Столичный доктор. Том III

Пороховщиков лежал в постели, бледно-желтый, осунувшийся, с темными кругами под глазами. Настоящая панда. Пока везли больного из Староконюшенного — недалеко, и километра нет, я решил, что оперировать буду «золотым» составом. С двумя ассистентами, опытной сестрой и лучшей анестезисткой. С Викой, конечно, приятно работать, но это не дренажи в разрезы пихать, когда всё на виду.

Традиционно уже начали моей командой «Приступим, помолясь». Шуточное напутствие двадцать первого века здесь превратилось в целый ритуал с крестным знамением.

Пока ассистенты — Моровский и Малышев, возились с разрезом, я вспомнил, как начинал операции под блюз. Считал своим талисманом. И даже стал напевать «Ай вент ту зы кроссроудз, фел даун он май низ».

— А у вас приятный баритон, — отметил Моровский. — Никогда не слышал, чтобы вы пели. Это на английском?

— Да, — буркнул я, замолчав. — Но выступать не планирую. Только в ванной.

— Там все певцы, — пошутил граф, и мы посмеялись.

— Давайте работать уже. Коль скоро пузырь напряженный, через мини-разрез рисковать не будем. Вацлав Адамович, лигатуру на сосуды активнее накладывайте. Мышцы рассекаем… Хорошо… Андрей Германович, печеночные зеркала?

— Готово!

— Разрезик… Ну вот и виновник торжества!

Желчный пузырь, как на картинке в учебнике, торчал в просвете раны. Огромный, багрово-синюшный. Не удивительно, что столько страданий причинял.

— Помните, мы говорили об электрокоагуляции мелких сосудов? — спросил Моровский.

— Вот как начну спать не по четыре часа, а хотя бы по шесть, так сразу и займемся, — ответил я. — Дело нехитрое, думаю, хватит пары десятков кроликов в жертву. Не отвлекаемся… Пунктируем пузырь…

Тут свет в операционной мигнул и погас вовсе. В самый ответственный момент.

— Да чтоб тебя, а?! Что с электричеством?!

Хваленая немецкая динамо-машина дала сбой. Операцию мы доделывали по старинке, с керосиновой лампой. Вот и мечтай об аппарате ИВЛ и электрокоагуляции.

* * *

После хорошо сделанной работы, если тебе не надо зашивать рану, писать протокол операции, и творить другие, не менее увлекательные вещи, что сделает нормальный хирург? Правильно, спрячется в кабинет, и велит секретарю приготовить чай. Так зачем противиться самой природе? Я удобно развалился в кресле, и решил немного помедитировать в ожидании Должикова. Если в процессе начну похрапывать, он разбудит.

Как известно, лучший способ рассмешить бога — рассказать ему о своих планах. Вот и я вместо спокойного чаепития получил звонок из приемного покоя.

— Евгений Александрович, тут к вам полиция!

И сразу же в коридоре затопали казенные сапоги, дверь открылась, в нее ввалился грозный, усатый околоточный, зацепив ножнами дверной косяк.

— Господин Баталов? Собирайтесь!

Глава 3

— Что случилось? Представьтесь!

Как известно, лучшая защита — это нападение. А я — не какой-то шаромыжник с Хитровки. Даже если меня арестовывать пришли, должны проявлять уважение.

— Виноват, вашсокородь! — вытянулся по струнке полицейский. — Околоточный первого участка Арбатской части Иван Хрунов!

— Что за дело у вас?

— Ваше высокоблагородие, пристав наш, Емельян Алексеевич, плох очень. Уже и соборовали сегодня. Просил приехать, — почти извиняясь, объяснил он.

— Вы пешком?

— Никак нет, на полицейском экипаже.

— Жди, я сейчас соберусь, выйду. А Емельяну Федоровичу из прокуратуры вы не родственник?

— Никак нет, не родня. Однофамилец!

Что ж за день сегодня? Все мои знакомцы, с которыми судьба меня свела в первые дни здесь, вдруг заболеть решили. И если про Пороховщикова с осторожностью можно сказать, что прогноз благоприятный… Сам не заметил, как рука к столу потянулась, по дереву постучать. Говорят, летчики — народ суеверный. Это от них пошла придурочная привычка употреблять «крайний» вместо «последний», им нельзя падать с трапа и накрывать стол может только бортинженер. Но и эти граждане нервно курят в сторонке по сравнению с хирургами. Это мы можем оперировать только в «счастливом» костюме, стирая его каждый день, и ждать, когда освободится «свой» кран, хотя рядом будет незанятый. Хирурги создают целые ритуалы из пути к столу, обработки операционного поля, поговорок и присказок. Да, мы такие.

Что там может быть у Блюдникова? Особенно, если соборовать решили? Елеосвящение только у тех, кто в сознании, значит, не печеночная кома. Асцит с нарастающей недостаточностью кровообращения? Ну это тоже маловероятно, не на острове живет, процедура полуамбулаторная, чтобы тянуть до той степени, когда в животе больше ведра жидкости скапливается. Всех делов — дырку специальной трубочкой проткнуть, и жидкость потихонечку выпустить. Мера временная, но всё же. Остается кровотечение из варикозно расширенных вен пищевода. Нехорошая вещь, придумать способ лечения практически нереально. Имеющимся сейчас у меня не поможешь. Потому что течет не из одной дырки, а из множества. А операцию мало кто перенесёт.

Все осложнения крайне плохие. Смертельно опасные. Организм защиту уже потерял, бороться ему нечем. И даже пересадка печени, будь она возможна, шансов дает чуточку.

До этого дня я у пристава не бывал. Не пришлось как-то. Занимал он квартиру на третьем этаже полицейского дома в Столовом переулке. Дом как дом, только кроме полицейских никто не живет — в гимназиях учителя тоже по месту своей работы часто обитают, как и преподаватели университета — все служат-с.

Хрунов здесь, наверное, свой человек. По крайней мере в дверь не стучал, и знал, что открыто.

А в квартире у Блюдникова пахло смертью. Не разложением, нет, именно смертью. Попадаешь в такой дом, и сразу понятно — похороны очень скоро. И давит это… весьма. Околоточный провел меня через пустую прихожую в спальню.

От здоровенного пристава осталась едва ли половина. Кожа, серо-желтая с синюшным оттенком, висела на нем, будто совсем недавно из организма выпустили воздух. Глаза впали, помутнели. Даже волосы, густые и лежащие на голове красивой волной, сейчас висели тусклыми клочьями.

Стоило мне войти, его тут же вывернуло противно пахнущей жижей цвета мясных помоев. Сиделка вовремя подставила таз, и аккуратно вытерла губы больному.

— Здравствуйте, Емельян Алексеевич, — поздоровался я. — Воды подать? — я подал ему стакан, стоявший на столе.

— Какое тут здоровье, Евгений Александрович, — прохрипел он. — Конец наступает. Спасибо, что пришел. Извини, что потревожил.

Утешать его не стал. Мне кажется, что человек заслуживает правды, особенно когда жизнь заканчивается. Зачем его обманывать? Ему что, легче станет, если я набрешу, что еще не все потеряно, вот только надо сейчас пару волшебных таблеточек и пять капельниц? Как по мне, лучше просто общаться. Хотя бы из уважения к себе.

Сиделка аккуратно протиснулась мимо меня, унесла таз мыть. Ухаживают за приставом, чисто всё, постель меняют, моют. Молодцы, что могут сделать — делают.

— Здравствуйте, — произнес женский голос у меня за спиной. Усталый, а потому крайне бедный на эмоции.

— Баталов, Евгений Александрович, — представился я.

Жена, точно. Лет сорока, не очень высокая, мужу по плечо, наверное. Выражение лица властное, но это маска, прижившаяся за годы управления хозяйством. А взгляд растерянный. Будто потеряла все ориентиры, и не знает, куда дальше двигаться. Хотя почему «будто»? Вон, главный стержень, лежит, доживает последние часы. На что существовать будет? Понятно, что не с пустыми карманами пристав семью оставляет, но дохода уже не предвидится, только наоборот. Пенсия будет, конечно, Блюдников выслужил положенный срок. Но это совсем не то.

— Ольга Ильинична, супруга Емельяна Алексеевича, — назвав себя, она будто решилась на что-то, чего боялась, набрала воздуха, и выпалила: — Вы же можете ему помочь? Хоть что-то? Он так мучается!

При этом она смотрела почему-то не на меня, а на мужа, будто боялась, что он не даст ей говорить. Но если бы и хотел, не смог — вернувшаяся сиделка в последний момент успела подставить емкость, в которую пристав изверг очередную порцию рвоты. Да, чуть-чуть, миллилитров сто, но судя по темпам, осталось уже немного.

— Да, я готов. Мы отвезем вашего мужа в больницу, там я попытаюсь остановить кровотечение и уменьшить испытываемые им страдания.

— А меня спрашивать не надо? — на этот рык Блюдников, наверное, потратил почти все оставшиеся силы. — Никуда я не поеду! Один хер помру, так дайте сделать это в своей постели! Сколько мне осталось, Евгений Александрович? Скажи этой клуше, поможет твое лечение?

Я тяжело вздохнул:

— Осталось немного. И лечение вряд ли сейчас будет эффективным…

Я ждал слез — большинство женщин реагируют именно так. Не угадал. Наверное, всё уже выплакала, и устала ждать финала не меньше, чем муж. Только кивнула и молча вышла из комнаты.

— Нет сил противиться… — тихо сказал, почти простонал пристав. — Это она настояла… Я бы… Жить хочется, только не так… Правду ты тогда говорил — сегодня так хреново, что дальше некуда, а назавтра еще хуже… Иди, Евгений Александрович…

Жалко его, но итог, увы, закономерен. Если от печени ничего не осталось, то расторопша уже помогает не очень. Сильны мы задним умом…

* * *

С корабля — на бал. Это про меня. Только вернулся от Блюдникова, как вспомнил, что обещал Лизе приехать на бал в Александровский дворец Кремля. Почти протокольное мероприятие — последний раут лета, после которого аристократия разъезжается по Баденам, а мы, стало быть, едем на Кавказ. И плевать, что эмоционально измотан, и хочется только напиться. Танцевать польку и мазурку я так и не научился, а разные вальсы, которые я могу минимально повторить, но слишком велик риск отдавить ноги партнерше — так что отирался у стеночки и как только попадал в поле зрения мамаш с дочками, то тут же бочком-бочком ретировался в курительную комнату или на балкон продышаться от духоты зала. Оркестр наяривал, официанты курсировали в толпе, я же раскланивался со знакомыми — коих оказалось уже вполне много. Это и управляющий канцелярией Истомин, и гласный московской думы, Владимир Пржевальский, брат знаменитого натуралиста Николая Пржевальского. Свел приятельский отношения с видным юристом Фёдором Плевако. Он хорошо разбирался в хитросплетениях городского бюджета — помогал мне вписаться в разные расходные статьи с моей скорой. Дело двигалось трудно, но прогресс есть — начали поступать первые ассигнования.

Особые отношения сложились с Шуваловым. После нашей прогремевшей дуэли, граф попал в опалу, но потом быстро восстановил свои… позиции при великом князе. Адъютант всех знал, все знали его — Шувалов стал моим настоящим «лоцманом» в этом бушующем аристократическом океане. От него я узнавал последние новости из Зимнего дворца, граф знал, как протекает беременность у императрицы, что ели на завтра великий князья…

— У Раевских старшая Анна на выданье. Пятьдесят тысяч дают приданного, — нашептывал мне адъютант на балконе, в перерыве между танцами. — Елена Сергеевна у Пашутиных — так и вовсе шестьдесят тысяч. Я тебя совершенно не понимаю, мон шер. Холостой, в фаворе у Сергея Александровича… Женись, и дело в шляпе! На всю жизнь обеспечен.

С Шуваловым мы недавно перешли на «ты» и граф сразу начал фамильярничать. Пулей от меня в плече он так и вовсе гордился, рассказывал всем холодящие подробности нашей дуэли, пугал дам взглядом смерти, что я выдал ему перед выстрелом.

— Я предпочитаю жениться по любви, — отвечал я графу, отстраняясь.

— Видел я твою любовь в Мариинке! — отмахнулся адъютант. — Кожа да кости. Такую любить — в постели о ее мослы стукаться.

Во время одной из попоек в Ильинском я имел глупость рассказать про свою интрижку с Ольгой. Точнее, Баталова-прежнего. Это, как ни странно, даже больше дуэли подняло мои акции в свите Сергея Александровича — ну как же, спит с балеринами, прямо как мужская часть семейства Романовых.

Посыпались приглашения от всяких армейских чинов на пикники, походы в бордели и прочие нехитрые развлечения военной аристократии. Под разными уважительными причинами мне пока удавалось уклоняться от чести напиваться в хлам «жженкой», соревноваться в скачках… Но как долго это продолжится?

— Брак по любви — не для нас.

Я скептически посмотрел на Шувалова. Вот уж кому с его пристрастиями вообще никакой брак не светил. Хотя родственники могут и заставить. Как того же Великого князя.

— Так что только деньги! Вложить в акции железных дорог — и жить всю жизнь припеваючи.

— Граф, оставьте нас! — на балкон вышла княгиня. Вся в белом, с открытыми плечами и высокой сложной прической. Даже сложно представить, сколько приходится проводить времени у куафера, чтобы добиться такой красоты.

Шувалов подмигнул мне, и мигом испарился. Я же поклонился, поцеловал Лизе руку.

— У меня была Бестужева. Это правда, что ты смог вылечить ее болезнь?!

Я мысленно матюгнулся. Вот же женщины… Нет хуже пациентов! С одной стороны, строго выполняют все предписания врача, занимаются своим здоровьем больше мужчин. С другой стороны… бОльших сплетниц еще поискать надо.

— Антонина Григорьевна вернулась в Москву?

Я сделал вид, что для меня это новость. А то начнутся упреки, что знал и не посетил…

— Да. Мы подруги, я пригласила ее сразу на чай. И тут такие новости… Нет, пожалуйста, не хмурься, — Лиза оглянулась, увидела, что мы одни. Протянула к моему лицу руку, пальцами разгладила складку на лбу. — Тебе не идет хмуриться и кукситься!

— Честно сказать, немного обидно, что подругу она посетила раньше лечащего врача!

— Ты ничего не понимаешь! Если удалось вылечить сифилис — это же сенсация! Я видела бумаги мужа об этой болезни. Треть поселков вдоль железной дороги заражено, в городе больных — пятая часть населения.

— Именно потому, что это сенсация, — резко ответил я. — Лечение нужно хранить пока в тайне. Сам метод только испытывается мной и Романовским.

— Кто это?

— Врач из Санкт-Петербурга. Если объявить раньше времени, до выхода публикации в медицинском журнале…

— То что?

— Набегут шарлатаны, начнут калечить людей. Придумают какой-нибудь эликсир «Баталова» и будут продавать втридорога. А ко мне потом в клинику придут пострадавшие. С претензиями.

Лиза задумалась. Сама так нахмурилась, принялась водить пальчиком по балюстраде балкона.

— Душа моя! А я тебя ищу…

К нам вышел раскрасневшийся великий князь. Во рту у него дымилась сигара, сам он был довольный, улыбающийся.

— Евгений Александрович! Слышал, слышал! Значит, уже и сифилис можно лечить?

Дядя царя шикнул на слуг, которые пытались протиснуться, дабы не пропустить ни одного желания работодателя. Те мигом испарились с балкона, даже двери прикрыли. Чтобы значит никто не лез к нам с разговорами.

— Пока изучаем вопрос, — коротко ответил я, морщась от клубов табачного дыма, которые ветер направил в нашу сторону.

— Евгений опасается, что конкуренты перебегут ему дорогу, — Лиза взяла Сергея Александровича под руку. — А неправильное лечение повредит его репутации.

— Так запретить им, и вся недолга, — пожал плечами князь. — Пользовать сифилитиков по новому методу может только клиника господина Баталова или под его надзором.

— Разве такое возможно? — удивился я.

— Именной указ из Царского села, особое указание МВД — особых затруднений не вижу. О каких доходах идет речь?

Пара уколов серы стоит сущие копейки. Расходы минимальны, а доходы… Даже если принять цифру в пятнадцать процентов зараженных — а скорее всего, она сильно занижена, то это примерно двадцать пять миллионов больных. Допустим, брать с каждого по рублю за процедуру. У меня закружилась голова. Нет, не от цифр, а от крепкого дыма, который продолжал лететь в мою сторону. А Лиза то… красавица… сразу поняла, «куда дует ветер». Я сделал маленький шажок в сторону, произнес:

— Думаю, речь идет о полумиллионе, может быть, миллионе рублей выручки.

Эта сильно заниженная сумма поразила княжескую чету.

— Так много?! — Сергей Александрович чуть не выронил сигару изо рта.

— И я готов делиться. Понимаю, как все устроено.

— И как же? — Елизавета мило покраснела.

— Новое товарищество, в его учредители берутся нужные люди, на которых мне укажет Его высочество.

Супруги переглянулись, молчание затягивалось.

— После того, как основные сливки будут сняты…