Львиное сердце. Под стенами Акры

Ее это ничуть не смутило.

— Как смеешь ты обращаться с этой милой девочкой, словно с одной их лагерных шлюх? — прошипела она, даже в ярости не забывая, что ее слова предназначены исключительно для его ушей.

Король от подобного натиска опешил. Но ярость напомнила о себе.

— Не понимаю, о чем ты, Джоанна, — процедил он. — Да и временем не располагаю.

— Я твоего времени не требую, Ричард. Но вот жене своей ты уделять его обязан. Она тебя по нескольку дней кряду не видит! Отдаешь ли ты себе отчет, чего ей стоило приехать сюда? А потом ты отсылаешь ее прочь, словно...

— Пожелай я сегодня быть с женщиной, мне достаточно будет щелкнуть пальцами. Но у меня есть дела поважнее.

— О да, мужчины всегда так говорят! Ваши «дела» куда весомее любых женских забот. Я знаю, что хочешь ты мне сказать: что в разгар войны у тебя нет возможности уделять внимание жене. Но с какой стати она-то оказалась в этом разгаре? Потому что ты ее сюда привез!

Ричард не привык, чтобы его призывали к ответу, и по самой меньшей мере был этим не слишком доволен.

— Учитывая обстоятельства, у меня не было выбора!

— Еще как был! Мы отплыли из Мессины в среду Страстной седмицы. Скажешь, ты не мог подождать еще четыре дня? Тогда ты женился бы на Беренгарии на Пасху, а затем отослал ее в свои домены под надежной охраной, как поступил с мамой. Вместо этого ты предпочел взять девушку с собой. Тому есть только два объяснения: либо ты потерял голову от любви и не желал расставаться с невестой, либо горел желанием, чтобы она как можно скорее понесла. Можно смело предположить, что головы ты не терял. Остается стремление без промедления обзавестись наследником. Это вполне разумно, потому как послужной список Джонни не внушает особой уверенности. Но Беренгария не в силах забеременеть без твоего участия, Ричард.

— Отношения между женой и мной тебя не касаются, Джоанна.

— Очень даже касаются! Именно ты попросил меня сопровождать ее, помнишь? Я исполнила твою просьбу и сошлась с девчонкой довольно близко за минувшие недели. Она выказала присутствие духа перед лицом настоящих опасностей и серьезных трудностей, и ни разу не пожаловалась. Даже теперь, я более чем уверена, Беренгария винит саму себя за твое дурное обхождение.

— Довольно. — Хотя голоса Ричард не повышал, слова сочились гневом. — Я выслушал тебя, но не имею больше времени на подобную чепуху. Прекрати вмешиваться, Джоанна, это понятно?

Они сердито смотрели друг на друга, потом женщина присела в насмешливом поклоне.

— Да, милорд король, я поняла. Позволишь мне удалиться?

Он раздраженно кивнул, словно отмахнулся, подумалось ей, словно от назойливой мухи. Вскинув подбородок, Джоанна вышла из шатра, не обернувшись.

Фрейлины ушли, но часть придворных рыцарей ждала, чтобы сопроводить госпожу в се собственный шатер. Морган тоже увязался следом, но, заметив выражение ее лица, не делал попыток заговорить, и они шли молча.

Джоанна злилась. Все это так нечестно. Ну почему, когда дело касается плотских вопросов, у мужчин так много власти, а у женщин так мало? Вопреки всем церковным проповедям о супружеском долге, для жены это шутка, не право, в чем Беренгарии пришлось убедиться сегодня. Каждый следующий месяц люди будут измерять глазами объем ее талии, и вскоре по миру разлетится слово, которого каждая королева страшится сильнее всего: «неплодная». Джоанна знала, как омрачало это обвинение жизнь матери с французским королем, хотя Алиенора и указывала на то, что нельзя взрастить урожай, не бросив в почву семени. Известно было ей и про то, что многие сицилийские подданные корят ее за неспособность дать Вильгельму другого сына и наследника. Она пыталась понять подчас, как следовало ей поступить: подослать наемников, чтобы те похитили Вильгельма на пути в его гарем? Беренгария хотя бы избавлена от этого унижения. Ей изменяют с войной, а не с соблазнительными сарацинскими рабынями.

Джоанна остановилась так резко, что Морган врезался в нее и едва не сбил с ног. Рыцарь рассыпался в извинениях, но кузина не слушала его. Боже правый! Это ведь мысли о Вильгельме, не о Ричарде? Да, брат был груб с Беренгарией, причинил ей боль, желая того или нет. Но оправдывает ли его резкость такую ярость? Задавая себе этот вопрос, она уже знала ответ: она перестаралась, ее гнев подпитывался воспоминаниями о пережитом в юные годы унижении. Возмущенная и растерянная, она загнала их так глубоко, что они вырвались на свободу только после смерти Вильгельма.

Моргана ее неподвижность и отстраненный, устремленный в себя взгляд напугали. Ему хватило ума промолчать и подождать развития событий. Его примеру последовали и иные рыцари. Джоанна напрочь забыла о присутствии посторонних. Резко развернувшись, королева направилась к шатру брата и очень обрадовалась, застав его еще одного, хотя и удивилась, почему Ричард не вернул приближенных после ее ухода. Король лежал, откинувшись на подушках, закрыв глаза, и впервые она заметила, насколько изможденным он выглядит. Это еще сильнее подстегнуло ощущение вины. При всех его заботах, ему не хватало только сражаться с призраками из ее прошлого.

— Ричард! — воскликнула она.

Веки его поднялись, а губы сложились в твердую узкую линию. Прежде, чем он успел выставить ее, королева заговорила:

— Я пришла с миром. Я по-прежнему считаю, что ты неправ, но моя вина еще больше. Я на самом деле вмешиваюсь, как ты и сказал, и очень раскаиваюсь.

Джоанна наполовину ожидала, что брат снова выбранит ее, ведь она дала ему серьезный повод для обиды. Или разыграет недоумение, заявив, что эта покладистая, скромная особа не может быть его своенравной, острой на язык сестрой. К ее отчаянию Ричард только кивнул, принимая извинения, и равнодушно пожал плечами. Ей не хотелось исповедоваться перед ним, рассказывать про сарацинских рабынь Вильгельма. Но если без этого не обойтись, то делать нечего. Джоанна села рядом.

— Ричард, мне искренне жаль. Ты гневаешься на меня?

— Нет, — промолвил он наконец. — В конце концов, ты ведь дочь своей матери.

Уловив тень улыбки, она улыбнулась в ответ.

— Я согласна позаискивать немного, если это тебя развлечет, — предложила молодая королева и чмокнула брата в щеку. И тут же отпрянула: — Ричард, ты весь пылаешь!

Не обращая внимания на его попытку отстраниться, Джоанна положила ему ладонь на лоб. Кожа была горячей и сухой, а в глазах с такого близкого расстояния был заметен лихорадочный блеск.

— Как давно ты болен? Жажда мучает? Есть можешь?

— Аппетита нет уже несколько дней, — признался король. — Да и спал скверно. Но это всего лишь лихорадка, ей тут болеют то и дело.

Но Джоанна уже вскочила. Ричард попытался ухватить ее за лодыжку, но промахнулся и нахмурился.

— Мне не нужен лекарь!

— Неправда! — воскликнула она. — Нужен!

Откинув полог шатра, она обратилась к кому-то, кого он не видел, веля привести главного лекаря, мастера Ральфа Безаса. Король с досадой откинулся на подушки, понимая, что его теперь ждет: простукивания, ощупывания, кровопускания; рой докторов, жена, сестра, друзья — все будут виться вокруг день и ночь, путаясь под ногами и вздрагивая всякий раз, вздумай ему просто чихнуть.

— Черт побери, женщина... — Ричард не договорил, потому как Джоанна обернулась, и на лице ее читался страх.

— Не стоит так переживать, — продолжил он уже более мягко. — Господь не привел бы меня под Акру лишь затем, чтобы я умер тут от лихорадки.

Сестра поспешно согласилась, сказав, что он, скорее всего, прав и что лихорадка тут — обычное дело. «Но это ведь Утремер, — подумалось ей. — Утремер, где лихорадка часто оказывается смертельной и люди умирают с пугающей легкостью, даже короли».

ГЛАВА III. Осада Акры

Июнь 1191 г.

Французский король прятался от солнца под серклейей — конструкцией для защиты арбалетчиков, стреляющих по защитникам стен. До прибытия под Акру Филипп никогда не держал арбалета в руках, ведь благородным людям пользоваться им не подобало. К своему удивлению, он убедился, что в Утремере все иначе, и поскольку овладеть этим оружием было сравнительно несложно, стал брать уроки у Жака д’Авена, фламандского лорда, снискавшего за время осады немалую славу. Едва сарацин перегнулся через парапет, чтобы выкрикнуть оскорбление, Филипп и Гийом де Барре одновременно вскинули арбалеты и спустили тетивы. Воин скрылся из глаз.

— Твое попадание, сир, — с улыбкой заявил Гийом.

— Насколько мы можем судить, он просто нырнул, — заметил Филипп с редким для него проблеском юмора.

Он пребывал в прекрасном расположении духа с того самого момента, как узнал о приковавшей Ричарда к постели лихорадке. А этим утром из-под его седла извлекли еще один шип: Конрад Монферратский, в гневе после яростной размолвки с братом Ги де Лузиньяна Жоффруа, вернулся в Тир.

— Твой выстрел следующий, Матье, — великодушно разрешил король, посмотрев на Матье де Монморанси.

Жак показал юноше, как надо, и ободрительно кивнул, когда тот с волнением принял оружие и начал при помощи ворота натягивать тетиву. Зацепив ее за крюк, Матье наложил болт. Но нажав на спуск, он дернул рукой, и стрела бесцельно воспарила в небо. Герцог Бургундский и граф де Дре подняли повесившего нос парнишку на смех: воевать, мол, следует с сарацинами, а не с пролетающими мимо птицами. Матье несколько повеселел, когда Жак похлопал его по плечу и сказал, что нужно всего лишь еще немного потренироваться.

Филипп на эту сценку внимания не обратил, зато при виде приближающегося графа Сен-Поля нахмурился. У него не было оснований не доверять этому человеку лично, но его родня по линии жены вызывала подозрения, потому как графиня приходилась сестрой Бодуэну из Эно. В последние дни французский монарх больше беспокоился насчет Бодуэна, чем Саладина, потому как он заперт тут, в Утремере, и если Бодуэн заявит претензии на Артуа, то отстаивать его, Филиппа, права будет по возвращении совсем непросто.

Сен-Поля сопровождали Обре Клеман, маршал Филиппа и Леопольд фон Бабенберг, герцог Австрийский. Хотя в серклейе было тесно, Леопольд опустился перед королем на колено, потому как был одержим соблюдением приличий и протокола. В канун рождества Иоанна Предтечи случилось трехчасовое солнечное затмение, и Леопольд спрашивал теперь Филиппа, добрый то знак или дурной. Филипп не знал и знать не хотел, но был рад, что герцог не поднял тему о болезни Ричарда, о которой судачил весь лагерь. Он аккуратно ушел от ответа, спросив мнение самого Леопольда. Австриец охотно пустился в рассуждения про астрономию и божественные знамения. Слушая вполуха, Филипп не отрывал глаз от стен — вдруг какой-нибудь сарацинский воин подставится под стрелу?

— Монсеньор! — раздался зычный глас кузена короля, епископа Бове.

Прелат шел к ним шагом столь стремительным, что они поняли — новости он несет важные. Но по широкой улыбке Филипп не сомневался, что обрадуется им. Нырнув под серклейю, Бове присел на корточки рядом с королем.

— Не слыхал? Лекари Ричарда утверждают, что его лихорадка — это арнальдия!

У большинства присутствующих вырвался возглас отчаяния. Жак д’Авен, граф Сен-Поль, герцог Австрийский, Обре Клеман и Матье подскочили и поспешили в лагерь, разузнать подробности, оставив государя наедине с Бове, его братом графом де Дре, Гуго Бургундским и Гийомом де Барре. Сняв с пояса флягу с вином, Бове отхлебнул и поморщился, потому как влага была горячей, как с огня.

— Полагаю, будет слишком смело надеяться, что знакомство Ричарда с госпожой Арнальдией окажется смертельным, — протянул он.

Его брат и Гуго рассмеялись, Филипп позволил себе легкую улыбку, но тут заметил выражение ужаса на лице Гийома де Барре. Король разрывался между недоумением и досадой: уж кому иному, но Гийому-то с чего переживать за Ричарда? Позже, по пути в шатер, король предложил рыцарю пойти рядом и стал доискиваться ответа на эту маленькую загадку.

— Ты, похоже, не одобрил шутку епископа Бове. Мне казалось, что, после того как обошелся с тобой Ричард в Мессине, ты будешь последним, кто встанет на его защиту.

Вопрос явно удивил Гийома.

— Смерть английского короля сильно огорчит меня, монсеньор, потому как я вижу в нем главную нашу надежду победить Саладина, — ответил де Барре. — Освобождение Святой земли важнее любых раздоров между Ричардом и мной.

— Что ж, ты более великодушен, чем был бы Ричард, поменяйся вы с ним местами, — заметил Филипп после некоторого молчания.

Король искренне симпатизировал Гийому де Барре, но не мог понять его готовности простить такое несправедливое и прилюдное унижение. Прикрыв ладонью глаза от яркого полуденного солнца, Филипп посмотрел на небо. Небо было ослепительно белое, без намека на облачко, потому как стоял сезон засухи, и дождей не ожидалось еще несколько месяцев. В эту минуту, стоя посреди бурлящего осадного лагеря, он наконец признался сам себе, что собственное королевство значит для него неизмеримо больше, чем Святая земля. Да и как иначе? Утремер вправе рассчитывать на защиту со стороны Всевышнего, тогда как Франция может полагаться только на Филиппа Капета — короля, уехавшего в такую даль и имеющего в качестве наследника болезненного, малолетнего сына. Осознание факта принесло облегчение. Но разделить радость было не с кем, так как Филипп знал — никто его не поймет, даже резкий кузен Бове. Единственный, кто мог оценить этот поступок, гнил в усыпальнице аббатства Фонтевро.

На пути к шатру Ричарда Генриха то и дело останавливали воины, которых волновало самочувствие государя. На все расспросы граф отвечал так, будто болезнь Ричарда не стоит тревог. Он не удивился, застав у входа толпу из солдат и рыцарей. Прежде чем откинуть полог, он поздоровался с братьями де Пре, Гийомом и Пьером, и в ответ на неизбежный вопрос уверенно, насколько мог, улыбнулся.

— Ну, думается, вас не удивит, что король — худший пациент в мире. Он негодует и злится, что прикован к постели, а поскольку учит арабский, то его проклятия еще цветистее, чем обычно. — Братья усмехнулись, и граф весело продолжил: — Однако его порадовало, что французский монарх тоже слег с арнальдией.

Как и ожидалось, это вызвало смех, и, входя в шатер, Генрих уныло подумал, что, если бы ложь считалась грехом, исповедник наложил бы на него епитимью аж до Михайлова дня. На самом деле он действительно надеялся, что Ричарда позабавит весть про недуг Филиппа, которого Господь явно покарал за воодушевление, с которым тот принял болезнь соперника. Но Ричард только кивнул, потом отвернулся. Генриха встревожил этот апатичный ответ, да и вообще беспокоила усиливающаяся летаргия. Вспышки гнева, который Генрих живописал для братьев де Пре, имели место лишь в начале хвори дяди. Теперь же у него по целому дню не случалось ни одного приступа, и Генрих не был единственным, кто мечтал о возвращении Ричарда, которого все они так хорошо знали: язвительного, насмешливого, вспыльчивого и безоговорочно уверенного в себе. Создавалось впечатление, что кто-то чужой принял обличье Ричарда — человек безвольный, молчаливый и — тут на ум приходило слово, которое Генрих едва ли мог представить применимым к дяде, — уязвимый.

Едва граф успел войти, как его отвел в сторону Андре де Шовиньи.

— Пришло письмо от брата Саладина. Он пишет, будто слышал о недовольстве франков предполагаемой встречей, которые считают ее угрозой для христианской религии, и спрашивает, не переменил ли Ричард мнение под влиянием их протестов.

Генрих кивнул. Хотя сам Саладин и отказался идти на переговоры с Ричардом, но охотно поручил вести их своему брату.

— Едва ли это обрадует Ричарда. Разве на него могло когда-либо повлиять мнение прочих?

— Король продиктовал ответ, который предстоит направить поутру, где говорит, что отсрочка связана с его болезнью и ни с чем иным, — отозвался Андре. — Но как-то слишком спокойно он это воспринял. Один намек на то, что Филипп Французский оказался сильнее, должен был взбесить его.

— Арнальдия высасывает человека, Андре. Я помню, что был слаб, как новорожденный. Но как только горячка спала, силы стали быстро восстанавливаться, и надеюсь, с Ричардом будет то же самое. Он что-нибудь поел с того времени, как я заходил утром?

— Не слишком много, — признал де Шовиньи. — Госпожа королева убеждала его отведать приготовленного в белом вине цыпленка. Как говорят, это блюдо полезно для хворых. Но аппетита у короля нет. Сейчас ему собираются отворить кровь. Лекари весь день спорят о том, когда лучше делать процедуру. Это определенно зависит от характера человека, а они не могут решить, сангвиник он или холерик. Если первое, то пускать кровь лучше на рассвете, а если второе — в полдень. В итоге Ричард приказал им заняться делом немедленно, а это скорее всего доказывает, что он холерик. — Андре грустно улыбнулся.

Шатер был очень большим, как считалось, в нем могло поместиться до сотни человек, но сейчас в нем было тесно, потому как тут толпились придворные рыцари короля, фрейлины королевы и Джоанны, несколько епископов, некоторые лорды, включая Жака д’Авена, графа Лестерского и пережившего недавно утрату Жофре Першского. Поскольку Андре и Генриха знали как людей из внутреннего круга государя, перед ними медленно расступились, давая пройти к отгороженной ширмой постели больного.

Ричард лежал на подложенных под спину подушках, его жена и сестра напряженно смотрели, как лекарь вскрывает ему вену на руке. Смущенный таким пристальным вниманием, доктор слишком много говорил — пояснял, что это базилическая вена, и отворять ее, значит, выпускать вредные гуморы из печени короля. Дальше он распространялся о том, о чем все и так знали — что здоровье зависит от правильного сочетания четырех гуморов: крови, флегмы, белой и черной желчи, и что избыток крови в организме является причиной недуга. Глаза Ричарда были закрыты, но, когда Беренгария склонилась и прошептала, что пришел его племянник, ресницы затрепетали.

— Генрих, — произнес король голосом столь тихим, что молодому человеку пришлось наклониться ближе. — Уведи Джоанну и Беренгарию пообедать с тобой. Они не ели целый день...

Обе женщины сразу принялись возражать, но Генрих не дрогнул:

— Возможно, это не галантно с моей стороны, но вид у вас обеих хуже, чем у короля, а болен-то он! Вам определенно требуется хороший ночной отдых, но пара часов в моем очаровательном обществе способны их заменить, — заявил граф и стоял на своем до тех пор, пока дамы скрепя сердце не согласились.

Мастер Ральф Безас, главный лекарь Ричарда, во время кровопускания держал короля за кисть и теперь дал знак заканчивать, потому как пульс стал редеть слишком быстро. Воспользовавшись моментом, Генрих увлек женщин за собой на свежий ночной воздух. Он знал, что они перебрались в королевский шатер и для них установлены за ширмой кровати, чтобы они могли по очереди сидеть с Ричардом и отдыхать, но сомневался, что за последние дни хоть одна из них проспала несколько часов кряду. По пути к своей палатке граф мягко укорял их, напирая на то, что Ричарду не станет лучше, если они занемогут тоже. Но ни он сам, ни они не воспринимали этих слов всерьез.

Благодаря своему другу Балиану Генрих мог похвастаться лучшим столом, чем у большинства собратьев-крестоносцев, потому как д’Ибелин снабдил его поваром, знакомым с сарацинской кухней и специями. Джоанне и Беренгарии подали блюдо из ягненка, называемое сикбадж, жареных моллюсков, фаршированные финики. Однако дамы едва прикоснулись к еде, вместо этого засыпав Генриха вопросами о его личном опыте знакомства с арнальдией. Чтобы сбить жар, Ричарду давали с вином чистяк и базилик, а когда средство не помогло, доктора решили попробовать сыть и чемерицу. А что прописывали ему, Генриху?

Порывшись в памяти, граф назвал водосбор, который толкли, а затем процеживали через тонкую ткань, и напиток из мирры в теплом вине. Женщины делали в уме зарубки, чтобы передать лекарям короля. Они, в свою очередь, сообщили, что Ричарда обтирают губкой с холодной водой и, естественно, отворяют кровь, хотя один из докторов настаивает на вредности кровопусканий после двадцать пятого числа месяца. «Чьему же совету следовать?» — в отчаянии спрашивали королевы.

Генрих успокаивал их, как мог, припоминал случаи, когда, подобно ему самому, люди полностью излечивались от арнальдии, советовал молиться св. Власию, покровителю тех, кто страдает от горловых и легочных хворей — горло Ричарда очень сильно воспалилось, а во рту образовались болезненные язвы.

Когда дамы собрались уходить, граф порылся в сундуках и нашел свой любимый перстень с янтарем — камень, по поверью, помогал от лихорадки, а затем проводил их обратно в королевский шатер.

По возвращении они встревожились поначалу, узнав о том, что епископ Солсберийский исповедал Ричарда. Андре удалось убедить их в том, что это всего лишь разумная мера предосторожности, а не свидетельство ухудшения состояния больного. В конце концов, добавил он, мужчины всегда исповедуются перед битвой. Джоанна удалилась за ширму, чтобы поспать несколько часов, а Беренгария пододвинула кресло ближе к постели. С начала болезни Ричарда по ночам стояла необычная тишина. Наваррка слышала глухие удары камней, врезающихся в городские стены, но в остальном на лагерь словно набросили плотный покров. Ричард не выразил удивления, когда жена надела ему на палец янтарный перстень, и послушно приложился потрескавшимися губами к кубку с горячим отваром шалфея, призванного залечить язвы во рту.

Беренгарию пугала это его неожиданное безволие — она предпочитала прежние яростные вспышки, даже когда они были направлены на нее. Шли часы. Королева меняла влажные компрессы на лбу супруга, поила вином с последним прописанным докторами лекарством, наносила мазь на болячки и с трудом сдерживала слезы, когда он благодарил ее за заботу слабым проблеском улыбки. Молодая женщина устала так, что, когда Джоанна сменила ее, рухнула на кровать, не раздеваясь, и заснула почти мгновенно.

Переход от тяжелого сна к жестокой реальности был столь резким, что, очнувшись, она вздрогнула и смутилась, увидев склоняющуюся над ней Джоанну.

— Моя очередь? — спросила наваррка, подавляя зевок.

И только тут заметила застилающие глаза подруги слезы.

Из хроники Баха аль-Дина-ибн-Шаббада, доверенного советника Салах ад-Дина, очевидца осады Акры:

«Франки были в то время настолько удручены усугубляющейся болезнью короля английского, что даже отложили приступ к городу».

Ричард был очень тяжело болен. Но осознавал только нестерпимый, сжигающий жар. Тело его пылало огнем, раскалявшимся все сильнее с каждым днем, сны увлекали в пугающий мир галлюцинаций, демонических видений, проносившихся в мозгу вихрем, окрашенным в тона крови и пламени. В бреду его обступали покойные родичи, отец и братья, вот только время как-то странно перемешивалось. То он уже взрослый, то маленький мальчик, зовущий мать, всегда бывшую его главной опорой. А вот его запирают в какую-то далекую темницу, откуда бесполезно взывать о помощи. Погружаясь по спирали во тьму, он устал, так невыносимо устал, что проще казалось прекратить сопротивляться, дать себя засосать. Но король не сдавался, инстинктивно устремляясь к далекому свету, призрачному и мерцающему, но обещающему указать путь домой.

Открыв глаза, Ричард поморщился, почти ослепленный ярким сиянием. Смотря через занавес ресниц, король разглядел залитое слезами женское лицо. Он удивился, почему сознание его так затуманено: лицо было знакомым, но ему потребовалось несколько секунд, чтобы узнать жену. Произнеся ее имя, Ричард поразился, каким слабым стал его голос. Боже святый, сколько же он болел?

— Ты очнулся! — Улыбка Беренгарии была подобна восходу солнца. Наваррка провела рукой по его лбу, потом коснулась щеки прямо над бородой. — Пресвятая Дева, жар спал! Теперь ты пойдешь на поправку.

— Конечно, пойду...

Ему хотелось спросить, кто вздумал бы сомневаться в этом, но в горле першило, и он обрадовался, что она поняла и потянулась за кубком. Вино было теплым и отдавало лекарственными растениями, но Ричарду оно показалось наивкуснейшим. Вернув кубок, он внимательно всмотрелся в ее лицо.

— Ты была тут все время, Беренгуэла? — Она кивнула, и король улыбнулся: — Так я и думал. Я ощущал твое присутствие...

Беренгария смежила веки, чувствуя себя в этот миг такой счастливой, будто на нее сошло Божье благословение.

— Ричард, нам следует сделать щедрое пожертвование Всевышнему, ведь Он смилостивился над нами. Быть может, даже основать часовню, как только возьмем Акру?

— Сомневаюсь, голубка, что Филипп согласится уступить мне всю Акру. Как у него дела? Мне не причудилось, что он тоже слег?

— Нет, его действительно свалила арнальдия. Но у него она протекала много легче, и король уже на пути к выздоровлению. Он... Нет, Ричард!