Счастливчик

Девушка что-то быстро сказала по-лаосски, и Коп Фен засмеялся. Она как-то даже вызывающе стояла на самом свету, и, только заметив восхищенный взгляд белого человека, взяла полотенце и набросила его себе на шею, чтобы прикрыть груди. Но когда девушка подняла руки, чтобы заколоть волосы серебряным гребнем, груди снова обнажились, притягивая взгляд.

— Она говорит по-французски? — шепнул Роберт солдату.

— Говорит, — засмеялась девушка, — и просит, чтобы к ней обращались «мадам».

Роберт воодушевился: была возможность разговаривать без посредников и обойтись без свидетелей.

— У вас очень хорошее произношение, — начал он.

— В нашем доме даже к слугам обращались по-французски, к тому же у меня была учительница из Парижа.

— Меня зовут Роберт Маляк, я журналист. А вас?

Ладонь у нее была узкая, но рукопожатие было по-мальчишески крепким.

— Я вдова. Правда, мой муж еще жив — когда пришли партизаны, он удрал с американцами. Но для меня он умер. Я к нему не вернусь. Я останусь здесь, на освобожденной территории.

— А что вы здесь делаете, среди солдат?

— Надоели они мне, как москиты, но я близко не подпускаю их… Правда, я к ним привыкла, ведь я была женой офицера. Танцую, пою, учу девушек, сейчас организовала ансамбль. Гражданские заповеди, когда их произносит, да еще стихами, красивая девушка, легче усваиваются. Нам аплодируют, мы нравимся, нас страстно желают, а мы можем этого не замечать. Наконец-то я свободна. — Эти слова она подчеркнула. — Вам этого не понять, ведь вы никогда не были товаром на продажу.

— Я знаю, что здесь жену покупают у ее родителей.

— Или вынуждают их продать ее, а отказом можно нажить неприятности. Мой муж меня выкрал. Замотали голову тряпьем — и в охапку. Вывезли на грузовике. «Повизгивает, хрюшечка», — смеялись. «Узнает, что такое кабанчик, так и смирится со своей судьбой, будет еще корыто похваливать».

— А убежать было нельзя?

— Солдаты только этого и ждали. Это вам не Патет Лао, а головорезы-наемники, «веселые парни», которые живут только сегодняшним днем. Король, хотя они его вроде бы должны защищать, и тот старается не ссориться с ними.

— А ваши родственники?

— Муж сказал, что я сама к нему убежала по любви, поэтому выкупа он платить не будет. Ну, раз уж я сама ушла из семьи, отец и мать от меня отреклись.

Теплый ветерок гнал клубы пыли с рисовых полей, и серая зола на склоне холма курилась. Молодая женщина прижала руками концы полотенца.

— Вы долго здесь еще пробудете?

— Наверно, недолго.

— Я тоже. Возможно, меня пошлют на фронт. Я так же, как вы, умею смотреть, глаза у меня раскрыты широко.

Глаза были чуть раскосые, карие, с почти голубыми белками, в них поблескивали безмятежность зимнего дня, искорки юмора, от длинных, выгоревших на концах ресниц падала тень на смуглые щеки. Взгляд был умный, живой.

Коп Фен прислушивался к разговору, его улыбка как бы говорила: давай-давай, не тушуйся, займись-ка ею, крути мозги, замани к себе на ночь.

— Я еще нужен? — спросил он, по-птичьи склонив голову набок.

— Наведайся на кухню, пора. Не хотите ли с нами пообедать? — пригласил женщину Маляк.

Она насмешливо посмотрела на журналиста, уверенная в том, что нравится ему.

— Спасибо, обед у меня свой, получше вашего, — она растирала упругие груди лохматым полотенцем, — но я с удовольствием сейчас зашла бы к вам выкурить сигаретку. Поболтать.

Женщина отвернулась; солнце поблескивало на ее смуглой спине — так и тянуло погладить эту коричневую кожу. Она надела блузку, застегнув ее вместо пуговиц на серебряные шарики.

Они уселись в скрипучие тростниковые кресла, в тени веранды, которая позволяла, не щуря глаз, смотреть на фиолетовое поле, стерню, выцветшую от жары, на далекие горы и серые скальные кручи, почти полностью заросшие темной зеленью джунглей. Два орла парили высоко в небе, неподвижно расправив крылья, и вдруг исчезли на фоне серой огромной скалы, растаяли, пропали в какой-то расселине. Роберт протер глаза — да, это была скала, а над нею небо, пустое, зимнее, зиявшее скукой.

Маляк разбавил можжевеловую настойку минеральной водой, несколько ящиков которой осталось от американских советников. Поварам казалось, что минеральная вода воняла лекарством; она кипела пузырьками, И от нее щипало в носу.

Он подал молодой женщине стакан, в котором лопались жемчужинки газа. Вслед за Робертом она как ни в чем не бывало сделала глоток, сморщив нос и фыркнув, как кошка.

— Хороша, — неожиданно похвалила она, — обжигает, как родниковая.

— Почему вы бросили мужа?

— Я? Он сам убежал, как только войска Патет Лао начали обстреливать город. Я осталась, потому что он мне надоел.

— А он пытался вас увезти?

— Он был слишком занят багажом, а в автомобиле уже не было места. Он только и успел что крикнуть, приспустив стекло дверцы машины: «Постарайся отсюда выбраться, встретимся во Вьентьяне». Он знал, что повстанцы мне ничего плохого не сделают.

— А разве он не мог сдаться? Перейти на их сторону?

— Нет. — Женщина рукой подтянула поджатую ногу, сбросила сандалию, истертая внутренняя поверхность которой блеснула в тени. — Если бы его поймали, то казнили бы без всякого суда. Его здесь хорошо знали. Грабитель бессовестный.

— Вы не можете ему простить, что он вас похитил?

— Уж скажите лучше — изнасиловал. Он бил меня, пинал ногами; после этой ночи я чувствовала кровь во рту, все тело болело, мне стыдно было на глаза людям показаться. Я вся была в синяках, тело распухло. Я даже не пыталась бежать, так что напрасно солдаты меня сторожили. Закрылась с головой и ждала ночи. Тут он вернулся и сказал, что с моими родителями все улажено, что он меня купил.

Роберту стало ее жаль, гибкое и упругое тело возбуждало желание. «У меня давно не было женщины», — сказал он себе. Роберт поставил пустой стакан у ножки кресла, протянул руку и погладил жесткие волосы, собранные в большой пучок. Она наклонила голову и потерлась по-кошачьи о его ладонь, прижалась к ней щекой, но потом неожиданно со злостью оттолкнула ее.

— Каждый из вас хочет меня, но всех интересует только мое тело. — Она смотрела на нагретый солнцем, дрожащий между горами воздух. — «Товарищ», говорят, а сами хотят одного — провести со мной ночь. Утром им уже не до меня, у каждого есть дела поважней.

Роберт знал, что стоит только приласкать ее и сказать: «Останься со мной навсегда» — и она будет служить ему, как рабыня. Он уже видел, как она, нагая, стоит над ним на коленях и длинные черные волосы ниспадают блестящими струями на груди. Роберт смело мог сказать ей это, ведь Тари не полетит с ним, она вряд ли может себе представить жизнь без этой дикой гористой страны, без дымящейся от дождей земли и выцветшего неба, пепельного, пустого, как фон на любительской фотографии. Ведь я же не лгу, когда зову ее — будь со мной. Это только правила игры, которых она хочет придерживаться. Вечером она станет моей. Я буду ее ласкать. И она заранее на это соглашается, но делает вид, что она другая, лучше, представляется такой, какой хочет быть. Здесь женщинам отведена роль служанок, их дело — давать наслаждение мужчинам, рожать им детей, работать на них и кормить их, на собственной ладони подносить рис к их губам, пичкать обленившихся возлюбленных… И эта женщина, освободившаяся от уз, тоскует, жаждет быть рабыней, но служить хочет такому господину, которого выберет сама, которого признает своим повелителем. Я ей в этом помогу.

Под облегающим платьем вырисовывались ее упругие бедра. Подхватить руками под коленки, поднять и отнести в спальню — двери открывались в обе стороны, достаточно только толкнуть ногой. Вряд ли она будет кричать. Взять ее без лишних слов, сейчас, сию минуту, за ту четверть часа, что остается до удара гонга, возвещающего обед.

Вместе с желанием росло непонятное чувство: ему казалось, что надо спешить. Пустое небо над горами засасывало, вбирало в себя весь мир, от солнечного марева на зрачки наплывали слезы.

Он с трудом наклонил голову и прошептал:

— Тари, вы очень красивы.

Солнечный зайчик уютно устроился у нее на блузке. Когда она наклонялась, ее глаза в луче солнца напоминали старательно отшлифованные камни, которые здесь носили на шее, как бы все из медовых крупинок и золотых прожилок, точно бронза, теплая, прилегающая к коже.

— Муж, должно быть, очень вас ревновал.

— Нет. Он был слишком уверен в том, что держит меня в руках. С кем я могла ему изменять? С его офицерами? Мне они были отвратительны. У каждого было несколько женщин, они им готовили, стирали. Когда офицеры уезжали, чтобы сжечь какую-нибудь деревушку племени мео в отместку за засады на дорогах, эти женщины брали себе в постель поваров или ординарцев, как будто их пугали пустые ночи.

— А вы не боитесь ночей?

— Я таких ночей не боюсь, — сказала Тари, подумав. — Он меня не любил, так откуда ему знать, что со мной творилось… Мужчины такие глупые, раздевают женщину и думают, что познали ее, спят с ней и уверены в том, что она стала их собственностью… Он пытался запугать меня на всякий случай. Патруль поймал какого-то крестьянина, не знаю, откуда он был, но муж говорил, что это шпион Патет Лао. Разделали его страшно. Это у них называется «цветок мака». — Видя, что Роберт не понимает, она отставила стакан и, опустив босые ноги на горячий от солнца каменный пол, стала рисовать ему пальцем на груди: — Содрали с него кожу, два куска спереди, два со спины, и водили по улицам под стук барабана, а толпа ходила следом… Он шел в пыли, похожий на банан, с которого начали снимать кожуру. — Тари говорила так, словно и сейчас видела эту процессию в пыли, поднятой бегущей толпой, слышала крики детей, визг и лай паршивых собак, которые лениво лежали в канавах, в теплом песке. — Потом его привели к нашему дому. Муж велел мне выйти и смотреть. А сам положил мне руку на шею. Со стороны казалось, это ласка, на самом деле он меня держал, чтобы я не могла отвернуться. Он мне грозил. Ему хотелось, чтобы я сопротивлялась, тогда ему было бы еще слаще заставить меня почувствовать, насколько он сильнее. Пленный смертельно устал, его руки были привязаны к бамбуковой жерди, которую ему положили на плечи, он хотел пить, просил воды. А я ему воды не дала. Я чувствовала, как мою шею сдавливают пальцы мужа. Как же я его тогда ненавидела! И за свою трусость. И за это тоже. Но какая-то женщина подала осужденному чашку воды, наклонила ее к его губам, он глотал воду, задрав голову, как пьют томимые жаждой птицы. И тут же эта вода просочилась, выступила на корке прилипшей к телу пыли крупными каплями крови. Он истекал кровью, как будто бы это был пот. Солдаты дернули за концы бамбуковой палки и потащили его за собой, словно живой крест…

Какое-то время Маляк смотрел на ее ступни, залитые солнечным светом, небольшие, стройные, с высоким подъемом, аппетитные, как он определил про себя, коричневые, похожие на только что выпеченный хлеб. Роберт слушал и не слушал, рассказ девушки не действовал на его воображение, он не видел ни приговоренного к смерти, который, прихрамывая, тащился, поддерживаемый солдатами, ни болтающихся кусков содранной кожи и струек крови, которые пыль превращает в корку грязи. Ему нравились иссиня-черные волосы девушки, они, казалось, начинали виться, от них шел какой-то особенный, волнующий запах. Чувствуя его взгляд, Тари облизала губы, вытерла их тыльной стороной ладони и замолчала.

— Что с ним произошло дальше? — спросил Роберт, потому что ему хотелось слышать ее голос, хотя судьба неизвестного крестьянина была ему совершенно безразлична и вызывала только скуку. Да и дело уже прошлое.

— Его закопали живьем.

— Как это живьем? И перед этим не застрелили?

— Какая разница? — Девушку немного смешила его наивность. — Человек — порождение земли и в нее возвращается. Не весь, а лишь его тело. То, что в человеке самое главное, убить невозможно.

Темные глаза ее как будто подбадривали его, словно говорили: смерть ведь это же так просто, ведь вот и рисовое зерно мы погружаем в грязь, а оно вырастает, становится колосом.

Как это все же хорошо, что я здесь чужой, наблюдатель, свидетель. В любую минуту я могу сказать: все, хватит, я возвращаюсь. И тогда каждый из этих рассказов приобретет необыкновенную окраску. И вот мне уже завидуют, и хотя слушают вполуха, но вбирают в себя этот непонятный мир, удивляются, что я не хочу здесь подольше остаться, а может быть, считают, что я преувеличиваю. За окном шум автомобилей, грохот трамваев, но стоит только нажать клавишу — и тут же на мертвом экране телевизора появляются картины… Знакомый, дружелюбно настроенный мир. Большой город, полный людей, с которыми так легко договориться, позвать на помощь кивком головы.

Резиновые подошвы солдата пискнули, скользнув по гладким плитам пола.

— Обед… Уже подают. — Коп Фен щурил глаза и удовлетворенно улыбался, видя, что они договорились.

— Поставь еще один прибор.

— Уже поставил. Пригласить на вечер музыкантов?

— Зачем?

— Пусть Тари перед нами потанцует — это единственное, что она по-настоящему хорошо умеет делать.

Молодая женщина легко повернулась к нему:

— Не ври. Ты же знаешь, что я многое умею.

— Любить, да?

Она пренебрежительно плеснула в Коп Фена из недопитого стакана. Он даже не вытер мундира, а только засмеялся.

— Что, хочется тебе, щенок? Но я умею и ненавидеть.

Маляк видел, как пятна жидкости высыхают на выцветшем мундире солдата. Полуденный зной лишал сил, изнуряя.

— Обойдемся и без музыкантов, — пробормотал Роберт капризно. — Ты смогла бы танцевать без дудок и барабана? Мы будем одни.

Она смотрела на него не отрываясь, словно не была уверена в том, серьезно ли ей следует отнестись к его приглашению.

— Хорошо, к лодыжкам я привяжу колокольчики. Ночи сейчас темные, безлунные. Ты знаешь, что такое танец огней?

— Нет.

— Это хорошо, это очень хорошо. — Она обрадовалась, как ребенок.

Коп Фен принес медный сосуд, услужливо полил им на руки воду, подал полотенце. Они вошли в комнату, где большой поднос дымился запахами лука и корицы. По неподвижным лопастям висевшего у потолка вентилятора бегали большие ящерицы, издавая громкое чмоканье.

Роберт смотрел, как она сминает пальцами шарики риса, окунает их в соус и подносит к губам. Когда глаза их встречались, ему казалось, что между ними существует молчаливое согласие, захотелось коснуться смуглых обнаженных плеч, полных и теплых.

Они хвалили повара, говорили о традиционных кушаньях, не было произнесено ни одного слова, которое девушка предназначала бы только для него, и все же Роберт чувствовал, что она говорит, плавно двигается, поглядывает из-под опущенных ресниц и вообще находится здесь потому, что он жаждет ею обладать.

Когда Тари ополоснула руки и небрежно вытерла их об юбку, Роберт предложил ей сигарету.

Она стояла, наполовину освещенная лучами солнца, которые заставляли блестеть золотые нитки юбки, и смотрела на высохшие поля, на дорогу, по которой тянулся караван низкорослых лошадей, навьюченных мешками с солью, и пыль вставала рыжеватым дымом из-под неподкованных копыт. Дальше в зарослях джунглей возвышались холмы, а над ними пустое неприязненное небо. Зной еле заметно пульсировал, от удушливой жары клонило ко сну.

Девушка не прикасалась к нему, не искала близости, однако волосы ее источали теплое благоухание, истома была в ее теле, истома и призыв.

— Придешь вечером? Как услышишь, что подъезжает автомобиль, — значит, я приехал. Майор Сават берет меня с собой в деревню, недалеко отсюда.

Тари молчала, грудь ее мерно вздымалась от спокойного глубокого дыхания. Казалось, что слова до нее не доходят.

— Жди меня здесь. Или ты часовых боишься?

Он заметил, как насмешливо искривились ее губы. Тари смотрела на него почти враждебно.

— Слышишь, ты должна сидеть здесь и ждать.

— Вернешься — я сама тебя найду. — Тари бросила на тропинку сигарету и легко сбежала по ступенькам. Она шла быстрой, танцующей походкой, точно плыла, и Роберт знал, что ей хочется, чтобы он на нее смотрел.

Часовой, сидевший на корточках под деревом с карабином на коленях, поднял руку к загнутым полям полотняной шляпы и что-то сказал ей, но она прошла мимо, не обращая на него внимания. Девушка спускалась по склону холма, словно проваливаясь в землю до колен, по пояс; наконец ее черные блестящие волосы скрылись за пучками засохших сорняков.

— Черт подери, — пробормотал Роберт в восторге, — вот это да. Как статуэтка…

На сухой, превратившейся в пыль глине дымилась брошенная сигарета. Маляку вспомнились жертвенные курительные свечи на могильных холмиках, и его охватило какое-то странное волнение, словно он заново увидел этот мир, залитый безжалостным солнцем, красную глину, сухие травы, — все теперь казалось иным сквозь легкую голубоватую струйку дыма от гаснущей сигареты.

«Она будет моей», — Роберт обещал себе это как ребенку, ему очень хотелось приласкать девушку, обнять, вдыхая ее запах, и убаюкать на руках.

Жара проникала даже через кожу давно нечищенных, исцарапанных ботинок, так, словно он стоял в горячей золе. Роберт вернулся в свою комнату с закрытыми ставнями; свежевыбеленные стены усиливали чувство прохлады, здесь пахло камфорой и известью. Он отстегнул холщовый пояс с кольтом в деревянном футляре, бросил его на кровать, а потом сам повалился на шершавое одеяло, положив руки под голову.

«Не возьму его с собой, слишком жарко», — вздохнул Маляк с облегчением. Глядя сонно и немного бездумно на полосы света, врывающиеся в комнату через щели в ставнях, он решил, что на экскурсию в деревню захватит с собой только фотоаппарат — вдруг подвернется какая-нибудь интересная сценка.

На верхушках деревьев стрекотали цикады, выводя металлическую мелодию знойного дня.

«Если удастся уговорить майора, чтобы он дал машину, Коп Фен покажет мне эту пещеру… Там наверняка выделяется газ, — Роберт сонно потянулся, — его надо выжечь и, пока он снова не накопится, обшарить подземелье».

Ему представились высеченные из камня саркофаги, украшенные резьбой крышки… Сделать фотографии с помощью блица, описать открытие, которое прославит его имя на весь мир. В подброшенные драгоценности Роберт не верил. А вообще-то ожерелье какое-нибудь или хоть перстенек пригодились бы. Мысленно он уже поднимал, сдвигал тяжелые крышки, заглядывал внутрь то одного, то другого каменного корыта. Что там может быть? Сырость, мрак, кучка трухи, груда истлевших костей, пористых, съеденных временем. А то и оружие. Он уже обдумывал возможность забрать найденное, вывезти отсюда. А останки — в подземный поток. Ведь Мальро не задумываясь отпиливал каменные барельефы в здешних храмах. Нет, не тут, а в Камбодже… И в королевских дворцах кхмеров. От искусствоведа, историка до грабителя, потрошащего могилы, всего один шаг. Это только вопрос времени. Археолога никто не обвинит в профанации памятников. Ну и цель, конечно… Ему неожиданно вспомнились груды бумаг, ржавых консервных банок, босые, обгрызенные ступни, выступающие из осыпи сухой глины. Был человек — и нет его. Коп Фен говорит, что это какой-то неизвестный, замученный на допросах или тайком застреленный теми, кого сейчас прогнали из этих мест. Мученик, а они даже не хотят его похоронить. Своего они вытащили бы и похоронили, не упустили бы случая разъяснить правильность революционной политики и возбудить в людях праведный гнев. «А вдруг это один из убитых врагов, — засомневался Роберт, — лежал себе в окопе, распухший, черный, трещали пуговицы, мундир лопался по швам, от трупа шел неприятный запах в казармы, вот и стащили его на свалку. Никому не нужное человеческое тело, лишенное жизни. Нет, другая, бесформенная жизнь растет, продолжается в нем, ведь распад — только новая фаза круговорота веществ…» Роберт увидел колеблющийся язычок пламени, он лижет темноту, которая принимает очертания высокой груди, отлитой из бронзы, а огонек скользит вдоль бедра, прячется за спину, и вот из мерцающего мрака появляется едва ощутимое, теплое, доверчивое тело, готовое раскрыться навстречу… С огромным облегчением, близким к блаженству, он понимает, что Тари пришла танцевать.

Язычок пламени взлетает, освещая контуры тела, как будто кто-то желающий Роберту добра хочет рассказать ему о красоте девушки, о податливой округлости, к которой он прильнет. Вот плечо, линия головы и маленького уха, бедро, высоко поднятое колено.

Музыка, где эта музыка? Она говорила о колокольчиках, о ритме, который отбивают ступнями. Не понимаешь… «Музыка в тебе, я танцую для тебя», — в нем звучали эти слова. И вдруг он понял, что она говорит о ритме глухо стучащего сердца, о том, что кровь пульсирует в каждой клетке тела. Это был прибой жизни, слепое вожделение в темноте. Это была не Тари, а сама женственность, воплощение пола, недостающая половина. Взять, войти, чтобы посеять жизнь. Словно ударить кинжалом. Разверзаясь все глубже и глубже, засасывающая, как плодородный ил, как поднимающееся тесто, тяжесть давила, ему не хватало воздуха… Он хотел ее оттолкнуть, освободиться, зная, что все уже свершилось, женщина зачала и он уже не нужен, он лишний.

Маляк проснулся, ему было стыдно, как некогда в детстве. Коп Фен стучал кулаком в ставни, напоминая, что пора ехать.