Главная роль 2

Понимая, с чем это связано, я уверенно кивнул:

— Конечно, батюшка.

Легкое юродство проникло в сердце пожилого иерея и вызвало на его лице довольную улыбку. Не став утруждать себя извинениями — царь отвечает непосредственно перед Богом, поэтому остальным придется терпеть — я сошел с крылечка гимназии в подсохшую за прошедшие сутки грязь и провел батюшку через ряд казаков охраны и пачку «ВИПов» под сень сиреневого куста.

Обернувшись, я уперся взглядом в глаза иерея и взял инициативу в свои руки:

— Мне сколькими пальцами подданые Его Императорского Величества крестятся без разницы, батюшка. Против бесов не хуже вас стояли. В английских молитвах благодати нет совсем, а у нас, православных, — нажал голосом. — Аккурат наступающим темным силам по сусалам надавать.

Сглотнув, иерей нервно спросил:

— Далеко ли силы темные?

— Кольцо сжимается, — хмуро ответил я. — Там, — указал на Запад. — Не добрые католики ныне, а россыпь национальных, утративших благодать церквей при полном попустительстве Папы Римского. Там, — указал на Восток. — Через океан от нас, вообще ужас: протестантизм. Господь всех рабов своих любит, а у американцев получается не так — по их утратившему благодать учению Господь любит только богатых, мол, состояние подтверждает богоизбранность. И как это назвать?

— Гордыня! — перекрестился иерей. — Грех смертный!

— Во-о-от! — с удовлетворенной рожей покивал я. — Азиаты, батюшка, промеж таких «христиан», прости-господи, не язычники безбожные, а овечки сирые. Мы их постепенно в истинную веру обратим и на службу нашей Империи поставим, с тьмой бороться. Но сначала нам промеж себя замириться надо — хотя бы православным. Не видишь тьмы разве? Спиритисты, курильщики опиума, лиходеи — снизу доверху тьма в общество наше проникла, изнутри грызет. Идем, остального тебе знать не надобно — с Синодом буду разговаривать, спрашивать, почему Русская Православная церковь не может с колдунами, ясновидящими и прочими сатанистами разобраться. Неужто от двуперстых опасность видят, а от тех, кто в грязном подвале кишки добрым христианам выпускает на потеху Дьяволу — нет?

Иерей осознал масштаб проблемы, пожевал губами и решил не нарываться на цесаревича, у которого и так много вопросов к Священному Синоду. Не исключаю, что он и сам со мной согласен — наступление тьмы же очевидно! — но вынужден соблюдать цеховую солидарность, что вылилось в робкое:

— Ваша молитва от беса спасла, Ваше Императорское Высочество, не двуперстых.

— Тебя там не было, батюшка, — ласково улыбнулся я ему. — А когда кто-то говорит то, о чем не знает, он или лгун, или либерал. Кто ты, батюшка?

Не выдержав груза обвинений, иерей с причитаниями и заверениями в лояльности плюхнулся на колени и принялся целовать мои сапоги.

— Встань, батюшка, — аккуратно поднял я его за локоть и лично отряхнул со щеки подсохшую землицу, не побоявшись испачкать руку. — Да благослови — трудно нам будет.

— Ступай с Богом, цесаревич! — явив слезы умиления на бородатом лице, перекрестил меня поп.

Когда мы вернулись к народу, я с удовольствием отметил сложные лица. Сцену видели все, и о теме, которую хотел обсудить иерей, догадались тоже все — а где здесь сложность? — и потом понаблюдали короткий разговор, после которого поп пережил глубочайшее раскаяние, а потом обрел благодать (возможно с моей помощью — я же его за руку поднимал) и благословил меня. Это ли не повод задуматься о том, так ли уж важна борьба со старообрядчеством?

Понятие «репутации» в мои времена видоизменилось — высокая плотность информационного пространства, обилие любителей оправдывать любое скотство — нередко этим уникумам даже не платил никто! — и динамика жизни позволяла похоронившим репутацию людям и дальше заниматься мутными делишками — их косяки банально смывали свежие инфоповоды, но здесь «репутация» значит очень много. В моем случае репутация — чуть ли не главный актив. Я благодарен Высшим силам за тот подвал — благодаря ему я в глазах верующих обрел статус бывалого экзорциста, а мои «опровержения» журналистских и народных слухов придали событию достоверности. На горизонте маячит территориальное приобретение, а японский Император своей волей — в газетах писали — масштабировал часовню памяти Никки в полноценный храм. Это его регенерация впечатлила. И это — язычники, для которых православие признавать болезненно: оно же ставит под вопрос «божественность» Муцухито. Чего уж про наших говорить, 99% которых в вере крепки, просто попов не любят.

Погрузившись в коляску — в карете жители Владивостока меня не увидят — мы отправились в дом губернатора, где нас дожидаются местные и съехавшиеся из других поселений промышленники.

«Промышленники» в эти времена — это не только владельцы заводов, фабрик и мануфактур. «Промышленник» — тот, кто «промышляет». Добыча ресурсов, пушнины, рыболовство — это все «промышленники». Потом с терминологией разберусь, из Петербурга и с папиной помощью, а пока меня интересуют те, кто «промышляет» золотодобычей и прочим.

В зале для приемов было не протолкнуться — сидеть не довелось никому, потому что мебель, исключая приготовленное для меня кресло, вынесли, чтобы побольше народу влезло. У противоположной входу стены, помимо кресла, нашлась крупномасштабная карта Области, и я понял, что способен закрыть по памяти немало «белых пятен». Но лучше сформирую и отправлю туда экспедиции — не один я работать должен.

— Здравия вам, братцы, — мощно ворвался я в помещение и через сформированный поклонившимися людьми коридор прошел к карте. — Времени мало, поэтому буду краток. Во-первых, от лица Империи выражаю вам благодарность за вклад в развитие этих некогда диких мест.

Промышленники ответили не хуже вымуштрованных солдат:

— Рады стараться, Ваше Им-пе-ра-тор-ско-е Вы-со-чес-тво!

Нельзя меня сокращать для облегчения хорового скандирования.

— Во-вторых, Империя в эти края пришла навсегда. Транссиб тому лучшее подтверждение. Но покуда он не готов, нам придется обойтись морскими перевозками и своими силами.

Мужики приуныли — я как бы попросил их открыть мошну поглубже. Да не боитесь!

— Край нам достался богатейший, — продолжил я. — Главное — научиться пользоваться им в полной мере. Прошу поднять руки тех, кто занимается или занимался добычей золота.

Руки подняла примерна пятая часть собравшихся.

— К вам обращаюсь, братцы, — окинул я их взглядом и подошел к карте. — Мы со служивыми завтра на границу отбываем, Манчжурию присоединять. Сколько времени это займет, никому неведомо — китайцы торговаться любят, но для определенности поставлю вам срок в пять дней. За эти пять дней вы, уважаемые золотодобытчики, должны будете разработать для представления мне план по организации экспедиций и добыче золота вот здесь, — я нарочито-неточно обвел пальцем большие круги в будущей Магаданской области и Хабаровском крае — там, где или «белые пятна», или леса нехоженые. — Края суровые, поэтому особое внимание уделить требуется теплым жилищам, обеспечению одеждой и нормальной кормежке — я не хочу разменивать золото на жизни подданных, которые за год работы на приисках вернутся больными калеками. И да, братцы — золота в этих краях хватит на всех, поэтому не стесняйтесь организовываться в компании на паях. Золото — это основа могущества государства. За золотом, братцы, пригляд будем держать строгий, и, если что, пеняйте только на себя — Империя знает о том, как именно ее золото вывозят лихие люди. В осетра прячут, например.

Мужики гоготнули — тоже умных повидали.

— Я знаю, что ворья да контрабандистов в этом зале сейчас нет, — сделал я им приятно. — Поэтому прошу бескорыстно помочь Империи навести порядок в добыче и перевозке золота. Задача проста — в дополнение к планам добычи составить опись со всеми известными вам способами контрабанды золота. К ним приложить предполагаемые методы борьбы. Сами вы подобной мерзостью, понятное дело, не занимались, но могли что-то слышать, без имен и названий поселений.

Мужики покивали — слышали, но сами ни-ни! Мне наработки наших хитрожопых добытчиков нужны не столько для борьбы с контрабандой — ее целиком на нынешнем технологическом уровне не задавишь, потому что страна вон какая, и на каждом метре кристально честного таможенника не поставишь — а отдать японцам, чтобы американцы как можно дольше не понимали, что именно вывозят с Аляски.

Таможня это вообще жуть — еще у Гоголя Чичиков на нее работать пошел, с хитрым планом: корчить из себя образцового служаку, чтобы потом, после череды повышений, брать взятки по-крупному. Изменилось ли с тех пор что-нибудь? Ой сомневаюсь!

— Далее предлагаю разобраться с производствами, — сложив руки за спиной, я отвернулся от карты. — Из Манчжурии я вернусь с китайской контрибуцией. Финансовая ее компонента ляжет в основу Дальневосточного Промышленного банка, нужного для выдачи займов под символический процент членам Общества Промышленного Развития Дальнего Востока. Таковое общество вам нужно за время моего отсутствия должным образом организовать. Я, с вашего позволения, стану его почетным членом и поспособствую тому, чтобы нам не чинили препон — в развитии этих мест Его Императорское Величество видит великую значимость.

Мужики просветлели лицами — государство не только привычно обирать собралось, но и помогать. Да как помогать — давать денег и Высочайшую «крышу», так-то чего мануфактуры не строить?

— На этом, братцы, мы первую нашу встречу заканчиваем. Думайте, прикидывайте перспективы, соразмеряйте свои силы, и Империя отплатит вам добром за добро.

* * *

Визит цесаревича в любом случае разворошил бы Владивосток, но такой программы никто не ожидал. Когда дикой кометой пронесшийся по городу Георгий уже погрузился в заслуженный сон, видя в нем Промышленное, Торговое, Аграрное и Просветительское общества — не ограничиваться же только промышленностью и банком! — в доме старовера-миллионщика Афонина собрались единоверцы. Классовые различия были временно забыты, и здесь нашлось место не только дворянам с промышленниками, но и купцам. Собравшиеся пребывали в прострации, и только потрескивание керосинок, тиканье ходиков да тихий голос Кирила нарушали тишину.

Здесь собралась вся старообрядческая элита Области с примкнувшими к ним посланцами староверских общин со всей Империи и даже из обеих Америк. Особых надежд никто из приехавших во Владивосток и отложивших все дела не питал: просто привыкли держать нос по ветру и быть в курсе — информация же тоже товар, и нередко гораздо более ценный, чем банальная древесина или даже высокотехнологичный промышленный продукт «подшипник».

Центром внимания уважаемых господ стал вчерашний матрос и сын разорившегося купца Кирил. В другой ситуации, даже не смотря на общие духовные убеждения, с ним бы и разговаривать бы толком не стали, но теперь он ни много не мало, а личный торговый представитель цесаревича, чему каждый из присутствующих стыдливо — потому что грех смертный — завидовали. Торговый представитель рассказывал долго, и по мере рассказа прострация только усиливалась.

Старообрядцы от царской власти натерпелись изрядно, и пиетета к Романовым через это испытывали меньше других подданных. Настолько «меньше», что даже среди вот этой полусотни гостей миллионщика Афонина при желании можно было отыскать любителей подкинуть деньжат народовольцам и прочим диссидентам. Череда событий, подкрепленная рассказом Кирила «из первых уст», заставила их глубоко задуматься в правильности такого подхода, но многовековое недоверие быстро не лечится — именно об этом и решил высказаться купец первой гильдии Гущин:

— Головы терять нельзя. Сколько мы сладких речей наслушались, а воз и ныне там. То, что Наследник три города нам с царского плеча кинуть решил, еще вилами по воде писано. Бумаги — нет, а коли она будет, так Царь и отменить может.

— Думаешь, врать Его Высочество будет? — нахмурился на него Кирил.

В другой ситуации Гущин бы отмахнулся от него, аки от навозной мухи, но теперь нужно было проявить разумную осторожность, поэтому купец погладил благообразную, кудрявую русую бороду и сдал назад:

— Отчего же «врет»? Молод Его Императорское Высочество. Ноша Наследника тяжела, и перешла к нему нежданно-негаданно. Ты, Кирю… — замаскировав невольную оговорку «кхеком», Гущин исправился. — Ты, Кирил, волчонком на меня не гляди. Понимаю — такую кашу наш цесаревич заварил, и вся толковая. Значит — голова у него светлая. Да только оттуда, — он ткнул пальцем в выходящее на Запад окно. — Из столицы, могут и одернуть, за то, что влез туда, куда не велено. Его-то одернут, а нам — прилетит.

— Построим на радостях храм, а его потом Никониановым отдадут, — усилил промышленник Митькин, владелец двух десятков артелей по добыче пушнины.

— Не таков Георгий Александрович, чтобы супротив царской воли переть, — насупился Кирил. — Каждый день телеграмм во-о-от такую кипу из Петербурга разбирает. Обратно такую ж кипу шлет. На столе у него видал, от Его Величества, так и написано: «план твой одобряю».

— Банк обещает, да только деньги-то в рост давать собрался, — заметил заводчик Сизов.

— А тебе просто так денег давать должны? — поднял на него бровь хозяин сапожной мануфактуры Баулин. — Это нам грешно, а Его Высочеству — нет. И процент символический.

— «Символический» — это какой? — ехидно спросил купец Захаров. — Ежели, к примеру, процент символизирует наше желание поделиться капиталами с дармоедами, так его и в три сотни можно нарисовать.

— Под три сотни брать дураков нема, — фыркнул Кирил. — Георгий Александрович при мне говорил — «только плохая власть невыполнимые приказы отдает». И он же в обчества Промышленное да другие сам вступает, а банкира выписал вообще американца, и не директором, а чтобы пригляд за начальниками держал — понимает, что нас за веру нашу душить будут, ссуды не давать.

— А главой-то кто будет? — прояснил важное хозяин дома.

— То мне неведомо, — развел руками Кирил. — Я не в свое дело не лезу — ежели Его Высочество нужным посчитает, сам скажет. Ну а нет, — пожал плечами. — Не моего купеческого ума дело.

Захаров и другие купцы поморщились — ударив по себе, Кирил отвесил оплеуху им. И заслуженную — чувство ранга в Империи впитывается с молоком матери, и до больших дел и состояний без него физически не добраться. Прав молодой — купцам в политических делах делать нечего.

— А пошлина? — первым пришел в себя купец Гущин. — Обчество торговое обещает, а про пошлины — ни слова!

— Харя не треснет, без пошлины товар таскать? — выместил стресс на коллеге купец Захаров. — Пошлина — она в казну платится. С Китая и так навар ох жирный, — блеснул глазками. — А мы теперь здесь, — топнул ногой. — На этом краю страны, будем главные — никонианцев быстро плечами растолкаем, да начнем туда товар гнать, — кивнул на Запад. — А пошлина… Так таможенники тоже истинной веры бывают, — ухмыльнулся.

Старообрядцы оживились — своя таможня это же такие перспективы! Даже если пошлину платить исправно (а этого никто в здравом уме делать не станет), получится гигантская экономия на взятках — это же свои, со своими договориться легче.

— Больно гладко получается, — подпустил скепсиса «мясной магнат» Гордяков. — Разве когда-то так было? Опять обманут, капиталы сдоят да выбросят.

Накал страстей достиг апогея, дисциплина временно утратила свое значение, и староверы, разделившись на два лагеря, принялись поливать друг друга грязью, обвиняя в недоверии центральной власти, лелеянье старых обид, припоминали друг дружке старые грешки, и закончилось все классикой — уважаемые, набожные, нажившие состояния господа увлеченно тягали друг дружку за бороды и отвешивали звучные тумаки.

— Ну-ка охолонули!!! — взревел хозяин дома, когда ущерб его гостиной перевалил за три тысячи рублей.

Они дерутся, а он — плати!

Староверы осознали, что увлеклись, быстренько помирились, коллективно помолились, и благополучно пересидевший кипиш в углу Кирил продолжил:

— Нельзя о покойных так, — перекрестился. — Грешно, да только Николай Александрович, царствие ему небесное, — в этот раз перекрестились все. — Лямку Великокняжескую с ленцой тянул, выпивал да опиум через день курил.

Старообрядцы поежились и перекрестились — в их глазах Николай после услышанного моментально превратился в образец порочности.

— А этот, еще до того как наследником стал, аки пчела жужжал, — отвесил Кирил комплимент покровителю. — С солнышком поднимался, с луной ложился. Покойный, царствие ему небесное, пока проснется, пока к завтраку лениво выберется, этот уже все бумаги разобрать успеет да у генералов военному делу поучиться. Ничего просто так не делает — мне вон говорил, купи, Кирюша, провианту, якобы подарки народу от Николая Александровича будут. А потом раз — и это уже не подарки с гостинцами, а обоз — войска кормить. А в Японии развернулся эвона как!.. Но это я вам уже рассказывал. — просветлев от пришедшей в голову идеи, Кирил поделился ею с остальными. — Его Высочество всем говорит, что ежели вопросы и недопонимание имеются, надо их ему сразу и вываливать! Завтра с самого утречка к нему и пойдем!

Глава 4

Пробуждение было неожиданным — мутный со сна взгляд нащупал крадущуюся ко мне фигуру Андреича. Это нормально — камердинер идет меня будить, но не нормальны звуки за окном.

— Че там? — спросил я.

— Двуперстых купец ваш привел, — поджал губы Андреич. — Вопросы, говорит, к вам имеют.

Зевнув, я махнул рукой, и слуги принялись приводить меня в порядок под бубнеж камердинера на тему «совсем нюх растеряли, не то что в старые добрые времена».

— Вопросы — это хорошо, — принялся я за его воспитание. — Ежели пришли, значит думали, промеж себя совещались, ругались, оценивали перспективы. А самое главное — хотят служить Империи ко всеобщей пользе, иначе не пришли бы.

Гарантий хотят, и я их понимаю — больно сладко поет цесаревич, на грани волшебной сказки. Разве так бывает?

Шум, надо признать, был очень приличным: большую его часть составляла хоровая молитва. Не камнями в меня кидаться пришли, а нормально поговорить, и, скорее всего, решение им далось непросто — сейчас как выйду, как велю казакам нагайками всех разогнать, а «зачинщиков» — в острог.

Был у Ивана Грозного Челобитный приказ — тамошние дьяки принимали «челобитные» напрямую у народа и нередко несли их собственно царю. Традиция сохранялась вплоть до XVII века, а потом пришли реформы, и такой хороший механизм обратной связи закончился. Понимаю, что «челобитные» писали разные, в том числе ложные и направленные на борьбу с личными врагами, но я себе такую штуку сделаю — три-четыре правильно отработанные «челобитные» в месяц сильно помогут утолить жажду народа в справедливости. Ну и переименовать надо будет — как-то для XX века несолидно звучит.

Одевание закончилось, я вышел в коридор и нашел там губернатора:

— Доброе утро, Георгий Александрович, — отвесил он поклон.

— Доброе утро, Николай Иванович, — кивнул я. — Народ по мою душу пришел, но мне было бы приятно чувствовать рядом надежное плечо.

Губернатор обрадовался, и на крылечко мы вышли вместе. Ух, толпа! Ну как «толпа» — человек сто, все на коленях стоят, молятся. Прохладно, а среди «ходоков» много пожилых. У вас же ревматизм, дяденьки, ну зачем остатки здоровья гробить?

— Георгий Александрович, — поднял на меня взгляд Кирил. — Привел вот, — смущенно отвел глаза.

— Правильно сделал, — одобрил я. — Доброе утро, братцы!

Староверы перестали читать молитву, подняли на меня лица и ответили нестройным, но старательным:

— Доброе утро, Ваше Им-пе-ра-тор-ско-е Вы-со-че-ство!

— Встаньте, — попросил я.

Встали.

— Много вас, — выкатил я очевидное. — Со всеми бы поговорил, да время поджимает. Выберите четверых, особо доверенных да уважаемых. Приглашаю их на завтрак, а вы, братцы, на холодке не стойте — расходитесь, чай дела простаивают, грешно это.

И, оставив староверов выбирать делегацию, мы с губернатором вернулись в дом.

— Пятеро персон разделят с нами завтрак, — велел Николай Иванович слугам добавить приборов и еды.

Пока шла подготовка, я успел пошевелить усами на свежую (больше недели назад отправлена то бишь) телеграмму от Агустейшего папеньки:

«Брак с Маргаритой Прусской не соответствует интересам нашего государства. Я понимаю, что ты молод и влюблен, но прошу тебя не поддаваться страсти и не совершать необдуманных поступков. Мы с твоей любезной матушкой считаем, что более достойной партией для тебя станет принцесса Елена Орлеанская. Высылаем тебе несколько ее фото — разве она не красавица?».

Фотографии телеграммой не пошлешь, значит догонят меня попозже. Да мне и не надо — фотки Елены я в прошлой жизни видел, там прической и легкой «штукатуркой» делу не поможешь — форма лица еще более специфическая, чем у Маргариты. Но внешность — это самая никчемная из причин не брать в жены частное лицо из Республики Франция. Потом какое-нибудь нытье о большой и светлой любви сочиню и отправлю, а пока идем в столовую.

По идее ранний завтрак должен быть легким — считай, чай с бутербродом. Потом, часов в 11–12, положено завтракать второй раз, уже плотно — так, чтобы хватило до обеда, но сегодня у нас день длинный и необычный, поэтому на столе нашлись остатки вчерашнего рыбного пирога — ничего плохого в этом нет, не выбрасывать же недоеденную половину — щи да пшенная каша со свежими котлетами. Пить в шесть с половиною часов утра не решились, но при желании графинчик водки организуют быстро.

Помолившись, пожевали чем губернаторский повар послал и познакомились: помимо Кирила, в гости пришли миллионщик Афонин — его я еще в первый день видел, на приеме в этом же доме — купец Первой гильдии Гущин, промышленник Митькин и заводчик Сизов. Продолжая завтракать, поговорили о погоде, о прелестях природы и Владивостока, и, когда тарелки опустели, под чаек перешли к делу:

— Дозволено ли мне спросить Ваше Императорское Высочество о директоре Дальневосточного Промышленного банка? — поинтересовался Афонин.

— Секрета нет, — кивнул я. — Должность согласился занять граф Владимир Сергеевич Татищев из уездного города Минска. Он уже в пути, но путь этот долог. С ним прибудут будущие члены правления — один достойный финансист вашего обряда, другой финансист — никонианского обряда, американец по фамилии Кларк — у этого джентльмена блестящий послужной список — и мой доверенный человек, который будет присматривать за тем, чтобы банк в своих решениях руководствовался исключительно пользой для Империи. Тех же принципов будут придерживаться и другие перечисленные мною люди.

Староверы приуныли — правление Банка «из пришлых» не дает возможности заранее окучить ценные кадры подарками и добрыми словами, а пестрый состав и разница в вероисповедании — американец так вообще только в доллар верит! — помешают заниматься самодеятельностью и сговорами, потому что все будут присматривать за всеми и стучать друг на друга честному человеку графу Татищеву.

Следующий беспокоящий добрых старообрядцев Дальнего Востока вопрос задал купец Гущин:

— Дозволено ли мне попросить Ваше Императорское Высочество прояснить, что вы имели ввиду под «символическим процентом»?

— Совсем без процента денег ссужать экономически вредно, — важно заявил я. — Это ведет к накоплению необеспеченной денежной массы и росту инфляции. Экономический цикл прост — если банки дают ссуды под процент ниже установленного рынком, банк терпит убытки. Нам с вами попроще, чем другим — банк будет распоряжаться деньгами, полученными от китайцев, то есть к государственной казне отношения вроде как не имеет. Однако, завалив Дальний Восток дешевыми кредитами, мы неизбежно получим рост цен на всё — банально потому, что чем больше денег, тем меньше они стоят. На долгой дистанции такое положение дел неизбежно приведет к так называемому «экономическому пузырю». Пузыри имеют свойство лопаться — когда «лопнет» образованный нами, Дальний Восток погрузится в экономический кризис. Забороть его мы сможем, но это потребует значительных затрат уже из государственной казны. Я понимаю, что вам до государственной казны дела нет, и это не потому что вы только ради своего кармана трудитесь, а потому что это нормальное положение вещей — у вас свои задачи, у государства — свои. Однако я, братцы, вопросом целостности государственной казны озабочен очень крепко, ибо Империю унаследовать хочу процветающую, с мощной экономикой. Для государственной казны задач очень много: она содержит армию, оплачивает строительство дорог и больших, важных для всех сооружений навроде дамб или гигантских заводов. Только когда государство занимается большими делами, делегируя дела пусть и очень важные, но поменьше толковым подданным, Империя процветает. В общем — «символический процент» я определил как полтора процента годовых, и торг здесь не уместен.

Мужики загрузились — экономическая теория в эти времена не настолько развита, как в мои, так что тезисы собеседников немного оглушили — смогли вычленить важное, просветлели — потому что в других банках процент выше больше чем в два раза, и это еще повезти должно — и купец Гущин заверил: