Из века в век

— Тетяна! Прогощуй малого мэдом. Я зараз.

Каким только медом не угощала меня тетка Татьяна и ее не то односельчане, не то родичи. У меня уже все слиплось внутри от этого угощения, а Стояна и деда Хомы все еще не было.

Наконец, они объявились. Веселые. Нос у деда стал еще больше и покраснел. В руках Стояна была наша необъятная кошелка, откуда торчали горлышки каких-то бутылей, закупоренных кукурузными початками. Они расцеловались.

— Петко прыйиде до Риздва, йому и виддасы гроши. Прохвесору перекажэш прывит и запрошэння до Водяной. З Юрком. И з тобою, звисно. И скажи: медовуха справжня, на бджолыний заквасци. А я, разумиеш, зрадив, що Юрко — то твий хлопець, не впизнав малого. До рэчи, Петко вже на онукив чэкас, а ты…

Тетяно, сходи до дивчат, нехай збэруть йому до борщу, и сальце визьмы у Мыколы, та з проростю, як Стоян любить.

Мы вернулись к ужину, нагруженные, как верблюды.

Отец открыл дверь, не сказал ни слова и ушел в кабинет дяди Мити.

Записка по-прежнему лежала на кухонном столе. Я прочитал: “Колдерари ушли на промысел”.

— Ну вот, сказал я. — Доигрались в цыган. Теперь “будет нам и белка, будет и свисток”.

— Помолчи! — неожиданно резко сказал Стоян и пошел за отцом.

Я тоже вышел из кухни, плотно прикрыв за собой дверь, как будто там, в сумке, находились не продукты, а бомба замедленного действия.

— Неужели ты допускаешь, что таким дурацким розыгрышем задержишь меня здесь хотя бы на один лишний день! — донеслось из кабинета.

Я прошмыгнул на балкон и уютно устроился в кресле, где, судя по всему, отец старательно изучал “Советы молодым хозяйкам” госпожи Молоховец.

И надо же, отец и Стоян вдруг решили в качестве исповедальни использовать спальню. Кто-то, вероятно Стоян, рухнул на кровать возле самого окна, в полуметре от меня!

— Когда ты отказался ехать с нами, ты уже знал? — услыхал я.

— Не все. Мишке сообщили, что там ЧП. Но я сразу почувствовал — с Асей!

— И ты ничего мне не сказал?!

— Я бы и сейчас не грузил тебя всем этим. Просто ты меня достал! Что не скажешь — у тебя на все одна реплика: “В Москву! В Москву”. Прямо “Три сестры” Виктюка!

— Стоян, как ты говоришь!!!

— Боже мой, я еще должен следовать правилам изящной словесности! Юрки-то — нет! И потом ты что, думаешь, он в школе изъясняется языком Державина?

— Оставь, сейчас мы не это обсуждаем, и все же пощади мои уши. Кроме

того, пьеса все-таки не Виктюка.

Молчание.

— Не сердись, Стойко, рассказывай.

— Он уговорил ее оставить группу и идти через пороги вдвоем. Спасатели нашли их через два дня. У этого идиота была сломана пара ребер и морда побита о камни.

А у Аси…

Ты знаешь, где мы с Мишкой ее перехватили? В местной больничке. Готовили к ампутации обеих ног. Мы договорились с военными… Завидов бился в истерике и настаивал, чтобы делали операцию на месте.

— Почему?

— Он боялся, мы ее не довезем.

— А ты?

— Я об этом не думал.

— А если бы не довезли?

— Его бы судили… вместе с нами. А живая Ася, даже без ног, взяла бы вину на себя. Но, вообще, лучше всех держалась Аська!

У нее хватило сил сказать: “Мальчики — к Бурденко”, и только после этого она отключилась.

По улице то и дело проезжали машины, скапливаясь у светофора на углу. Оттого я слышал не все. Но и того, что услышал, было достаточно, что бы любой из них свернул мне шею за непотребное любопытство. И разбираться не станут, как я очутился у них под окнами.

— Знаешь, о чем она попросила, когда пришла в себя и поняла, что ноги при ней? “Морикразу” достать.

— Что это?

— Новый препарат, чтобы на морде у него не остались рубцы.

— Она будет ходить?

— Будет. Годик на костылях, а потом с палочкой, потом без палочки.

Они замолчали. Только кровать под Стояном заскрипела.

— Послушай, Стойко, может это покажется тебе банальным… если не можешь изменить обстоятельства, измени свое отношение к ним.

— Как можно изменить отношение к тому, что ты… теряешь человека?!

— Ася жива и будет ходить! Безразлично с кем и где! Ася бу-дет!

Если бы мне сказали сейчас, что Машка есть… Где-то там, не со мной, но

жива… Понимаешь? Хотя мне ее никто не заменит!

– “Пой, ласточка, пой!” Попробовал бы я в свое время предложить тебе

“изменить отношение!”

— Хорошо, что удержался! Но я-то не двадцатилетний моралист! Ты

знаешь, сколько за этим стоит… (отец не успел закончить).

— …женщин — Инга, Лера, Рэна! Просто монах!

— Что?!! (послышался ” плюх”, будто кто-то свалился с кровати на пол).

Тут я четко осознал, что с балкона нужно исчезать. Если бы я был кошкой, то, не раздумывая, спрыгнул бы с пятого этажа на все четыре лапки. Но представив после этих жутких разговоров об ампутации, что реально случится с моими хилыми конечностями после приземления, я просто стал на четвереньки, выбрался на кухню и уже на двух ногах спустился во двор, предусмотрительно захватив с собой ключ.

Стемнело, когда оба нашли меня на качелях. Отец тормознул меня в верхней точке и медленно спустил в руки Стояну, который не устоял на ногах и опрокинулся в детскую песочницу.

После того как мы с отцом вытащили его, он долго отряхивался от песка, загаженного дворовыми собаками и кошками. Отец пытался помочь. Когда с этим было покончено, мы отправились домой.

Впереди шел я с ключом наготове (свои ключи они, разумеется, не взяли).

За мной брели, спотыкаясь обо все неровности дороги, отец и Стоян и дружно ругали меня всякими нехорошими словами. И пахло от них как от деда Хомы — чем-то хмельным и медовым.

И я шел и думал, что надо бы с утра пораньше сбегать за квасом. Вот только знать бы, куда Стоян сунул деньги.

Все!

Стихи Ольги Стрижковой.

"Бунт на корабле"

— Ты что Левке собираешься подарить? — спросил Боб.

— Не знаю.

— Давай на мяч скинемся?

— Это по сколько выходит?

— Если Митроху уговорим — будет по тридцатнику…

— Ладно. Покупать вместе пойдем?

— Ну, да! Дождешься тебя с твоими сольфеджиями. Сам куплю.

На том и решили.

Разговор был недели за две до Левкиного дня рождения. Я сразу же у отца взял деньги и обрадовался тому, что он не стал мне десятки отсчитывать, а дал одну бумажку в пятьдесят рублей. Значит можно будет и без Митрохи обойтись.

В этом году Левка решил пригласить к себе чуть ли не половину класса и даже знакомых по даче девчонок.

— А что, — объяснил Левка, — батя сказал "гуляй на родительскую деньгу, пока молодой, пока паспорт не получил, а на следующий год курьером тебя пристрою, и на свои тусовки сам будешь зарабатывать".

— Между прочим, первыми мы с Митрохой паспорта получим, а ты еще в "детках" целую четверть проходишь, — отреагировал на его заявление Борька.

— Дались вам эти паспорта, — сказал я. — Этих заработков курьерских хватит разве что на пару заходов в Му-Му, а других выгод я, например, не вижу.

— Не видишь, потому что получишь его последним. А я так жду не дождусь, потому что с паспортом меня уже не повезут как багаж по доверенности. Будьте добры, вначале спросить меня, хочу ли я ехать, и без этого документа шиш ты билет на меня купишь, — распалился Боб.

В прошлом году он со старшей сестрой ездил к тетке, и родители оформляли Катерине доверенность, чтобы она имела право брать с собой в поездку брата. Борьку тогда это здорово задело. Он даже ехать не хотел, хотя тетка его в Пскове живет и пообещала свозить их в Михайловское. Тогда ведь двухсотлетний юбилей Пушкина отмечали. А теткин друг по студенческим годам в Питере теперь был директором музея в Тригорском. Он сам показал им и усадьбу, и Святогорский монастырь, и парк. И книгу свою подарил — "Золотая точка России". Жаль только, что когда наша русичка взяла Борьку в заложники и хотела заставить его во всех седьмых подробно рассказывать о празднике в Пушгорах, Катерина принесла эту книгу в жертву школе. Зато Боб был спасен.

День рождения приходился на понедельник, а в воскресенье отец посмотрел на меня как-то особенно пристально и заявил:

— Завтра пострижешься. Совсем на девчонку стал похож. И, пожалуйста, безо всяких крысиных хвостиков сзади. Коротко.

— Не буду я коротко! Я же не первоклассник!

— Пострижешься, как я сказал, — резко оборвал отец разговор и отправился к себе в кабинет. Тут-то я и вспомнил наш вчерашний базар о паспортах, и признался самому себе, что Борька, возможно, был прав. Если бы у меня в кармане был такой документ, папа не позволил бы себе обращаться со мной как с десятилетним пацаном!

О дне рождения Левки я злонамеренно отцу не напомнил. Если он забудет — его проблема. У него же профессорская память! В понедельник после уроков я забросил рюкзак к Борьке в соседний подъезд, оттуда и отправился на день рождения, минуя парикмахерскую.

У меня были длинные волосы, Левкины дачные знакомые оказались классными девчонками, к тому же его родители деликатно оставили нас одних. Всем заправляли его сестра со своим бой-фрэндом из экономического колледжа. Пили шампанское, диски были что надо, студент обучал всех танцевать хастл, но мне было как-то не по себе.

Часов около одиннадцати я пришел домой. Отец (невиданный случай!) сидел перед телевизором. Я сказал "добрый вечер" и хотел проскользнуть в свою комнату, но он спросил меня железным голосом:

— Где… ты… был?

Пришлось задержаться на пороге.

— Ты же знаешь — у Левки на дне рождения, — ответил я, как мне показалось спокойно и невозмутимо, но войти внутрь Логова и закрыть дверь не решился. Пауза затягивалась.

— Хорошо, иди спать, поговорим завтра, — наконец сказал папа, и я нырнул в свое убежище.

На следующий день после уроков я отправился в парикмахерскую и постригся наголо. Таким и заявился в музыкалку. Когда из класса вышла Карина — местный вундеркинд шести лет, которая занималась передо мной — она артистично всплеснула своими талантливыми ручками:

— Юра, тебя в Чечню посылают?

— Вай, Кариночка, типун тебе на язык, родная! — всполошилась ее бабушка Ануш Вазгеновна. — Мальчик не Самсон, чтобы ему волосы свои беречь!

Вечером перед ужином, увидав мою шарообразную голову с оттопыренными ушами, отец ничего не сказал и только высоко поднял брови. Но после чая не выдержал:

— Ну, и как называется эта …это? — и жест такой сделал в направлении моей головы.

Мне бы просто сказать — "никак не называется", потому что это была бы чистая правда. Ведь я постригся наголо именно для того, чтобы уничтожить всякое подобие прически. Нет прически — нет проблем!

Но, неожиданно для себя, я на полном автомате произнес — "зачистка". Это было то слово, которое я услышал от нашего школьного охранника по прозвищу "Дембель", с которым столкнулся на пороге парикмахерской. Он тогда сказал: "Что, пацан, "зачистку" сделал, «операция антивошь"?

Я ему не ответил, только плечами пожал, потому что "зачисткой" в школе называют резинку для стирания.

Отец помолчал немного, потом встал и склонился надо мной. В левой руке на отлете он держал чашку с чаем, а правой прижал мою голову к себе и шепнул на ухо:

— Горя ты еще не знал, мой мальчик…

И ушел.

С чего я так подставился — сам не пойму. Ясно, что у отца вылетевшее воробьем словечко не с резинкой ассоциацию вызвало. В последнее время водится за мной такая дебильность: хочу сказать одно, а говорю… В общем, язык мой — враг мой.

А что касается "зачисток", "зеленки" и заложников, то мы с ребятами живем как бы отдельно от всего этого, хотя об армии базарим довольно часто. В основном, как от нее откосить. Особенно от службы в Чечне, потому что цену генеральским разговорам о контрактниках и добровольцах все знают. Считается, что лучше всего дать взятку врачу и получить справку о том, что ты псих.