Первые строки
Д. ЗДВИЖКОВ,
помощник директора строительной школы
ВПЕРЕД, КОММУНИСТЫ!
В глубоком тылу, и на крае переднем, И в зоне пустынь, и в арктических льдах — Нигде коммунист не бывает последним, Повсюду шагает он в первых рядах. — Вперед, коммунисты! И в грохоте боя Солдат увлекают примером вперед. — Вперед! — Коммунисты ведут за собою На битву с природой советский народ. — Вперед, коммунисты! Сокровища знаний Становятся людям подвластны навек. — Вперед, коммунисты! И люди меняют И облик земли, и течение рек. А там в Дюссельдорфе за Эльбою быстрой, Сидят коммунисты в особой тюрьме За то, что их голос, весомый и чистый, Народ призывает к единой борьбе. …Угроза фашизма над ними нависла, Но их не пугает эсэсовский сброд. Им слышится голос: — Вперед, коммунисты! За мир и за счастье ведите народ! Мы их имена знаем с вами повсюду, Как радость дыханья, как сердца пожар: Британец Холдэин, чилиец Неруда, Бразилец Амаду, француз Элюар. Их много, прославленных, сильных, отважных, Ведут миллионов великую рать. За счастье народа готов из них каждый Бестрепетно жизнь, если надо, отдать. Их гвардией мира и совестью чистой Везде на великой планете зовут. Встают коммунисты, идут коммунисты, Со славой, с победой в бессмертье идут! В. АКУЛОВ,
часовой мастер
В СТЕПИ
Вышла ты в час туманный рассвета На простор необжитой земли. Над зарею с курлыканьем где-то Издалека летят журавли. Да шуршат прошлогодние травы, И звенит у дороги ручей, Степь налево лежит и направо, Ни единого кустика в ней. Много будет тревог и заботы У тебя в этом дальнем краю. И отдашь ты нелегкой работе Беспокойную юность свою. Хочешь ты, чтоб в степи опаленной, Далеко от родного села Поднялись остролистые клены И пшеница впервые взошла… Ты пройдешь у степного поселка, Где знакомых дорог переплет, И тебе прокричат перепелки, Что уж август пошел на исход. Пролетят над полями зарницы, Будет вечер прохладен и тих, И наклонит колосья пшеница В знак свершенья желаний твоих. И ВОТ АПРЕЛЬ…
И вот апрель дохнул опять теплом, И первый трактор степь с восхода пашет, А жаворонок в небе голубом, Трель рассыпая, крыльями нам машет. И, отряхнув суглинистую пыль, Покорно в борозду за лемехом ложится Столетия шумевший здесь ковыль, Чтобы взошла и вызрела пшеница. Прольются грозы, мы сюда придем Сравнить дела с недавнею мечтою, И, нас встречая вновь, осенним днем Степь зашумит пшеницей налитою. И вспомнятся сияющий апрель, И час, когда нас эта степь встречала, Мотора гул и жаворонка трель, Как весть конца и светлого начала. НА ПЕРЕВОЗЕ
Шумит листвою ветер мая, Гремит над степью первый гром. Реку Урал пересекая, К причалу движется паром. А вниз от места переправы Уходят волны вперекат, С левобережьем берег правый Соединив, гудит канат. И, оставляя оттиск шинный, Идут, неистово пыля, Зерном груженные машины На отдаленные поля. А в стороне, не затихая, Гремит, гремит весенний гром, Уже в разгаре посевная, Скрипит под тяжестью паром. Потоком движутся колонны, Здесь и секунды на счету, Грузовики всего района Ждут переправы срочной тут. И лишь на краешке обрыва В отцовском старом пиджаке Сидит над речкой терпеливо Парнишка с удочкой в руке. В. АНИКИН
ТАНКИСТЫ
От подушки Пахнет танком, Пылью, мылом и травой. Неохота спозаранку Покидать свою лежанку, Заниматься строевой. Но горнист — Упрямый парень, Заиграл в трубу свою. Словно камень из рогатки, Вылетаем из палатки И стоим уже в строю. У танкистов день не легкий: От зари и до зари Косогором, Грунтом топким Водят танки, самоходки Молодцы-богатыри. Зной июльский Нетерпимый, Пыль с боков, Пыль спереди, Даже карточка любимой Просолилась на груди. Г. АХМЕТШИН,
студент Магнитогорского металлургического института
ЛЮБУЮСЬ ИМ…
Бродит ночь хозяйкой нелюдимой, Город обволакивает мглой. А завод, дыша огнем и дымом, Встал пред нею зарева стеной. Отступает, гаснет сумрак ночи: Разве можно трубы все объять? Сонный ветер в доменный заскочит И, согревшись, в город мчит опять. Самолет летит под небосводом — Чертят небо крапинки огней. Я любуюсь городом-заводом, Ночью он — еще родней. ОСЕНЬЮ
Каждый день все прозрачней и строже, Куст сирени давно уж зачах, Только рыжие кудри березы Золотятся в раскосых лучах. Легкий ветер купается в листьях, Устилает опушку ковром. Паруса облаков серебристых Проплывают по небу гуськом. Красота на глазах увядает, И слабеет все шепот лесной. Только наша любовь расцветает, Как сирень расцветала весной! В. БОГДАНОВ,
рабочий
УТРО В ДЕРЕВНЕ
Полнеба вспыхнуло зарею, Не видно в небе точек звезд, И солнце где-то за рекою, Сменив луну, встает на пост. Доносит ветер дальний рокот С весны бессонных тракторов. Пастух по улице широкой Ведет на пастбище коров. На кухне дверь давно открыта. Там на столе ждет завтрак нас, Но не проснулись аппетиты: Для них не время — ранний час. А солнце лезет выше, выше, Срезает тень домов, берез… Под бой часов кремлевских вышел Народ в поля на сенокос. РОДНОЕ СЕЛО
Я с поезда слез на вокзале, В попутчиках не повезло. Шагаю… И вот пред глазами Открылось родное село. Смотрю на него — не узнаешь. Вот луг, что пролег от реки, Здесь заросли были тогда лишь — Теперь расцвели парники. Я в край углубляюся южный. Вот сад раскудрявился наш, А рядом с колхозной конюшней Красуется автогараж. Забыта дорожка к колодцу: На кухне сгорбатился кран. На смену коптилке, как солнце, Пришло электричество к нам. Н. ВАГАНОВ,
студент Челябинского педагогического института
О ГРЯЗНОМ СТЕКЛЕ
Через навозные узоры на стекле, Томясь в тепле, Свинья на мир смотрела И тяжело хрипела: — Противен свет, Всё в пятнах грязных, И даже воздух тускл и желт. Висит в подтеках безобразных Над тучей солнце… Фон тяжел… Но тут, прервавши рассужденья, Со звоном лопнуло стекло, И в хлев свинячий потекло С весенним ветром птичье пенье. — Хоть ты свинья, — тянули птицы, — Но все ж в навозное стекло Глядеть и свиньям не годится На то, что чисто и светло. В. ВАСИЛЬЕВ,
работник газеты
ВСТРЕЧА
Держа в руке потрепанную книжку, Что обещал ей принести вчера, Краснея от волнения, мальчишка Ждет девочку из ближнего двора. Ему едва исполнилось шестнадцать, Но возраст здесь, пожалуй, ни к чему: Он и себе не мог еще признаться, Чем дорога так девочка ему. С берез слетают листья золотые. Сад городской сегодня пуст и тих, Но вот послышались шаги глухие… Ошибся. Не она. Шаги двоих. С какой, казалось, нежною любовью Мужчина руку женщины держал… Взглянув на проходивших исподлобья, Мальчишка вздрогнул. Он узнал. Он вспомнил: мать, слезу смахнув украдкой, Портрет знакомый убрала в комод, А им с братишкою сказала кратко: — Не ждите папы… Папа не придет. Но мальчик об отце забыл не скоро. Он ждал его и год, и два, и пять… Теперь мальчишка обошел бы горы, Чтоб с тем прохожим не сойтись опять. Над садом тихо опустился вечер, И ветерок листвой шуршит слегка. Курносой девочке легко навстречу Шагнул мальчишка с книгою в руках. Идут они торжественно и чинно В сиянье ярких золотых огней. А вслед им смотрит пристально мужчина, Вдруг позабыв о спутнице своей. О ПОЭЗИИ
Вот дождь прошел… И в каждой капле-точке Большого солнца отразился свет, И я задумался над стихотворной строчкой: Что если в строчке солнца нет? Коль жизнь народа, труд его и славу В своих стихах не смог ты передать, — То не имеешь никакого права Себя в наш век поэтом называть. «Опять во двор пришел апрель…»
Опять во двор пришел апрель Ручья неровной строчкой, И глухо падает капель На дно промерзшей бочки. Мальчишки делают причал, Собравшись возле лужи. Весна!.. А я с тобою стужи И в январе не замечал. Н. ВИШНЯКОВ и В. ЛЕВИЦКИЙ,
студенты Челябинского педагогического института
ТРИ РЕЦЕНЗИИ
Сегодня праздник у поэта! Он ждал три осени, три лета — И получает три пакета, А в тех пакетах три ответа. Он разорвал один пакет И прочитал такой ответ: «Стихи весьма непло́хи, В них рифмы неплохи́. В них яркий дух эпохи, Прекрасные стихи! В них образ скуп и прочен, Сюжет весьма хорош, Стих накрепко сколочен, Язык настолько точен, Отточен, свеж и сочен, Что слов не подберешь!» Поэт открыл второй пакет И прочитал такой ответ: «Стишонки Ваши пло́хи, И рифмы в них плохи́. Где яркий дух эпохи! Никчемные стихи! Сюжет весьма непрочен, Надуман и не нов. Стих наскоро сколочен, Язык весьма не сочен, Не свеж и не отточен, Настолько он порочен, Что не найдешь и слов!» С опаской третий вскрыв пакет, Поэт прочел такой ответ: «Стихи и плохи и неплохи, Эпоха есть и нет эпохи, А образ нов, но не таков, Чтоб был действительно он нов. Сюжет обточен, но не точен, Размер хоть точен, но не сочен, Язык хоть сочен, но не прочен. А стиль хоть прочен, но порочен. А в целом все, сказать короче, Светлее дня, темнее ночи». Стоит растерянный поэт И думой озабочен: Который правильней ответ?.. Ответ весьма не точен. А. ГОЛОВИН,
учитель
МЕСТА ЗНАКОМЫЕ
(Отрывок из поэмы)
Повержен враг. Последние патроны Еще хранят наш гнев в железных дисках. Победу закаленными руками Мы принесли, как солнце, в дом родимый. Тропинка вьется возле гор к поселку, Изгибом каждым, каждым поворотом Стремительно несет меня домой. А поезд мой уже гудит далеко: — Везу! Везу-у! — Летит между хребтами. Наверно, слышат матери и жены, Наверно, слышат вдовы и сироты, Что с битвы возвращаются солдаты. Уже миную первые бараки С железным турником между берез, Пересекаю улицу и площадь Возле домов в строительных лесах — Здесь, помнится мне, были огороды — Гудят трехтонки под тяжелым грузом, Трещат по тротуарам самокаты И обручи звенят. Бегут мальчишки, Свое босое детство обгоняя. Идут мужчины, женщины с работы. И девушки веселою толпой, Несут на куртках радужные пятна И пыль от кирпича на сапогах… Быть может, я ошибся? Иду другою улицей? А может, И городом другим? Или мне снятся Родные незнакомые места? — Товарищ! — за спиною мягкий голос. — Вы ищете кого-то? Вы не здешний? Я обернулся: девушка в косынке, В рабочих сапогах, в комбинезоне, И золотые волосы спустились На щеку тонкою волнистой прядью. А смотрит удивленно и смущенно В лицо мое, как будто обозналась, И хочет улыбнуться и не может… И я, как будто голоса лишился, Хочу сказать: «Да ты ли? Здравствуй, Галя!» Но молча лишь протягиваю руки И, радостный, ее сжимаю пальцы, Немного огрубевшие в работе И крепкие упрямой юной силой. — Какая ты другая стала, Галя! — Я говорю. Хотел сказать: «красива!» Хотел спросить: «Чего ты не писала?» А сколько я ночей и дней солдатских Об этой встрече неустанно думал, Твою улыбку, и слова, и голос Я в сердце нес, как песни о разлуке, А как был рад тревожным давним письмам; Я их читал товарищам в окопах, И знали все во взводе минометном, Что ты хорошим каменщиком стала… Как много я хотел сказать при встрече, А выговорил только: — Как вы жили?! А Галя удивленно и тревожно В глаза мне смотрит, все еще не веря, Что я пришел, что я стою с ней рядом… Блестит слеза… От радости ль так горько? А губы шепчут: — Как же ты пришел? Ведь ты погиб, из боя не вернулся Еще под Сталинградом. Мне писали… Вдруг как-то резко повернулась к дому, Где у подъезда в золотом песке Играют малыши, кричат, смеются… Один «трехтонку» нагрузил и тянет, Везет на «стройку» карапуз трехлетний, Запнулся вдруг, упал, хотел заплакать, Ручонки быстро о штанишки вытер, На нас взглянул и бросился стремглав С веселым криком: — Мама! Мама! — Сын мой!.. От сердца что-то вдруг оторвалось, Погасло что-то… На бегу схватила И закружила на ветру, целуя… — Сынок, знакомься! Это дядя Коля! — Как звать тебя? — Сер-реза Саповалов! — Сережа? Шаповалов? Славкин сын? А где ж отец твой? Где же Славка, Галя? — Он институт закончил. Ждем, приедет К нам на завод. Тогда поеду я! — Учиться? — Да! — И я поеду, мама!.. — Сереженька, поедешь! — все смеемся… Но как мне горько слышать смех счастливый Моей любимой. А она с задором С таким же, как когда-то, вспоминала: — Ты не забыл, как мы втроем мечтали? Хотел учить ты в школе ребятишек, А я дворец для них решила строить, А Славка мрамор для дворца искать… Он от Донца с протезами вернулся… — И улыбнулась. Как глаза сверкнули, Печальны чуть… А сколько в них заботы И нежности… Сережка неустанно К погонам и ремням ручонки тянет… Я на руках держу чужого сына, Он напевает что-то, как бубенчик, Обнял меня за шею крепко-крепко Ручонками горячими своими И вдруг припал к шинели и притих, Услышал будто сердца стук под нею… А рядом — мать… И встречные подолгу На нас глазами ласковыми смотрят… А Галя чуть руки моей коснулась, На сына взглянет, будто бы впервые, То на меня… Вдруг что-то дорогое, Бесценное — не выразить словами — Ресницами в глазах своих прикрыла… И вновь не та: не Галка, не девчонка, Не та, что нас везде сопровождала — Меня и Славку — так светло смотрела На нас обоих. Только что случилось? А письма первые?! Но… Я убит на фронте… Сказать ли ей? Ведь все, что пережито, Всё ею переполнено… Давно ли? Да не вчера ли детство отшумело, В боях с врагом отгрохотала юность… А сердце охватила мертвой хваткой Любовь к единственной и не моей. И снова я иду один к баракам, Что чуть видны из-за густых берез, Там, где пересекаются дороги. Как будто вижу: мать у перекрестка В фуфайке старой, клетчатом платке Осматривает встречные машины С щебнем, тесом или кирпичом, Не едет ли с трехтонкою попутной С вокзала сын в шинели фронтовой. Я знаю, как она всплеснет руками, Навстречу выбежит, меня увидев… Отец молчком в объятья грузно стиснет, Вдруг оттолкнет, чтоб видеть, вновь обнимет: — Ну, молодец, сынок, — и прослезится… …Я будто вижу давний наш поселок, Дощатые и длинные бараки, На них знамена первых пятилеток, Призывы на полотнищах, плакаты. Гремят за лесом взрывы аммонала, Речушка плещет, подмывая скалы, Где по уступам редкие березки Едва-едва за камни уцепились. А по уступам скал идут мальчишки, Ощупывая каждый мшистый выступ, Осматривая горные породы. Здесь мы росли, не думая о горе, Грозящем нам… Я помню, возле школы Мы деревца весенние сажали… А рядом Галка, рыжая девчонка, Уж посадила тополек свой хрупкий И говорит мне, словно укоряя: — Да разве так копают для рябины? Мальчишка тоже… — Ты бы не совалась, Куда не просят! Бережно, как птицу, Беру рябину за землистый корень… — Давай я помогу тебе! — И Галка Подхватывает ветки осторожно, А между листьев рыжие косички Как веточки осенние. Сверкают Искристые веселые глаза. — Пусть он растет большой-большой! — и взглядом Меня кольнула, за кустами скрылась. И зашумел наш куст, зашелестел… Снега, бураны щеки обжигали… И вновь кусты под солнцем зеленели, Вокруг поселка строились заводы, А мы росли, о подвигах мечтая. А детство будто притаилось в сердце, Порой на волю звонко вырывалось, Как песня, от которой не отвыкнуть, Которую вовек не разлюбить… А Галка, Галка — милая девчонка — Она была строкой из этой песни, Весеннею мелодией ее… Как спорила она, смеялась часто, И в нашем классе, далеко не лучшем, Редактором отменнейшим была И, может быть, одна за всех в ответе, Газету аккуратно выпускала. А сколько раз мы отплатить пытались Со Славкой вместе — другом закадычным — За едкие на нас карикатуры Редактору, но часто безуспешно: Она дралась не хуже нас — обидно, Что никогда ни в чем не уступала, Не жаловалась, как другие в классе, И, может, потому единогласно Мы полюбили тайно друг от друга Ее одну, других не замечая. А как она настойчиво мечтала Стать зодчим-архитектором иль просто Хоть каменщиком рядовым, но строить… Я прохожу возле домов, где стены Моей любимой руки возводили… Сверкает солнце в окнах этажей, Блестит асфальт, стрелой уходит в горы… Мне кажется, я помню каждый дом Из писем Гали. Знаю наизусть Их строки, как стихи. Под Сталинградом Я получил последнее письмо. Она писала: «Хорошо живем. (Из тыла нам иначе не писали). С победой жду! Я верю, ты приедешь! Я так хочу тебя увидеть! Слышишь?!..» …Свинцовый дождь полосовал окопы, Земля дрожала, гнулась под ногами, Вздыхала глухо от разрывов бомб. Казалось, не заря над полем боя — Уральских гор осенняя рябина Огнем-приветом путь нам освещает… Когда осколок рубанул плечо, Кровь покатилась, стягивая пальцы, Я сжал в кулак их, боль превозмогая, И, может быть, тогда мне показалось: Не капли крови — ягоды рябины Я прижимал к прикладу автомата. Держал их крепко силою последней, Не веря, что могу быть побежденным… …Звенят ребячьи голоса и песни, И галстуки мелькают, как цветы… Родная школа возле зданий новых Стоит, деревьями окружена, Что мы сажали. Рядом с тополями Рябина алым стягом пламенеет. Я подхожу к ней, и бегут ребята Навстречу мне: Сережки, Галки, Славки. А ветер, ветер пионерским горном Трубит призывом сборов и походов, Сухие ветки ударяют в стекла, Как будто в строй сзывает барабанщик, И кажется, что я не под рябиной, А под шумящим знаменем победы, Солдат, я снова в боевом строю. Родимый край! Я твой! Теперь — надолго, Пожалуй, навсегда! Скажи, что делать. Приказывай — пойду любой дорогой! Но есть мечта: смотри, проходят дети, Мальчишки и девчонки — наша смена, Я буду их учить в просторных классах Любить, бороться, побеждать! Ты слышишь?! У человека Родина одна, Как жизнь одна под синим небом этим. Хочу прожить, чтоб видела и знала: Я только для нее живу на свете. С. ГЕРШУНИ,
переводчик
БАРЕЛЬЕФ
Где растут на скалах Вековые кедры И орлы ночуют, В горы прилетев, Нам уральский мастер Дал подарок щедрый — На граните сером Высек барельеф. Как взошел умелец На седую гору — Только ветры могут Рассказать секрет… Со скалы отвесной Ленин ясным взором Раньше всех встречает Солнечный рассвет… Улыбаясь, утро Вниз идет по склонам, Наполняя светом Голубой простор, И отцовским взглядом Землю обновленной Видит мудрый Ленин С наших древних гор. БЕРЕЗКА
К дунайским берегам домчался гром На крыльях ветра, дующего с Буга… Перед грозой к мадьяру ночью в дом Внесли солдаты раненого друга. Свою постель постлал ему лесник, Заботливо укутал полушубком И головой задумчиво поник, Покуривая глиняную трубку. Шумели грустно буки за окном, Коптил в жестянке фитилек из ваты, Да еле слышно про далекий дом Шептали губы спящего солдата… Вершина дерева от молнии зажглась, Ударил гром, и стекла дребезжали, И слышалось: «Здесь только бук и вяз, Березок нет, как на родном Урале…» То вдруг в бреду он выкрикнет: «Вперед!» То, вспомнив бой, рванется резко с места, То ласково и тихо назовет По имени далекую невесту. Потом утих… Вздымалась ровно грудь. Урал приснился, может быть, солдату… Но старый венгр не мог в ту ночь уснуть, Он в лес ушел и прихватил лопату. На утро ливень кончился в горах, Горели капли яркие, как блестки, И редкую находку в тех местах Старик принес — кудрявую березку… Солдат поднялся, медленно пошел, Ступая неуверенно, к порогу, Сверкающий от влаги белый ствол Рукою забинтованной потрогал… * * * Прошли года… Как память о былом, Береза зеленеет у ограды, Напоминая венгру давний гром И сполохи далекой канонады. Над Венгрией широкая заря, К березе ветви протянули буки, — И кажется, что верные друзья В пожатии соединили руки. С. ДЕНИСОВ,
слесарь
ТЫ СКАЗАЛА…
Ты сказала, вздыхая: «Прощай!» Два звонка… Значит время разлуки. Если любишь, ко мне приезжай В наш родной городишко Прилуки. Что ответить? Я просто молчал… Дождь шумит по брезенту палатки. Не построю я вмиг кинозал И открыть не смогу танцплощадки. Видно, ты испугалась работы большой, Ты права, нам пока здесь не сладко. А ты знаешь, что город родной Зарождался с такой же палатки? Н. ДОЛГОВ,
пенсионер
ЖУРАВЛИ
Я помню фронт под Ленинградом, На маленьком клочке земли Стоял наш взвод, а с нами рядом В болоте жили журавли. Там, за полоскою несжатой, Где чудом бомбы не рвались, Их было шесть, худых, лохматых, С рассветом уходящих ввысь И прилетающих с закатом В болото, в свой родимый дом. Поблизости с жильем солдата Уснуть спокойным можно сном. И, отдохнув, перед рассветом Взмывались ввысь под облака, Как будто бы сказать при этом хотели дружески: — Пока! Они войны не замечали, Им, улетающим с утра, Солдаты весело кричали, Смеясь: — Ни пуха! Ни пера! Мы жили, как в одной квартире. И грустно сделалось потом, Когда однажды их четыре Вернулось в свой родимый дом. Всю ночь в тревожное затишье, Не избежавшее войны, Они курлыкали чуть слышно Среди оглохшей тишины. И вот теперь, сентябрь встречая, Припомнив быль далеких дней, Я долго взглядом провожаю Летящих в небе журавлей. СТАРИК
Ему, примерно, было девяносто. Он жил в кирпичном доме у горы, Ходил он с палкой, одевался просто. И был любимцем здешней детворы. Общительный, он сказок знал немало. Он помнил всё, что слышал на веку, Мальчишки за четырнадцать кварталов Послушать их сбегались к старику. Забросив игры, позабыв про книжки, С ним рядышком усевшись на курган, — Ты расскажи, — просили ребятишки, — Как от фашистов прятал партизан… И он в десятый раз, а может быть, и сотый Рассказывал мальчишкам о войне, Как он скрывался в роще, за болотом, В глухой, непроходимой стороне. Как на лужайке вырыл он землянку, Как раненых кореньями лечил. Как в День Победы с дочкой-партизанкой В самом Кремле награду получил. Ребята за него в огонь и в воду, Хотя старик едва ли это знал, Но как-то, простудившись в непогоду, Он слег в постель и долго не вставал. Потом его в больницу положили. И тут житья не стало докторам. По десять раз мальчишки приходили И в дверь стучались с самого утра. Они не признавали расписаний, Считая это ущемленьем прав. И, требуя немедленно свиданий, Послали почтой жалобу в горздрав, Обиженные, с явным возмущеньем Просили разобраться, как им быть. Пришел ответ, что в виде исключенья Всех мальчиков к больному допустить. Когда они на цыпочках в палату Входили в наступившей, тишине, Старик узнал их: — Здравствуйте, ребята! Спасибо, что пришли ко мне… «Я в Индии не был ни разу…»
Я в Индии не был ни разу Родившись на тихой Двине, Но много слыхал по рассказам Об этой прекрасной стране. В далекие годы мальчишкой Тайком, чтоб не видела мать, Запрятав за пазуху книжки, Хотел я туда убежать. Проехал я два перегона, Колеса стучали, звеня, Но утром с подножки вагона Кондукторы сняли меня. А дома счастливая мама Меня прижимала к груди: — Мой маленький Васко де Гама, Ведь все у тебя впереди. Теперь я объехал полсвета, Желанный повсюду был гость, Но только вот в Индии этой Мне быть до сих пор не пришлось. Но знаю, что люди в Кашмире, Чтоб музыкой скрасить свой труд, С мечтою о счастье и мире Советские песни поют. Я знаю, индусы босые На Ганге — священной реке Душевные песни России Поют на своем языке. Их дети в Калькутте и Дели, Покинув родительский дом, Стремятся к единственной цели — В Россию пробраться тайком. И ловят под палубой в трюмах Меж ящиков, сложенных в ряд, Красивых, чумазых, угрюмых — Чудесных индийских ребят. Г. ЕЖИКОВ,
работник многотиражной газеты
ЭЛЕКТРОСВАРЩИЦА
Девушка с дальней Игарки Молнию держит в руке. Искры электросварки Падают, гаснут в реке. Жаркое спорится дело. Спрятав лицо за щитком Действует ловко и смело — Просто играет с огнем. Сварены фермы стальные, В деле не дрогнет рука, Только глаза озорные Светятся из-за щитка. — Девушка, трубы сварите! — Девушка, нужно быстрей… — Вы осторожней, сгорите, — Шутят ребята над ней. Сварщица смело на шутку Им говорит: — Не сгорю, Вот подождите минутку — Гэс к Жигулям приварю. Ю. ЕВСИКОВ,
топограф
ТЫ ВСЕГДА СО МНОЙ
Свежо в палатке утром росным, Проснешься крепок и здоров, Башкиры отбивают косы И балагурят у костров. И юноша запел такое, Что, и не зная языка, Я слышу очень уж родное В простом напеве паренька. И нежность музыкальной фразы Мне заменила перевод: Я почему-то понял сразу, Что он о девушке поет. Я вспомнил город. И излуку Реки. И мост над той рекой, Где милый город жал мне руку Твоею дружеской рукой. «Здесь оказавшись новоселом…»
Здесь оказавшись новоселом, Брожу у моря в выходной, Любуюсь бухтою Веселой, Ее волною озорной. Стою, как дома у реки, И вижу, глядя вниз, Как поднимает гребешки На волнах легкий бриз. А в километре от меня, От северной земли, К тебе, любимая, маня, Уходят корабли. И я мечтаю в стороне, Светла мечта моя, — И ты торопишься ко мне, Любимая… Д. ЗДВИЖКОВ
В ПРАЗДНИК ПЕСНИ
Детям летом — солнце светит ярче, Детям летом — небо голубей. Ранним утром хлопотливый мальчик Выпускал на волю голубей. Уносясь от худенькой фигурки. Что внизу осталась на траве, Голуби стремительные, юркие Солнцу от нее несли привет. Но однажды поутру в июле Опустела птичья колыбель: Мальчик был убит фашистской пулей, Упустив навеки голубей. Затянуло дымом поднебесье, Бой гремел над Волгой и Десной. Рождена была войною песня О парнишке, сгубленном войной. Дней суровых гневная былина, Спутница походов и боев, Донесла до самого Берлина, Имя вдохновенное твое. Жить бы ей и жить в веках преданьем, Говорить о повести б другой. Только нет! Нам не забыть страданий, Нанесенных каждому войной… Не забыть нам о парнишке Пете, — Он погиб не так, как Кошевой, Но о нем напоминают дети, Песнею и дружбою большой… В праздник песни, юности и мира В небо голуби стремительно взлетят. Их запустят всюду, в Дели и Каире, И о них над миром песни зазвенят. Детям в праздник — солнце светит ярче, Детям в праздник — небо голубей. Ранним утром хлопотливый мальчик Выпускает стаю голубей. И. КОЗИН,
журналист
МОЯ ЗВЕЗДА
Говорят, с рожденьем человека В небе загорается звезда, И потом на протяженье века Следует за ним она всегда. И что счастье на земле людское От звезды зависимо от той, Говорят поэтому порою: «Ходит под счастливою звездой». Верить в это я б не согласился, Только мать твердила мне не раз: В синий вечер, в тот, когда родился, И взаправду звездочка зажглась. Но моя звезда зажглась не в небе, А на новой шахте, на копре… И с тех пор повсюду, где б я ни был, Ты, звезда, всегда светила мне. И пускай вот так навечно будет На копре звезда сиянье лить, Чтоб нести тепло и счастье людям, Чтоб над миром правдою светить. И. КАРТОПОЛОВ,
рабочий
СКВОРЦЫ
Ни пальм, ни пышных роз в садах. Простой травы не видно даже. Сидят скворцы на проводах Новинкой радостной в пейзаже. А ветер, как волна, упруг, Ерошит перышки на птицах. Они, наверно, видят юг И ребятишек смуглолицых. Но вот все ближе голоса: — Скворцы! Скворцы! — Забыв про книжки, Глядят на птиц во все глаза Розовощекие мальчишки. Скворцы, немало повидав, Бывали в Бирме и Кашмире. И вот сидят на проводах, Как ноты к песенке о мире. БАЯНИСТ
Он с кровати вставать не мог — Переломы обеих ног. Панцирь гипса бойца сковал, И товарищ наш тосковал. Как ни тягостна жизнь его, Он боялся лишь одного: Оказаться в среде такой, Где снотворный царит покой. Защищая судьбу свою, За Москву он стоял в бою. Страшен бой. Но в сраженье том Не покрылося сердце льдом. Как-то раз комиссар вошел И, поставив баян на стол, Улыбнулся: — Способных нет? Тульский, кажется, инструмент. В застоявшейся тишине Все услышали: — Дайте мне! …Пусть медициной не положено Тревожить раненых сердца — Баян задорно и восторженно Запел, припав к груди бойца. И, как заря в степи широкая, Гримасы боли с лиц гоня, Взметнулась песня, всех нас трогая Теплом забытого огня. …Метет по улице метелица, А за метелью — милый друг. Тропинка синей лентой стелется, Ведет в объятья жарких рук. Вот мчится тройка в белом мареве. В насквозь провьюженной глуши Ямщик поет про очи карие, Про очи девицы-души. С крутого берега над Волгою За ясным солнышком вослед Катюша в сторону далекую Шлет пограничнику привет. И мы из госпиталя энского Все видели, как наяву И ситец неба деревенского И волн озерных синеву. И тут с аккордами гармоники Соединились голоса… Танкисты, летчики и конники Друг другу глянули в глаза. Один, лежащий с самой осени, Встал, позабыв наказ врача. Другой, закутанный весь в простыни Рванулся, сбив их сгоряча. А хор в ладу с настройкой тульскою Все рос и рос к плечу плечом. Все пел и пел про землю русскую, Мир отстоявшую мечом. И песня клятвенно-суровая Звучала яростью атак. …На Западе заря багровая Взметнула ввысь гвардейский стяг. Ю. КОРОЛЬКЕВИЧ,
журналист
«Три дня полощет дождь дороги…»
Товарищу Беляеву, прорабу второго строительного участка треста «Южуралтрансстрой»
Три дня полощет дождь дороги И стройку режет без ножа, И от конторского порога Не добрести до гаража. Погода где-то задержалась, И даже в кабинете грязь, И безработная усталость Гнетет, на плечи навалясь. Конечно, сводки очень надо Подать в строительный район. Но что они дадут бригадам, Когда заданье — миллион. И ты глядишь на цифр колонки, И злость на всех сорвать готов… Но вдруг звонок, тревожный, тонкий, И трубка к уху. Пара слов, И в плащ ты влазишь торопливо: Ты снова командир-прораб! На тридцать пятом путь размыло, Пока ты здесь, в конторке, Зяб. — Бригаду вызвать! Фоминова, — Команду мастеру даешь, И слышишь: — Вызвана. Готова. Дверь настежь. Ты опять живешь. «Огнями вспыхнул вечер синий…»
