольным контуром скорее напоминающей барбаканы (привратные укрепления) средневековых городских стен. Очень реалистично изображены сами строители и применяемые ими орудия труда. Чувствуется, что художник с удовольствием передавал технические детали и приемы, виденные им в родном краю.
Страны Леванта казались жителям средневековой Европы, никогда не бывавшим там, средоточием тайн и сказочных сокровищ. Вместе с\тем неудивительно, что Вавилонская башня в их глазах приобретала сходство со знакомыми им отечественными постройками. Только от крестоносцев, добравшихся в своих военных походах до Палестины, Сирии и Малой Азии, Европа впервые получила реальные сведения об этих странах и их населении. Конечно, ходило немало рассказов о поразивших пришельцев мечетях и высоких минаретах; не исключено, что были привезены и зарисовки этих сооружений. Так что облик высокой башни, обвитой винтовой лестницей, которую мы видим на рисунке из «Часослова герцога Беррийского», цитируемого примерно 1430 годом, мог быть навеян минаретами, подобными минаретам больших мечетей в Самаррс или мечети Ибн Тулуна в Каире. Помимо башни замысловатой формы с окружающей ее богато орнаментированной балюстрадой здесь важен также многофигурный общий план с обилием башен и куполов, воссоздающий почти доподлинно восточный колорит. Тщательная фиксация трудовых операций наглядно показывает приемы, бывшие в ходу при возведении построек в середине XV века. Описанное в Библии божественное вмешательство символизируют изображения ангелов, видимо спустившихся после того, как они осуществили смешение языков.
Если раньше башни изображались четырехугольными или многоугольными, то в 1526 году на гравюре на дереве Ханса Хольбейна Младшего впервые появляется круглое сооружение. У Хольбейна это еще весьма скромная постройка, но именно она положила начало монументальным круглым башням с массивными спиральными пандусами, известным по бесчисленным нидерландским картинам и гравюрам. Художников перестает привлекать передача строительных приемов; в центре внимания оказываются сама Башня и ее конструкция. Изображения колоссальных, достигающих облаков сооружений приближаются к библейским описаниям, согласно которым именно безмерность дерзания приводит к катастрофе. Живописцы, принадлежавшие к различным нидерландским семьям потомственных художников и к разным мастерским, уделили много внимания этой теме. По-видимому, она вызывала также большой интерес заказчиков и широкой публики.
Принимая за основу башню круглой формы, художники разрабатывали исполненные фантазии варианты, различавшиеся главным образом трактовкой деталей. Особое место среди произведений такого рода принадлежит картине Питера Брейгеля Старшего, датированной 1563 годом; картина эта производит сильное впечатление. Внушительная круглая башня изображена здесь в момент разрушения, так что взору открывается ее внутреннее устройство. Многочисленные сводчатые проемы дверей и окон позволяют заглянуть внутрь. Башня возвышается на фоне нидерландского пейзажа, а на заднем плане помещен город, окруженный земляным валом; видны море и порт, любовно и подробно выписанные художником.
Большая часть башен, изображенных в эту пору, имеет мощные наружные пандусы, восходящие по пологой спирали к самой вершине здания. У подножия сооружения группируются другие постройки, соответствующие вкусам эпохи, — мосты, широкие въезды, различные укрепления и купольные сооружения, а возле них — крохотные человечки, занимающиеся созидательным трудом, точно так же как это показано на многих других нидерландских картинах того же времени. И для данной тематики характерна, как мы видим, любовь к жанровым сценам. Сначала князья-заказчики и зодчие-исполнители появляются на краю картины в виде маленьких фигурок, но затем постепенно им начинают отводить в картине все более важное место. Рано проснувшееся буржуазное самосознание нидерландцев сказывается и в трактовке рассматриваемого нами библейского мотива. Созданная в 1595 году и хранящаяся ныне в Дрезденской галерее картина Мертена ван Фалькенборха также вполне выдержана в рамках этой традиции.
Не случайно и то, что по сравнению с Нидерландами интерес к подобным темам в других европейских странах был не так велик. Поэтому и попытки изобразить Вавилонскую башню оказались здесь весьма немногочисленны; что же касается иллюстрированных изданий Библии, где этот сюжет был обязательным, то в них воспроизводились гравюры на меди или дереве, повторяющие известные в то время картины.
Между тем в Европе на протяжении XVII века пробудился интерес к странам Востока, вышедший далеко за пределы библейских представлений. Ученые и художники пытались приобрести самостоятельное, не связанное с Библией понятие о погибших культурах и характерных для них сооружениях, невзирая на то что необходимые для этого данные по-прежнему отсутствовали. Правда, уже существовали отчеты путешественников, таких, как, например, врач Леонхард Раувольф или итальянец Пьетро делла Валле, которые в XVI и XVII веках побывали на Ближнем Востоке и оставили описание своих приключений, переживаний и впечатлений. Но им удалось увидеть лишь жалкие остатки некогда процветавших городов, и они не могли сообщить сколько-нибудь точных сведений о древних постройках.
И все-таки уже осуществлялись исследования, основывавшиеся на сравнительном изучении накопившихся к тому времени данных. Так, в 1679 году известный ученый Афанасий Кирхер написал труд о Вавилонской башне, в котором он опирался на сообщения античных писателей Геродота и Ктесия. Иллюстрации к его книге существенно отличаются от более ранних, так как Башня включена в городской пейзаж. Однако улицы изображенного города, похожие на шахматную доску, его плоские дома и дворцы навеяны скорее всего описаниями государств и обществ, содержавшимися в произведениях современной автору утопической литературы. Сама же Башня занимает господствующее положение вблизи реки, пересекающей город. Она сохраняет круглые очертания предшествующих ей изображений и имеет заостренную кверху веретенообразную форму, предопределенную восходящим пандусом. Такая Башня, соответствующая представлениям Афанасия Кирхера, повторялась затем на протяжении многих лет, как можно видеть на примере гравюр Иоханна Георга Шмидта (1694–1767) из Дрездена. В качестве собственного его вклада, вполне соответствующего вкусам времени, здесь может рассматриваться лишь храм, водруженный им поверх Башни в виде ее завершения; храм этот с рельефами на фронтоне и скульптурными фигурами на крыше являет собой точную аналогию греческому.
Выдающийся архитектор Иоганн Бернхардт Фишер фон Эрлах, изображая Вавилонскую башню, сделал в 1721 году еще шаг вперед и освободился от общепринятой до него круглой формы. Его реконструкция, представляющая собой восьмиэтажное здание, четырехугольное в плане, явно оказывается ближе всех предыдущих изображений к описанию Геродота и, следовательно, к современным нам научным представлениям о башнях Вавилонии. Что же касается фона, то Фишер поместил свою башню в такое же окружение, в каком привык рисовать дворцы и сады в проектах, выполнявшихся им по заказу своих современников. Тот факт, что со времени Афанасия Кирхера большинство художников при попытке изобразить Вавилонскую башню предварительно изучали источники и имеющийся архитектурный опыт, показывает их стремление рассматривать проблему не в религиозно-мифическом, а в историческом аспекте. Хотя еще по-прежнему были широко распространены разнообразные варианты изображений Башни в рамках ранее сложившегося стиля, все же постепенно начинала пробиваться новая трактовка.
Сколь излюбленным и повсеместно распространенным в XVI и XVII веках был сюжет Вавилонской башни, показывает художественное ремесло. Измененная порой до полной неузнаваемости, Башня фигурирует на гобеленах, кафельных плитках и миниатюрах. Ее форму придают даже вазам и часам, чему примером могут служить часы 1602 года, хранящиеся в дрезденском музее «Зеленый свод», бывшей сокровищнице саксонских герцогов и королей.
Несмотря на то что в XIX веке благодаря путешествиям, а затем и результатам первых раскопок в Европу стали поступать достоверные сведения о Месопотамии и ее постройках, интерес художников к Вавилонской башне заметно упал. Сохранив верность библейской тематике, они стали черпать свои сюжеты и ассоциации не из Ветхого, а преимущественно из Нового завета. Вавилонская башня на картинах этой поры не приобретает принципиально нового вида; большей частью это все та же круглая башня со спиральной лестницей и сводчатыми проемами, представление о которой сложилось еще в XVI веке. В соответствии со вкусами времени на передний план выступают драматические многофигурные сцены, для которых Башня является всего лишь кулисой, не имеющей органической связи с изображаемым сюжетом. Интересным примером может служить фреска, написанная в 1847–1848 годах Вильгельмом фон Каульбахом на стене вестибюля Нового музея в Берлине. Здесь изображен момент, когда вследствие божественного вторжения происходит смешение языков; суть происходящего подчеркнута театральными позами отдельных персонажей и целых групп, размещенных на фоне цоколя Башни (остальная ее часть не видна).
Раскопки XIX и в особенности XX века, проводившиеся во всех районах древней Месопотамии, позволили создать научно обоснованное представление о Вавилонской башне. Тем самым ее изображение перешло из области фантазии в область достоверности. Таким образом, изображение Башни и все, что с этим связано, стало входить скорее в компетенцию ученых, нежели художников. Поэтому неудивительно, что воспроизведения Башни сделались в искусстве редкостью, тем более и сама библейская тематика была оттеснена здесь на задний план и использовалась лишь изредка.
Теперь, желая изобразить Башню, следовало либо обратиться к многочисленным рисункам и эскизам в научной литературе, либо сознательно пренебречь ими и дать волю собственной фантазии. И все же Вавилонская башня не предана искусством полному забвению; к ней продолжают обращаться и поныне, хотя такое случается редко; при этом художник либо рассчитывает на признание образованного зрителя, располагающего сведениями об этом сооружении, либо решает общечеловеческие проблемы, обращаясь к легенде о Башне и к самой Башне как к символу. Например, лейпцигский художник Бернгард Хайзиг в нескольких своих картинах последних лет снова обратился к этой проблематике. Изображая Башню и рядом с нею, на переднем плане, человека, играющего на скрипке, автор как бы наводит мост между наукой и символическими представлениями, связанными с этим сооружением, олицетворяющим опасности войны и погибели, угрожающие человеку.
«ХРАМ БЕЛА РАСПОЛОЖЕН В ЦЕНТРЕ ВАВИЛОНА…»
Для художников позднего средневековья главным было проиллюстрировать и истолковать библейское слово, и это вполне соответствовало уровню знаний того времени. Ведь в ту пору в Европе очень мало знали о Ближнем Востоке и почти ничего — о его истории. Религиозные противоречия между христианством и исламом именно в это время привели к прямым столкновениям. Крестовые походы, привлекшие на Ближний Восток многочисленное европейское воинство, служили прежде всего делу расширения сфер влияния европейских властителей, ловко скрывавших это обстоятельство под маской «защиты святых мест». Но войска не достигли Месопотамии, ограничив область своего вторжения в основном районами Малой Азии, Сирии и Палестины. В конце концов военные походы не только не привели к расширению представлений о древних месопотамских поселениях, но, наоборот, вызвав недоверие и враждебность местных жителей-мусульман, усложнили доступ в обитаемые ими районы.
Таким образом, в те времена о землях Аравии, расположенных далеко от побережья Средиземного моря, в Европу поступали лишь весьма скудные сведения. Однако и они показывают, что попадавшие в Месопотамию европейские путешественники неизменно пытались отыскать там известную по Библии Вавилонскую башню. Это стремление наталкивалось на многие препятствия. Прежде всего само путешествие было чрезвычайно трудным и изнурительным. Оно могло быть совершено только верхом на лошади или на осле либо пешком; в любом случае требовались крепкое здоровье и большая выносливость. К тому же путь проходил по местам далеко не спокойным. Чтобы попасть в Двуречье, следовало пересечь либо Малую Азию, либо сирийско-арабскую пустыню, то есть области, которые контролировались кочевыми племенами и народностями. К европейцам они относились с крайним недоверием, в особенности когда те проявляли чрезмерный интерес к определенным местам. Свою роль играл и религиозный антагонизм, стоивший жизни многим «неверным», то есть чужеземцам. Так что путешествие на Восток на протяжении столетий оставалось предприятием весьма опасным. К тому же местный климат с чрезвычайно жарким летом, резкими перепадами дневной и ночной температуры, продолжительными зимними дождями был очень вреден для здоровья путешественников, не говоря о непривычном питании и отсутствии элементарных гигиенических условий.
В самой Месопотамии, помимо крупных городов, мало что могло в ту пору заинтересовать путешественника. Знаменитые города древности давно пришли в упадок, затянулись песками и стали почти неразличимы. Между тем в некоторых топонимах этой поры продолжали жить старые названия, помогавшие ученым отождествить соответствующие населенные пункты с древними поселениями. К редким примерам такого рода принадлежит Вавилон, чье имя угадывалось в наименовании городища Бабиль. Воспоминание об этом крупном и важном городе так и не стерлось окончательно из памяти людей. Однако жителям деревень, расположенных на самом городище или вблизи него, даже в голову не приходило задуматься о роли и значении города, некогда стоявшего здесь. Лишь его название, передаваясь из поколения в поколение, позволило немногим путешественникам, достигшим Месопотамии, определить место древнего Вавилона. Опираясь на знания, почерпнутые из Библии, они прежде всего устремлялись на поиски следов, которые должны были остаться от такого мощного сооружения, каким представлялась им Вавилонская башня.
Первым путешественником, оставившим нам краткое описание развалин Вавилона, был испанец Веньямин из Туделы, живший в Наварре и между 1160 и 1173 годами совершивший путешествие на Восток. Его привело сюда помимо научного любопытства данное ему поручение пересчитать еврейские общины, осевшие в Двуречье. Так как довольно крупное поселение такого рода находилось вблизи Вавилона, то он побывал и здесь и увидел вместо города развалины. Веньямин из Туделы не мог, конечно, не попытаться отыскать Вавилонскую башню и, вероятно, принял за нее один из самых больших холмов — Бирс Нимруд. Описание путешествия, составленное Беньямином из Туделы, в свое время не получило никакого отклика. На протяжении нескольких веков оно продолжало оставаться единственным свидетельством очевидца. Лишь от XVI века дошли до нас дальнейшие письменные известия о путешествиях в Месопотамию. Это были большей частью случайные посещения дипломатов и купцов, но кое-кто из них оказался весьма наблюдательным и сумел хорошо описать увиденные им страны. Особенно следует выделить немецкого врача Леонхарда Раувольфа, посетившего Восток между 1573 и 1576 годами. Он, подобно многим путешественникам, пытался найти следы, которые должны были остаться от такого крупного сооружения, как Вавилонская башня; однако на месте, традиционно отводимом Вавилону, ему ничего не удалось обнаружить.
За Вавилонскую башню путешественники принимали в дальнейшем одно из двух крупных городищ, расположенных относительно недалеко друг от друга. На самом деле они представляют собой сохранившиеся поныне остатки башни в Акаркуфе западнее Багдада и руины Борсиппы, именуемой ныне Бирс Нимрудом, юго-западнее Вавилона. Под обоими холмами действительно погребены, как правильно поняли путешественники, остатки храмовых башен. Но и в том, и в другом случае речь может идти не о самой Вавилонской башне, а лишь о постройках, похожих на нее. Тем не менее, опираясь на таких античных авторов, как Геродот, Страбон и Арриан, чьи описания не всегда оказывались надежны и часто бывали неправильно поняты, путешественники увязывали соответствующие постройки с Вавилоном, что влекло за собой значительную переоценку возможных размеров города. Исходя, в частности, из справедливого утверждения Арриана, что башня, называемая им «храмом Бела», находится в центре Вавилона, приходилось чрезвычайно сильно преувеличивать площадь последнего, чтобы каким-то образом включить в его пределы либо Акаркуф, либо Борсиппу.
Острым наблюдателем оказался итальянский дворянин Пьетро делла Валле. На Восток его привело паломничество ко Гробу Господню, и он годами путешествовал по Египту, Сирии, Месопотамии и Ирану. Свои наблюдения делла Валле опубликовал в 1650–1653 годах в Риме, весьма образно и красочно рассказав о виденном и пережитом. В 1616 году он достиг Вавилона, где увидел колоссальную четырехугольную башню, чьи углы были обращены на четыре стороны света. Строительным материалом для башни послужили — и это автор счел «самой замечательной вещью, какую когда-либо видел», — высушенные на солнце кирпичи! Однако «то тут, то там попадались, в особенности в местах, одновременно служивших опорой, и кирпичи такой же величины, но обожженные в печи»{2}. Он измерил шагами периметр башни и сравнил полученный результат с размерами Вавилонской башни, приведенными античным историком Страбоном. Как мы теперь знаем, Пьетро делла Валле принял за остатки Башни городище Бабиль на северо-востоке Вавилона. Интерес к древности побудил делла Валле подобрать в Вавилоне, а позже и в Уре несколько кирпичей с надписями и отправить их в Европу. Эти подлинные свидетельства вместе с несколькими надписями, скопированными делла Валле в Персеполе, оказались, по-видимому, самыми первыми образцами таинственной древней клинописи, попавшими в Европу. Однако в то время они не получили достаточно широкой известности, к ним отнеслись исключительно как к курьезам. Тем не менее сам Пьетро делла Валле немало размышлял над этими письменными памятниками и даже высказал предположение, что незнакомое письмо следовало читать слева направо.
И в последующие десятилетия XVII века европейские путешественники время от времени добирались до Вавилона. Кое-кто из них составлял отчеты и делился свежими наблюдениями и мнениями относительно Вавилонской башни; иные же, напротив, лишь повторяли ранее известное.
В центре дискуссии продолжали оставаться развалины Акаркуфа и Бирс Нимруда, иногда всплывали также упоминания о холме Бабиль, на самом деле представлявшем собой развалины летнего дворца Навуходоносора. Многие путешественники были миссионерами или священниками; они интересовались Башней с религиозной точки зрения и искали подтверждения сказанному о ней в Библии.
Интерес Европы к странам, расположенным на других континентах, равно как и к их истории, заметно возрос во второй половине XVII века и в особенности в XVIII веке. Развитие гуманитарных наук, практическое и научное изучение иностранных языков повлекли за собой желание узнать побольше о древних государствах. Одновременно росло и понимание того, что корни многих достижений человечества следует искать на Востоке.
Растущее внимание стал привлекать к себе Китай как страна с цветущей и богатой традициями культурой. Его изделия с этого времени начинают оказывать все более заметное и постоянно увеличивающееся влияние на европейское искусство. Египет также поражал путешественников многими замечательными произведениями своей древней культуры, по сравнению с которыми меркло впечатление от городищ Передней Азии. Между тем появление торговых компаний не только снова привело европейцев в Месопотамию, но и создало им условия для длительного пребывания там, а тем самым и для более интенсивного изучения этой страны и ее людей. Хотя ряд районов продолжал оставаться опасным, все же некоторые дороги, используемые все чаще, осваивались лучше.
И естествоиспытатели — ботаники, зоологи, географы — сделались теперь частыми гостями восточных стран. Благодаря тщательности наблюдений и точности формулировок их путевые дневники оказались полезны также и историкам. Эти материалы и поныне представляют большой интерес, так как описанные в них руины и исторические памятники еще были в то время в несколько лучшей сохранности. Впрочем, Месопотамия редко бывала непосредственной целью путешествий; ее чаще посещали проездом, поэтому новые сведения о Вавилоне появлялись довольно редко. Кроме всего прочего, существовали и другие страны, почти не знакомые, как, например, Южная Аравия, которые привлекали к себе особый интерес.
Карстен Нибур попал на Восток, приняв участие в относительно крупной экспедиции, снаряженной датским королем Фридрихом V. После того как смерть настигла всех его спутников, Нибур продолжал путешествие по разным восточным странам совсем один. В 1765 году он убедился в правильности предположения, что город Вавилон следует искать на городище вблизи городка Хилле. Эта идея подтверждалась находкой многочисленных кирпичей с надписями, обнаруженных им в Хилле повсеместно. Нибур даже попытался отождествить один из тамошних холмов с дворцом Навуходоносора, прославившимся своими висячими садами, а развалины Бирс Нимруда — с Вавилонской башней.
Гораздо больше можно узнать о Вавилоне из описаний аббата де Бошана, жившего в 1780–1790 годах в Багдаде. Он сокрушался, что жители окрестных деревень превратили развалины Вавилона в источник добычи обожженного кирпича: нередко в поисках строительного материала крестьяне прибегали к раскопкам, «причем они часто находили керамические сосуды и мраморные плитки с узорами… иногда также глиняных идолов в виде человеческих фигур или массивные цилиндры, испещренные мелким письмом… а около восьми лет назад ими даже была обнаружена погребенная под обломками статуя в человеческий рост»{3}.
Сообщения о местоположении и состоянии развалин Вавилона, описания сделанных находок и, главное, обнаружение письменных памятников вызвали растущий интерес прежде всего в Англии, куда время от времени прибывали отдельные находки, отправленные сотрудниками расположенных в Мосуле и Багдаде представительств Ост-Индской компании, крупного английского акционерного торгового общества. И в последующие годы сотрудникам этой компании предстояло сыграть важную роль в изучении Месопотамии.
На рубеже XVIII и XIX веков в центр внимания попадает наконец древний Египет. Большая научная экспедиция, сопровождавшая в 1798 году войска Наполеона в Египетском походе, организовала доставку значительных собраний древностей в Париж, откуда они позже попали в Лондон. Ученые, участвовавшие в походе, провели на месте исследования, в ходе которых были сделаны рисунки, карты и описания найденного. Публикация полученных ими результатов еще долго служила образцом для такого рода изданий. Одной из наиболее важных находок экспедиции оказался так называемый Розеттский камень с одним и тем же текстом, написанным на разных языках. Именно им в 1822 году воспользовался француз Жан Франсуа Шам-польон для дешифровки египетских иероглифов. Тем самым перед европейцами открылись новые миры, так как письменные источники наряду с впечатляющими материальными памятниками позволили оценить величие и значение древних культур.
В сравнении с важными результатами, полученными в Египте, Месопотамия сильно проигрывала. Хотя и здесь, в особенности на поприще языкознания и истории, работало много исследователей, но недоставало эффектных находок, которые бы всколыхнули общественный интерес. Удавшаяся еще в 1802 году геттингенскому учителю гимназии Георгу Фридриху Гротефенду дешифровка персидской клинописи не получила никакого отклика. Его научное сообщение на эту тему, представленное им Геттингенской академии наук, было напечатано лишь 90 лет спустя. Таким образом, это великое достижение долгое время оставалось известным только узкому кругу специалистов. В своей работе по дешифровке
Гротефенд пользовался копиями клинописных надписей, снятыми вышеупомянутым Карстеном Нибуром в Персеполе, бывшем некогда царской резиденцией Ахеменидов. Результаты Гротефенда получили подтверждение в исследованиях английского офицера Генри Роулинсона, пришедшего независимо от Гротефенда и на более обширном материале, привезенном им самим из Персии, к тем же самым результатам.
Одновременно с этими важными исследованиями, проводившимися в тиши кабинетов европейских ученых, в Месопотамии, хотя и неспешно, продолжалось ознакомление с ее древними культурами. Клавдий Джеймс Рич, резидент Ост-Индской компании в Багдаде, будучи высокоодаренным и любознательным человеком, сумел еще в юности в совершенстве овладеть турецким и арабским языками, и свое пребывание в Месопотамии он использовал, помимо всего прочего, для расширения своих познаний. В 1811 году при посещении Вавилона Рич собрал точные сведения о размерах и местоположении отдельных руин. Стремление все увидеть и оценить самому привело его в Бирс Нимруд. «Сначала утро грозило бурей и проливным дождем. Когда же мы приблизились к цели нашего путешествия, мрачные тучи рассеялись и обнажили Бирс, величественно взиравший на долину. Он представлял собой круглый холм, увенчанный башней, с продольными хребтами у своего основания. Так как в начале нашей поездки верхом он был полностью скрыт от наших взоров, мы не смогли подготовиться к ожидавшему нас зрелищу и тем самым смягчить остроту восприятия, — такую или похожую жалобу часто можно слышать и от посетителей пирамид. Но вот мы оказались на нужном расстоянии, и перед нами внезапно возник холм, вырвавшийся из мрачного кипения черных туч и еще облаченный в ту легкую дымку, чье мерцание особенно усиливало его величие и мощь, тогда как отдельные ослепительные полосы света разрывали пустынную даль, создавая впечатление необъятности пространства и печальной уединенности пустынного ландшафта, посреди которого возвышаются эти рождающие почтительный трепет руины»{4}.
Ричу удалось не только сделать обмеры и снимки остатков отдельных вавилонских построек, но и раскопать несколько объектов, а также привезти в Англию одну из строительных надписей вавилонского царя Навуходоносора, имевшую форму цилиндра. Позже Рич стал интересоваться по преимуществу Северной Месопотамией, и своими наблюдениями, касающимися развалин Ниневии и Нимруда, он сделал заметный вклад в изучение этих важных древних столиц.
И в последующие годы многие путешественники посещали развалины Вавилона. В 1816 году здесь побывал англичанин Джон С. Бэкингем, а в 1818-м — известный художник и писатель Роберт Кер Портер. Вклад последнего в популяризацию древней вавилонской культуры особенно велик, так как его эскизы и описания, изданные в виде нарядных книг, получили доступ в дома знати и влиятельных кругов Англии. Кер Портер посетил кроме Акаркуфа и Бирс Нимруд. По его мнению, там можно было выявить три строительных периода. У Кера Портера не было также недостатка в приключениях. Например, на Бирс Нимруде он созерцал «трех величественных львов, гордо расхаживавших по вершине холма»{5}. Однако появление группы всадников-бедуинов заставило самого Портера спешно покинуть свой наблюдательный пункт. Оба путешественника, Бэкингем и Портер, оставили подробные описания развалин Вавилона и других городов.
Изучение Месопотамии в это и последующие десятилетия не привело к большим успехам. Хотя уровень знаний заметно повысился, потому что все большее число путешественников пересекало страну — кто верхом, кто пешком, кто по воде на лодках, — однако разведывательные раскопки велись лишь от случая к случаю и были весьма кратковременными. Большинство путешественников по Месопотамии добирались до Вавилона, посещали также Бирс Нимруд и Акаркуф и считали нужным высказать свои суждения относительно Вавилонской башни. Следует сказать, что эти мнения различались лишь в деталях.
Стремление побывать в Месопотамии не всегда определялось чистым интересом к природе и фауне страны или к ее истории и древней культуре; здесь чаще преобладали едва прикрытые экономические и политические притязания. Чтобы лучше разобраться в этом вопросе, следует остановиться на истории Двуречья и на политической ситуации, сложившейся в странах Ближнего Востока в прошлом веке.
Уже в начале XIII века судьба доселе самостоятельных арабских государств Сирии и Месопотамии стала принимать роковой оборот, в связи с тем что монгольсчкие орды, вырвавшись из внутриазиатских степей, перешли к завоеванию Переднего Востока. Их походы сопровождались опустошением плодоносных районов, разрушением цветущих городов, истреблением и обращением в рабство местного населения. В 1258 году был завоеван Багдад, и начался упадок этой некогда столь богатой области с высокоразвитой культурой; оросительные системы были разрушены, разоренное население не смогло оказать сколько-нибудь успешного сопротивления. А в начале XV века походы монгольского хана Тимура принесли с собой новые войны и разрушения.
Когда в XVI веке началось расширение Османской державы в Малой Азии, ослабленные арабские государства не смогли оказать эффективного сопротивления, и вскоре весь Ближний Восток, включая Египет, вошел в огромную турецкую империю. Политика османских султанов была прежде всего направлена на укрепление центральной власти в этом необъятном крае, на усиление эксплуатации подвластных народов и на подавление малейшего сопротивления с их стороны. Это достигалось путем сохранения и укрепления уже существовавших общественных отношений. Султаны привлекли к себе на службу местную феодальную аристократию, что привело к дальнейшему ухудшению положения крестьян и ремесленников. К тому же турецкие губернаторы провинций грабили подвластные им области в собственных интересах, так что обнищание значительных частей населения постоянно росло. В ходе многочисленных, большей частью бесплодных восстаний отдельные племена и области на протяжении веков неоднократно пытались вернуть себе независимость. Однако им удалось достигнуть некоторых успехов только в конце XVIII века вследствие постепенного общего ослабления Османской империи.
Русско-турецкая война 1768–1774 годов повлекла за собой решающее ослабление власти Османского государства, так как оно утратило монопольное влияние на Черном море. А начиная с упомянутого выше похода Наполеона I в Египет, конфронтация великих держав — Англии и Франции — начала распространяться и на Ближний Восток. При этом обе стороны пытались склонить арабское население на свою сторону. Борьба великих держав не исчерпывалась военными столкновениями, она стала во все большей мере распространяться на хозяйственную сферу. Великобритания основала отделения своей Ост-Индской компании в Двуречье. Одним из ее первых резидентов стал уже упоминавшийся выше Клавдий Джеймс Рич. При поддержке англичан османскому султану удалось справиться с попытками тогдашнего наместника Дауда-паши добиться независимости. В 1830 году ему пришлось подчиниться. Тем самым Ирак оказался еще крепче прикован к своим турецким властителям. Росла смертность среди населения из-за голода и эпидемий.
Богатые сырьевые источники страны и ее благоприятное стратегическое положение постоянно возбуждали стремление завладеть ею. Великие державы, и в первую очередь Франция и Великобритания, предоставлением колоссальных займов довели Османскую империю в 1881 году до банкротства и, поставив ее тем самым в полную зависимость, сумели обеспечить себе все увеличивающиеся привилегии на Ближнем Востоке. Закрепление сферы интересов происходило в острой конкурентной борьбе. Великобритании удалось завоевать ведущие позиции в Месопотамии, Палестине и на побережье Красного моря и Персидского залива.
Первые подлинные раскопки в Двуречье, несмотря на английское политическое преобладание в Месопотамии, были начаты французами. Инициатором и руководителем этих раскопок стал Поль Эмиль Ботта, формально занимавший дипломатический пост во французском консульстве в Мосуле. Он был прекрасно подготовлен для осуществления поставленной им перед собой задачи: хорошо знал разные страны Востока, так как подолгу бывал в них, к тому же владел арабским языком и был знаком с местными нравами. Несмотря на многовековой интерес к Вавилону, районом первых раскопок стали не его руины, а развалины древней Ниневии, которые находились в непосредственной близости от Мосула, где жил Ботта. Свои раскопки он начал в 1842 году, но счел их результаты неудовлетворительными, поскольку «ничто не было найдено в целом виде, так чтобы хоть в какой-то мере вознаградить за затраченный труд и понесенные расходы». Жители Мосула и близлежащих деревень, следившие за работой Ботта хотя и без понимания, но с любопытством и сочувствием, в конце концов посоветовали ему предпринять последнюю попытку на городище Хорсабад, в шестнадцати километрах от Ниневии. Здесь в первые же дни посчастливилось: удалось сделать совершенно замечательные находки — большие алебастровые плиты с рельефными изображениями. Позже выяснилось, что на этом месте некогда находились развалины дворца ассирийского царя Саргона. Ботта распорядился выкопать несколько плит с рельефами и отправить их во Францию. Остальные он и художник Фланден срисовали. Когда рельефы в 1846 году прибыли наконец в Париж, они вызвали там очень большой интерес, так как никто не подозревал о существовании столь впечатляющих свидетельств древней месопотамской культуры.
Поделиться книгой: