Скиталец: Страшные сказки

— Вы имеете в виду?.. — осторожно уточнил Морен.

— Ваша пасть. Я слышал много россказней и историй про вас. Одни говорят, будто бы вы питаетесь человечиной, чтобы на время получать силу проклятых. Другие, в частности Единая Церковь, утверждают, будто бы вас послал нам Единый Бог и вы едва ли не сын его. Но чаще всего я слышу историю, что вы и сам проклятый. Что в День Чёрного Солнца ваша кровь почернела, мышцы раздулись и вы получили силу десятерых мужчин, но поплатились за неё лицом. Зубы ваши удлинились и превратились в клыки, челюсть вы сомкнуть не смогли, и кожа на щеках разорвалась, превратив ваш рот в пасть. Её-то вы и прячете за маской.

— Да, я слышал об этом, — не стал отпираться Морен. — Ещё говорят, будто бы этой пастью я могу заглотить целиком живую кошку и не поморщиться.

Медис рассмеялся. Громко, запрокидывая голову, сотрясаясь всем телом. Многие за столом прекратили разговоры, чтобы обернуться и посмотреть на царя, но, когда он успокоился, отвернулись, как ни в чём не бывало.

Медис смахнул несуществующие слёзы со щёк.

— Какую только ерунду не говорят глупые люди. Будь это так, вряд ли бы вы смогли вести со мной светскую беседу. Дайте угадаю… Вы здесь из-за слухов, которые ходят вокруг меня?

— Не стану вам лгать. — Морен не желал того совершенно искренне — этот старик удивительным образом располагал к себе. — Кое-кто из ваших приближённых считает, что вы в сговоре с проклятыми или даже один из них.

— Чушь! — Медис громко фыркнул. — Необразованные невежды! По-вашему, я похож на проклятого?

Морен посмотрел на него внимательно, пристально, точно и сам желал убедиться в своих выводах, а затем уверенно произнёс:

— Нет. Но я не получил бы деньги, не приехав к вам, чтобы убедиться лично.

— Что ж, убеждайтесь сколько влезет. Вы мой гость. Вам хватило ума и чести прийти ко мне и сказать обо всём в лицо, в моих же интересах не мешать вам… расследовать, — Медис поморщился, вложив всё своё неприятие в это последнее слово. — Я прикажу подготовить вам комнату. Оставайтесь на три дня. Надеюсь, этого времени вам хватит?

— Более чем.

Угощение на пиру было скромным, хоть и весьма вкусным. Запечённый хлеб с мясом внутри, грибная похлёбка со сливками, лук, зажаренный в тесте, худой поросёнок с яблоками в меду. Глядя на последнего, Морен не мог избавиться от мысли: если такого подают к царскому столу, что же тогда достаётся простым крестьянам?

Несмотря на свою слепоту, Медис не нуждался в помощи. Он тянулся к блюдам, безошибочно выбирая нужные, ломал и накладывал себе хлеб, посыпал мясо зелёным луком, точно зная, где что стоит и лежит. Даже приступив к похлебке, он не искал ложку по столу, а уверенно взял с отведённого ей места. Впрочем, в выверенных за годы привычках Морен не нашёл ничего удивительного.

— Так вы знаете, почему именно ваши приближённые считают, что вы опасны? — спросил он Медиса между переменой блюд.

— Конечно! Я, может, и слепой, но не идиот. А ещё я умею слушать, когда они говорят мне, даже если не согласен с ними. — Медис склонил голову, помолчал немного и заговорил тише, точно делился тайной только для них двоих: — Мой край голодает. — Морен уловил в его голосе затаённую боль. — Людям не хватает пищи. Наши земли не плодородные, мы выращиваем скот, ловим зверей на мясо и шкуры. Но в последние годы скотина дохнет, дичь уходит из лесов, а проклятых вокруг становится всё больше. Они пожирают наших овец, распугивают оленей, не дают людям жить! Откуда, по-вашему, они берутся? — вдруг переменил он тон, заговорив как прежде.

— Часть из них: животные и люди, обращённые в День Чёрного Солнца. Другие — все, каждый, кто появился после, — люди и звери, поддавшиеся сильным порочным чувствам. Гнев, похоть, алчность… Когда они завладевают человеком, то отравляют его, точно скверна, пробуждая Проклятье. Говорят, оно есть в каждом из нас, главное — не дать ему пробудиться.

Медис «смотрел» прямо на него, словно знал, куда смотреть.

— Хотите сказать, что убиваете людей?

— К сожалению.

— Чушь! — взмахнул он руками. — Вы не похожи на убийцу, Морен. Вот что я вам скажу: проклятые — обычные животные, звери. Да, они появились вслед за Чёрным Солнцем, никто не может этого отрицать, но они всего лишь звери. Крупнее и агрессивнее прочих, согласен, но медведь тоже крупнее и злее собаки. А то, что говорите мне вы, мол, проклятым может стать любой, кто поддастся ярости или другому пороку, — всего лишь легенда, придуманная единоверцами. Придуманная, чтобы мы славили их бога и боялись. Придуманная, чтобы пробудить в нас кротость, чтобы вести нас подобно стаду овец. Ведь кто может быть покорнее, чем праведные из страха, что их покарают за гнев? А? Скажите мне!

— В ваших словах есть доля истины, и я не стану оспаривать её. — Морен и сам искренне желал, чтобы сказанное Медисом когда-нибудь стало правдой. — Но я видел, как порок и Проклятье, следующее за ним, пожирают человека. Видел, как тот теряет всё человеческое и обращается…

— В чудовище? — перебил его Медис. — Для этого его достаточно напоить.

— Вы не верите мне, — сказал Морен устало, не спрашивая — утверждая.

— Я не хочу вам верить. Удовлетворит ли вас такой ответ?

— Более чем какой-либо другой.

Их спор окончился ничем, но не оставил осадка. К столу подали сладкое — малину, политую молоком и щедро посыпанную сахаром. Поднеся ложку ко рту и учуяв запах, Медис поморщился и жестом подозвал слугу.

— Мальва не любит малину. Принеси что-нибудь другое!

Тот поклонился и покинул зал, не задавая вопросов. Спустя несколько минут у одного из пустующих мест забрали тарелку с ягодным лакомством и на его место поставили запечённые в меду груши.

После пира Медис лично проводил Скитальца в отведённые ему покои и покинул его со словами, что в старчестве полюбил ложиться как можно раньше. Морен не смел возражать — его и так почтили бо́льшим вниманием, чем он заслуживал. Медис не был его царём, но являлся правителем пусть и малого, но всё-таки царства, и Морен ощущал себя неловко, беседуя с ним на равных.

Не прошло и получаса, как в его комнату ворвались, не посчитав нужным постучаться. Долговязый мужчина, облачённый в бордовый кафтан, — Морен уже был знаком с ним. Именно Бранимир обратился к Единой Церкви, чтобы найти его и пригласить во владения Медиса. Сейчас же, отбросив приветствия и другие прелюдии, положенные по этикету, он заявил буквально с порога:

— Вы выяснили что-нибудь?

И ведь не спрашивал — требовал. Морен невольно подумал, что когда Бранимир просил его об услуге, то был куда более вежлив.

— Я только приехал. И нет, Медис не проклятый, если вы об этом.

— Уверены? Я слышал неоднократно, многие проклятые сохраняют человеческий разум.

— Да, но теряют человеческий облик. Даже если Медис — новый, неизученный вид, проклятые не могут контролировать свой порок. Разозлите его, и когда он выйдет из себя, то явит свою истинную сущность.

Бранимир издал громкий, презрительный смешок.

— На заседаниях Совета он выходит из себя по любому поводу.

— Тогда я не понимаю, чего вы хотите от меня.

— Но он нездоров! — почти прокричал Бранимир. Лицо его побагровело, а вздёрнутые усы затрепетали. — Его рассудок помутился!

— Даже если и так, к Проклятью это не имеет никакого отношения.

— Послушайте меня!

Бранимир шагнул к нему, вставая лицом к лицу. Он возвышался над Мореном почти на целую голову, хотя тот не был низким. Но Морену хватило одного лишь холодного взгляда, чтобы дворянин взял свою ярость под контроль. Видимо, Бранимир вспомнил, с кем говорит и на что способен Скиталец, ибо немедленно стушевался и повторил уже тише:

— Послушайте меня. Он заставляет своих людей охотиться на проклятых в лесах. А потом пойманную дичь подавать к столу, точно это какой-то кабан!

— Вашим охотникам хоть раз удалось поймать проклятого?

— Нет, — стушевался Бранимир. — Они даже не пытаются! Медис слеп, поэтому они приносят ему обыкновенных зверей, а кухарка подаёт их к столу. Никто в здравом уме не стал бы есть… их.

— То есть вы обманываете его? — Морен услышал главное, стараясь игнорировать то, с каким отвращением прозвучало «их» из уст дворянина.

— А что ещё нам остаётся?

— Медис сказал, что люди голодают. Насколько это правда?

— Здесь он не соврал, — с неохотой признался Бранимир. — Проклятые пугают дичь и убивают скот. Про людей я уже молчу. Сначала Медис объявил награду за их истребление, пообещал горсть золота тому, кто убьёт хоть одного. Но, как я уже говорил, охотники боятся идти на них. Люди убивали своих коров и лошадей, кто победнее — пойманных в лесу оленей, и приносили их Медису, чтобы получить награду. Однажды он приказал подать к столу один из таких трофеев, сказал, что хочет попробовать его. Кухарка не посмела ослушаться. Тогда-то всё и началось.

— Полагаю, с каждого такого зверя вы получали монету себе в карман? Тогда выходит, вы сами повинны в своих бедах.

Бранимир побагровел пуще прежнего, а усы его задрожали. Видя его состояние, Морен поспешил сменить тему, тем более что один вопрос никак не давал ему покоя:

— Лучше расскажите мне, кто такая Мальва.

— Его дочь. Она умерла от оспы больше десяти лет назад. Медис не смог смириться с утратой и верит, что она всё ещё жива.

— И вы этому способствуете? — Морен был в ужасе и не скрывал этого. — На пиру никто и рта не открыл.

— А что нам остаётся? — повторял, как заклинание, Бранимир. — Он ведь царь, с царём спорить бесполезно! С Медисом уж точно. Он ведь ослеп не сразу и, когда умерла Мальва, ещё видел, пускай и совсем плохо. В первые дни, когда ему только сообщили о смерти дочери, он не находил себе места от горя. Показывал то на одну, то на другую служанку и кричал: «Но Мальва вот она, она жива! Зачем вы обманываете меня?» Это было невыносимо… Всем стало легче, когда он успокоился. И никто не посмел ему возразить, когда однажды утром, спустя несколько месяцев, он вдруг приказал выделить за столом два места, которые обязаны были оставаться пустыми. Слуги пожалели его…

— И для кого же предназначено второе место?

— Для Оксаны. Его жены. Царица умерла парой месяцев ранее. Болезнь сначала скосила её. Мальва всё рвалась то навещать, то ухаживать за ней, хотя её и отгоняли от постели матери. Печальная участь… Мальве тогда и пятнадцати не было.

Морен всё больше и больше понимал, что ему здесь не место. Трагедия этой семьи не имела ничего общего с ним и его работой, а чудовища, что жили во дворце, не имели никакого отношения к проклятым.

— Я ничем не могу вам помочь, — сказал он наконец. — С вашего позволения, я бы хотел уехать.

— Нет, — жёстко ответил Бранимир. — Я не позволяю. Царь разрешил вам пробыть здесь три дня. Вот и оставайтесь на три дня. Может быть, даже если ничего не найдёте, то хотя бы переубедите Медиса в некоторых его… идеях.

— Хорошо. В конце концов, это ваши деньги.

Их разговор на том закончился, а наутро Морен сообщил царю, что не желает мешать или вызывать недовольство дворян своим присутствием. Поэтому вместо того чтобы следовать за монархом попятам, он предпочёл бы осмотреть дворец, послушать разговоры и понаблюдать за придворными издалека. Медис одобрил его решение и предоставил самому себе, позволив ходить, где он пожелает.

Поначалу Морен не видел смысла скрываться и в открытую расхаживал по коридорам да заглядывал в наполненные голосами залы. Но, завидев его, люди тут же замолкали. Прислуга убегала, потупив взгляд, а дворяне, считая себя более важными, демонстративно задирали носы и молчаливо ожидали, когда он сам прочтёт неозвученный намёк и удалится. Поняв, какое впечатление производит и какую реакцию вызывает, Морен начал прятаться от чужих глаз. Привыкнув к лесам, где любой шорох листвы может привлечь внимание хищника, он без труда ступал по коврам и каменным полам, не издавая и звука, теряясь в тени колонн и тишине гобеленов. Лишь время от времени приходилось извиняться перед служанками, что пугались до полусмерти, наткнувшись на него за очередным углом.

Но уже к полудню стало ясно, что дворянские секреты не стоят и выеденного яйца, а стражники с большей охотой обсуждают свои личные дела и планы, чем поступки царя. С каждым часом пребывание здесь казалось Морену всё более и более бессмысленным. Зато, когда он перестал обращать внимание на чужие разговоры и огляделся вокруг, стало ясно, что сам дворец может рассказать ему куда больше, чем его обитатели.

Целая его часть, состоящая из спален, залов и коридоров, никак не отапливалась, несмотря на пасмурное небо за окном. Серые каменные стены холодили не только цветом: они были пусты — ни людей, ни прислуги, ни света. Фрески обветшали и осыпались, ручки дверей проржавели, а ковры и гобелены впитали в себя, казалось, вековую пыль. Изящные орнаменты лепнин и расписные потолки говорили об ушедшем богатстве, но сейчас никому во дворце не было до них дела. Украшения давно сняли, оставив побитые статуи в коридорах да голые стены со светлыми пятнами там, где некогда висели картины и трофейные головы. Потолок окутала паутина, и местами она достигала такого размера, что в неё легко мог бы завернуться ребёнок. Пустующие комнаты использовали для хранения вещей, и в них неизменно стояли сырость, затхлость и удушающий запах истлевающих тканей.

Но стоило пройти по открытому переходу, за которым начиналось жилое крыло, и дворец преображался. Вычищенные до яркости ковры, у каждого окна и каждой комнаты — кашпо или ваза с осенними розами. Картины и гобелены, трофеи в виде шкур и оленьих рогов, зажжённые свечи и эхо оживлённых голосов — всё создавало уют и приумножало тепло, идущее от растопленных очагов.

Ступив за очередной поворот, Морен столкнулся лицом к лицу со служанкой, что меняла в кадках увядшие цветы. Завидев Скитальца, она округлила глаза и поспешно спрятала под платье украшение — остроконечное золотое солнце, что висело на шнурке у неё на груди. Будто испугалась, что оно может навредить ему. За весь день то был единственный атрибут Единой веры, что повстречался Морену во дворце.

Уже к вечеру, перед самым отходом ко сну, он набрёл на библиотеку — небольшое тёмное помещение, освещённое лишь одним очагом. И каково же было его удивление, когда именно там он повстречал Медиса. Царь сидел у огня в обитом бархатом кресле, и ноги его укрывала золотая парча. Он вёл разговор с Бранимиром и ещё одним дворянином, незнакомым Морену. Едва он переступил порог, как все трое замолчали и обернулись к нему. Повисла гнетущая тишина, пока Бранимир не вскочил на ноги и не оповестил, изображая голосом радость, на которую не было и намёка в его глазах:

— Да это же сам Скиталец! Вы решили почтить нас своим визитом?

— Морен! — куда искреннее обрадовался Медис. — Проходите, скрасьте мой вечер приятной беседой. Мы здесь уже закончили.

— Вы уверены, Ваше Величество? — спросил второй мужчина, но царь махнул на него рукой.

— Час поздний и я устал. Когда будете уходить, передайте кому-нибудь из слуг, пусть принесут нам сбитень.

Дворяне, видимо, по привычке, поклонились царю, не удостоив Морена даже взглядом. Когда они ушли, Медис улыбнулся и безошибочно указал на пустующее кресло.

— Проходите, присаживайтесь. Расскажите, как вам мои владения?

— Я видел лишь только дворец да леса и деревни по пути. С тракта они ничем не отличались от лесов и деревень Радеи.

— Радея огромна, а моё царство мало. Но край мы делим один — те же горы и леса.

— Вы расскажете мне о нём?

— М? — удивился Медис. — Что вы хотите узнать?

Служанка громко постучалась, прежде чем войти. Поставив кружки с пряным травяным мёдом перед царём и его гостем, она поправила парчу на коленях Медиса. Спросила, нужно ли больше света или дров для тепла. И лишь когда царь заверил её, что ни в чём не нуждается, она удалилась, низко поклонившись сначала ему, а затем и Скитальцу.

— Ваши слуги очень любят вас, — отметил Морен.

— Слуги — возможно. А вот приближённые не очень. Считают, что я нездоров, ну да вы сами знаете, потому-то и здесь. Они думают, что я слеп, потому что незряч, и глубоко заблуждаются. Так что вы хотели узнать?

Со сменой темы переменился и его тон — недовольное ворчание с резкими выпадами сменилось бодростью и мальчишеским задором.

— Как по-вашему, почему у вас так много проклятых?

— М? — промычал Медис. — А как с ними обстоят дела в Радее? Полагаю, что куда лучше, ведь у них есть вы.

— У нас проклятых истребляю не только я, но и Охотники Церкви. Почему вы не обратитесь за помощью к ним?

Медис задумался на какое-то время, а потом неожиданно спросил:

— Вы помните День Чёрного Солнца? Если хотя бы половина слухов о вас правдива, то должны помнить. Когда я слышу истории о том дне, то радуюсь, что родился гораздо-гораздо позже. Столько людей погибло… Горели города, что уж говорить о маленьких деревнях, и лишь малая часть несчастных умерла в тот день, куда больше погибло потом от нищеты и голода. Кажется, то время у вас называют Сумеречные лета?

— Да, верно.

— У нас о нём вообще не говорят. Стараются забыть, как о страшном сне, будто это что-то изменит. Именно в те годы мелкие страны и царства стали просить помощи у тех, кто сильнее. Они готовы были на всё, чтобы выжить, и если в стародавние времена правители Радеи развязывали войны, чтобы заполучить земли и подданных, теперь последние сами бежали к ним. Мы не стали исключением. Да, Радея умирала, как и все мы, но у вашего князя было воинство, торговые связи, влияние… и бесконечные земли, которые могли прокормить не одну страну. И он был рад принять вассальное государство, но с одним условием. Мы должны были обратиться в его веру — веру в Единого Бога.

Религия эта была нам чужда, да и дед мой не хотел давать церковникам власть, которую им даровали в Радее и которой они так жаждали. Он отказался принять новую веру… и Церковь отвернулась от него. С тех пор мы сами по себе и справляемся своими силами.

— А что же после?

— После? — переспросил Медис. — Разве это «после» уже настало? Нас не поработили лишь потому, что владетелям и сейчас не до войны. Да, города отстроили, детей нарожали и вырастили, но былое величие уже не вернуть. Ни нам, ни Радее. А Церковь — это та сила, с которой приходится считаться. Больно много власти им дали в своё время. Но знаете, что самое интересное… — Он наклонился и зашептал, улыбаясь, словно ребёнок, узнавший тайну: — Я не запрещаю людям верить, они сами не выбирают этот путь. Три сотни лет прошло, а Единый Бог всё так же чужд им.

— Больше не веря старым богам, — продолжил Морен за ним, будучи уверенным, что правильно ухватил мысль, — и не доверяя новому богу, они выбирают себе иных идолов, каждый своего.

— Именно! — воскликнул Медис, развеселившись пуще прежнего. — Но что забавно, как их ни зови, суть всё время остаётся та же. А вы верите в богов, Морен?

— Нет. Когда прозванные богами мрут от твоей руки, перестаёшь верить в их силу.

Медис издал короткий удивлённый смешок, а следом безудержно расхохотался.

* * *

За три дня пребывания Морена во дворце мало что изменилось, только слуги привыкли встречать его в самых неожиданных закутках и больше не пугались. Бранимир, как и прочие дворяне, упрямо делал вид, что его не существует, а Медис до последнего оставался радушен и приветлив. И именно по этой причине в последнюю ночь Морен решил навестить его.

Охраны у комнат Медиса не было — стражники делали обход каждые полчаса небольшими группами, и Морен легко миновал их. Убедившись, что поблизости никого нет, он постучался в покои царя, и, к его удивлению, Медис тут же откликнулся: