Помоги проекту - поделись книгой:
МУЧЕНИКИ И УБИЙЦЫ: СЕМЬЯ ГИЗОВ И СОЗДАНИЕ ЕВРОПЫ
С. Кэрролл
Книга профессора истории в Йоркском университете в Великобритании (получила приз Дж. Расселла за 2010 г. от Американской исторической ассоциации как лучшая книга по истории Франции) посвящена одной из самых могущественных семей Европы XVI в.
Понять Гизов — значит понять глубокие изменения, которые потрясли Европу XVI в. Поэтому озадачивает то, что за пределами Франции их почти забыли. Ведь в своё время перед Гизами трепетала вся Европа. Ими восхищались или их ужасались, но никто не мог их игнорировать. В разное время враги великих династий Тюдоров, Габсбургов, Валуа и Бурбонов, Гизы были одним из самых могущественных герцогских домов Европы XVI в. Мечтая об империи и стремясь править несколькими королевствами, они были виднейшим некоролевским домом своей эпохи. Могли существовать более богатые немецкие князья и более культурные итальянские герцоги, но ни у кого не было такого ошеломляющего спектра династических интересов, которые простирались от Шотландии до Сицилии и от Ирландии до Иерусалима… Гизы определили ход европейской истории: пережив в середине столетия подъём как крупнейшие враги Габсбургского дома, перед тем, как погрузить Францию в кровавый хаос, они преобразовали католическую церковь на Тридентском соборе[272], замышляли вторгнуться в Англию и свергнуть Елизавету I[273], а также возводили и свергали королей Франции, пока не закончили столетие мучениками за католическое дело» (с. V–VI).
Отпечаток, который Гизы наложили на историю, не сводится к военным кампаниям, покровительству искусствам и дипломатическим и придворным интригам. Реформация была не просто религиозным событием; она привела к глубокой перестройке политической мысли и практики. Эти изменения и воплотили Гизы. Когда народные движения оказались мобилизованы в пользу Реформации и против неё, традиционная династическая политика Средневековья претерпела коренные изменения. Власть перестала быть уделом аристократической элиты. Современников поражало в Гизах то, что они представляли собой нечто новое и зловещее. Они подстрекали католиков и манипулировали их движением. Они использовали недавно изобретённый печатный станок для создания религиозной партии при поддержке масс. Более чем за полувека до Английской республики Гизы возглавили во Франции религиозно–политическую революцию, которая смела династию Валуа.
История Гизов поучительна и в другом отношении. В нашу эпоху религиозного фундаментализма самое время вновь обратиться к корням религиозного насилия в самой Европе. Французские религиозные войны имели общеевропейское значение — не просто потому, что Франция была самой населённой страной Европы, а её кальвинистская церковь десять лет была крупнейшей; католики и протестанты всей Европы рассматривали события во Франции как часть масштабной религиозной борьбы. Бедствия Франции служили ужасным предостережением о том, что может произойти в других странах. Образ и действия семьи Гизов были вынесены на общественный суд. В глазах католиков они были харизматическими героями, а в среде протестантов родилась «чёрная легенда» Гизов.
Целиком историю Гизов ещё предстоит рассказать: ведь историки искажали её, выставляя эту семью — в зависимости от своей позиции — то героями, то негодяями. Изображённые своими врагами как жадные до власти заговорщики–макиавеллисты, Гизы подверглись суровому суду истории. Их обвиняли в том, что они продали Францию иностранцам, преследовали собственные интересы в ущерб родине, были преданы делу религиозной реакции. Настало время разобраться беспристрастно.
28 февраля 1562 г. из замка Жуанвиль на р. Марне в направлении Парижа двигался отряд из 200 человек под началом Франсуа Лотарингского, герцога де Гиза (1519-1563). Он резко выделялся среди воинов высоким ростом. Рост вообще сильно отличал Гизов в эпоху, когда средний человек был много ниже сегодняшнего, а доблести придавали много больше значения. Племянница герцога Мария Стюарт[274] тоже отличалась высоким ростом и светлым цветом волос, из–за которого Гизы выглядели так не по–французски. При дворе даже шептали, что они «иностранцы» из «немецких» земель Лотарингии.
Многоязычная свита герцога отражала его династические интересы, выходившие далеко за страновые границы. Среди его солдат, советников, слуг, казначеев были уроженцы Нормандии, Пикардии, Италии, Германии и Шотландии. Герцогский герб составляли три серебряных орлёнка на красной полосе на жёлтом фоне. Орлята напоминали об имперском наследии Гизов: они были наместниками Священной Римской империи на землях между Рейном и Мозелем. Четверти герба представляли семь других суверенных домов, на происхождение от которых претендовал Франсуа: Венгрию, Неаполь, Иерусалим, Арагон, Гельдерн, Юлих и Бар[275].
В Париж герцога вызвала регент Франции Екатерина де Медичи[276]. Причиной был кризис из–за Эдикта терпимости, который она издала за шесть недель до того. Хотя этот указ дал протестантам лишь ограниченные права вести богослужение по собственным правилам, его последствия были революционными в королевстве, основанном на принципе «один король, одна вера, один закон». Никогда со времён падения Римской империи европейское государство не разрешало подданным практиковать более чем одну христианскую веру. Нигде в Европе XVI в., даже в неоднородной Польше, не существовало юридической защиты религиозных диссидентов. Для людей XVI в. терпимость к инакомыслию не имела того положительного смысла, какой ей придают сейчас; выше всего ценили единство общества. Проявлять терпимость значило мириться с чем–то, что человеку не нравится, а ересь была синонимом мятежа.
Последнее значило для герцога больше, чем абстрактные принципы религиозной терпимости. Протестанты грозили подорвать его власть в его собственных владениях, и его мать Антуанетта де Бурбон (1494-1583) жаловалась на их засилье. Она постоянно проживала в Жуанвиле, занималась финансовыми вопросами семьи и отличалась набожностью даже по меркам своего времени. Антуанетта ежедневно посещала мессу и упрекала сына в излишней терпимости к еретикам. В отсутствие Франсуа протестантская вера расползлась до самых границ его владений. Особенно прочно она утвердилась в королевском городе Васси с населением 3 тыс. жителей (с. 6). Васси был микрокосмом проблем, с которыми сталкивалось католическое духовенство везде: местные элиты смотрели на бенефиции плавным образом как на источник дохода и средство социальной мобильности, а с благосостоянием мирян имели дело лишь по касательной. Идеи Реформации хорошо пускали корни в небольших городах, которые гордились своей гражданской независимостью, где все всех знали и даже поборники старой веры разделяли общую антипатию зарвавшемуся духовенству.
Гиз грозил протестантам, но угрозы были безуспешны, так как для психологии протестантизма было характерно чувство гонимости: ведь праведники ожидают, что бог испытает их в вере. Протестанты толковали события сквозь призму Библии: они рассматривали себя как израильтян, которых со всех сторон осаждают язычники, но которые убеждены, что если будут крепки в вере, то спасутся, тогда как остальные будут прокляты. По совету своего брата, кардинала Лотарингского Карла (1525-1574), главы католической церкви во Франции и богатейшего человека королевства, герцог занял примирительную позицию и попытался вернуть своих подданных и соседей в лоно церкви силой убеждения. В Васси прибыла делегация во главе с епископом г. Шалон, который попытался организовать проповедь устами одного монаха. Протестанты встретили епископа враждебно и навязали ему свой порядок встречи. Они сразу раскрыли Псалтырь и запели гимны, что для католиков неприемлемо: миряне на литургии не поют. Пастор Жан Гравелль оборвал гостя: «Говори не как епископ, а как частное лицо, поскольку мы признаём тебя лишь в таком качестве» (с. 11). Монах, который попытался проповедовать в местной церкви, счёл за лучшее покинуть кафедру, причём в такой спешке, что потерял сандалию. Обиженный епископ вернулся в Жуанвиль и пожаловался Антуанетте де Бурбон. Она велела отослать отчёт королю и запретила своим подданным участвовать в протестантских службах, а одного проповедника, которого протестанты звали «Тараканом», отправила поддержать добрых католиков. В Дофине[277] гражданская война по сути уже шла несколько месяцев: в ряде городов были попытки захвата власти. Со стороны протестантов самым кровожадным предводителем был барон Адре[278], о котором говорили, что в его жилах течёт «чёрная кровь».
1 марта 1562 г. Франсуа де Гиз добрался из Жуанвиля до Бруссеваля и услышал доносившийся из Васси колокольный звон в то время, когда он не должен был звучать. Право звонить в колокол в определённое время и в определённые праздники было весьма важным. Для герцога звон стал прямым вызовом его правам сюзерена этих земель. Герцог решил отправиться в Васси и прослушать там мессу. Здесь его утверждения о невиновности в том, что произошло далее, в самом деле сомнительны: отправляясь со свитой в Васси, Франсуа отдавал себе отчёт о том, что может случиться. Однако герцог чувствовал себя преданным. Если он не может присутствовать на мессе в Васси, близ владений своей племянницы Марии Стюарт, что же дальше будет? К тому же Эдикт терпимости разрешил протестантам богослужение только за чертой городов, а колокольный звон давал понять, что оно идёт в самом городе. Ещё неприятнее удивило герцога то, что протестанты собрались в принадлежащем ему амбаре.
В составленном позднее отчёте, вероятно, справедливо указано, что герцог де Гиз намеревался просто разогнать собрание протестантов. Однако когда три его посланца, включая знаменосца Гастона де ла Бросса, подошли к амбару объявить о прибытии герцога, они увидели внутри священника, который проповедовал пяти сотням мужчин, женщин и детей. Тогда–то ситуация и вышла из–под контроля. Посланцев не пустили внутрь и швырнули в них один–два камня. Дворянин ла Бросс перед лицом товарищей не мог стерпеть унижения от «простых крестьян». Люди герцога бросились на шум потасовки и перебили 50 человек (с. 12). Правда, в отличие от событий последующих лет, это не были беспорядочные убийства без разбора пола и возраста. Личности погибших многое говорят о социальной природе протестантизма в городе и о том, почему его так трудно было искоренить. Наряду с виноделами и ткачами погибшими оказались ректор городских школ и городской поверенный, а среди тех, кому удалось спастись, — два члена городского совета и нотариус. Многое говорит и реакция герцога на события. В глазах протестантов он стал «мясником Васси», но действия его говорят о другом. Франсуа был разгневан, что потерял контроль над собственными людьми, на котором зиждилась его репутация. К тому же он не пытался воспользоваться резнёй в политическом отношении и, подобно католическим фанатикам, смотреть на неё как на проявление божественной мести. В беседе с английским послом в Париже герцог лишь пожаловался на «высокомерие» вассалов, которые осмелились поставить под сомнение его власть, и назвал событие «несчастным случаем», к которому привели бунтарские элементы.
Так 1 марта 1562 г. начался конфликт, который будет сотрясать Францию 36 лет. По значению и последствиям резня в Васси сопоставима с событиями 11 сентября 2001 г. С неё началась эпоха религиозных войн, на столетие захлестнувших Европу. Протестанты в рассказах о событии подчёркивали, что оно было спланировано, но их свидетельства необоснованны. Когда Франсуа де Гиз покинул Жуанвиль со своим отрядом, он не направлялся прямиком к Васси. К тому же его сопровождала беременная жена в повозке. Последняя, кстати, тоже не была фанатичкой, как и брат герцога кардинал Луи (1527-1578), который был больше придворным, чем князем церкви, и был известен как «кардинал бутылок».
Для протестантов Васси стал олицетворением религиозных предрассудков, а для католиков — подстрекательства к бунту. Название города попало в печатные новости не только на французском, но и на немецком, голландском, английском и латыни. Вести о резне посеяли страх среди протестантов. По всей Франции их общины спешно проводили тайные смотры, составляли списки способных носить оружие и вынашивали планы захвата власти в городах. Именно тогда в политический лексикон Европы впервые вошло слово «резня» («massacre»). До 1550‑х гг. это слово означало камень, на котором рубили мясо французские мясники. Не прошло и года, как «мясник Васси» сам был убит. «Убийство герцога возвестило конец старой формы политики, основанной на идеалах благородного рыцарства, и положило начало новой идеологической эпохи, в которой политическое убийство толковали как инструмент божьей воли. Резни и убийства станут во Франции регулярными явлениями, а Гизы — обречены быть одновременно заговорщиками и жертвами заговоров. В новую политическую эпоху их образ убийц или мучеников формировался и манипулировался противоборствующими религиозными партиями с целью мобилизовать общественное мнение всей Европы» (с. 20).
Девиз трёх мушкетёров у А. Дюма — «Один за всех, и все за одного» — вовсе не оригинален: поколениями он служил девизом Лотарингскому дому. В 1477 г. дед Франсуа, герцог Лотарингии Рене II (1451-1508), участвовал в сражении против герцога Бургундии Карла Смелого под знаменем предков, на котором была изображена высовывающаяся из облака рука с мечом, а над ней слова: «Одна за всех»
«Условием подъёма Гизов к власти стали королевская служба и милость короля Франции. Однако их способность извлечь из этого долгосрочную выгоду и держаться за власть даже тоща, когда милости они были лишены, имела причиной исключительно высокий уровень семейной солидарности. Гизы не страдали от соперничества и зависти, раздиравших другие семьи, — то был путь к политическом бессилию. Индивиды действовали в интересах группы; сыновья неизменно подчинялись желаниям отца, а младшие братья — желаниям старшего. Признавалось, что статус человека повышается путём работы на коллектив. Это означало, что важную роль в разработке и осуществлении политики следует играть и женщинам. Сотрудничества добивались не только соблюдением патриархальной дисциплины, так как само по себе это никогда не могло обеспечить гармоничных эмоциональных отношений. Богатство и власть распределялись таким образом, чтобы обеспечить равновесие между членами семьи, поэтому младших сыновей и дочерей хорошо обеспечивали, а взамен ожидали от них демонстрации покорности и лояльности. Ключевыми для поддержания этой стратегии были церковная собственность и патронаж. Гизы старались жить в соответствии со своим девизом и оправдывали его, порождая клановый менталитет, природу которого укрепляли их особое происхождение и статус среди княжеских домов Франции» (с. 22).
Происходили Гизы от самого древнего из домов, сохранившихся на границах Франции с империей. В XVI в. специалисты по генеалогии вольно прослеживали их происхождение к Каролингам и созданию королевства Лотарингия между Мёзом и Рейном в 855 г. Таким образом, предполагалось, что Лотарингский дом знатнее правящего дома Валуа, который в 1328 г. сменил династию Капетингов. Всё же в борьбе с домом Ланкастеров по вопросу о наследовании по женской линии, которая известна как Столетняя война[279], герцоги Лотарингии были верными союзниками Валуа. Тесные связи двух домов продолжались и тогда, когда на земли герцогов Бургундии стали претендовать Габсбурги.
Перед смертью в 1508 г. герцог Рене II поделил владения между шестью сыновьями. Львиную долю получил второй сын, Клод, а младший, Франсуа, — лишь небольшие территории в Провансе. Ключевой фигурой в консолидации Лотарингского герцогства стал третий сын Рене — Жан (1498–1550). В возрасте всего семи лет он получил одно из богатейших в Европе епископство Мец, к которому позднее были добавлены епископства Туль и Верден. Клод в 1506 г. прибыл ко двору Франции и стал подданным этой страны, взял титул графа де Гиза и обосновался в Жуанвиле. Однако, став французом, предков он не забывал. В 1513 г. Клод женился на Антуанетте, дочери графини Марии Люксембургской и Франсуа, графа де Вандома, прадеда будущего короля Генриха IV[280]. Брак стал важной ступенью в политической карьере Клода: он породнился с королевской семьёй. Из Люксембургского дома вышли пять императоров Священной Римской империи и много королев. Старший брат Клода Антуан (1489-1544) двумя годами позднее женился на Рене де Бурбон–Монпансье, сестре герцога де Бурбон–Вандома Карла III, самого могущественного вассала короля. Так возникла тесная связь между разными ветвями Лотарингского и Бурбонского домов, и их непростые отношения станут доминирующей чертой французской политики в XVI в.
Клод разделял страсть нового короля Франциска I (правил в 1515-1547) к подвигам, участвовал в турнирах. Уже в 1515 г. король вторгся в Италию, выдвинув претензии на герцогство Милан, и в сентябре его армия столкнулась со швейцарскими наёмниками миланской династии Сфорца при Мариньяно. Это была одна из самых кровавых битв XVI в. Клод де Гиз участвовал в ней и получил ранение. В 1516 г. он вернулся домой, где его приветствовали Антуанетта и их первый ребёнок — Мария (1515-1560), будущая королева–консорт Шотландии. Мариньяно вернуло Милан под контроль Франции, заставило швейцарцев согласиться служить только ей, а папу римского Льва X[281] – подумать о поддержке французских притязаний на Неаполь. И всё же гегемония Франции в Италии была иллюзией. Это стало ясно после смерти в том же году короля Арагона Фердинанда[282], который оставил свои земли (Кастилию, Арагон и Неаполь) Габсбургам. В 1519 г. умер император Максимилиан (правил в 1508-1519), и встал вопрос об престолонаследии в империи. Полномочным представителем Франциска на выборах в Германии и был назначен Клод — по причине знания немецких дел и родственных связей в империи. Усилия Франциска не возымели успеха, и в 1520 г. в Аахене был коронован Карл V Габсбург (правил в 1519-1556). Франциск тут же ввязался в войну, чтобы не пустить Карла в Италию на получение короны Карла Великого из рук папы. Он не предвидел долгой кампании, но конфликт Габсбургов и Валуа стал главным в европейской истории на следующие 40 лет.
Это был новый тип войны, которая велась на нескольких фронтах — в Пикардии, Шампани, Пиренеях и Милане. Клод де Гиз воевал в Наварре, затем во Фландрии под началом своего шурина коннетабля[283] Франсуа де Бурбона. Когда тот поссорился с Франциском и был вынужден бежать к Карлу V, Гиз в 1524 г. получил повышение: сделался наместником Шампани и членом Тайного совета.
Отъезд Гиза домой пошёл ему на пользу, учитывая случившийся вскоре разгром французской армии под Павией в феврале 1525 г. Испанские аркебузиры выкосили ряды французских рыцарей, и король и многие принцы были увезены в плен в Испанию. Влияние Карла де Бурбон–Вандома как ближайшего мужского родственника короля выросло, а соответственно, стал играть важную роль и Гиз — в обороне страны и поисках средств на огромный выкуп за короля. По возвращении Франциска из более чем годового плена Клод был вознаграждён влиятельной придворной должностью великого охотника. Она давала ему доступ к королю и контроль над бюджетом и аппаратом управления. В 1527 г. графство Гиз было повышено до герцогства, и Клод стал пэром королевства. Теперь в иерархии его опережали только герцоги Вандом и Немур.
Главной целью внешней политики Франциска до его смерти в 1547 г. оставалось отвоевание Милана. Рассматривать это с современной точки зрения как геополитическую борьбу Франции с Испанией было бы анахронизмом. Мировоззрение Карла V и Франциска I было аристократическим, их соперничество было личным, а на кону стояла честь дворянина. Гиз в эти годы не находился среди тех, кто определял политику. В 1528–1541 гг. королевством фактически управлял друг детства короля Анн де Монморанси[284]. Однако Гиз сделал себе имя в Париже: когда имперские войска в 1536 г. вторглись в Пикардию и осадили Перонн всего в 60 милях от столицы, он с небольшим отрядом добился снятия осады.
Влияние Клода росло. В 1538 г. его дочь Мария, уже вдова герцога де Лонгвиля, вышла замуж за короля Шотландии Якова V (1513-1542). Руку ей предлагал и король Англии Генрих VIII (1509-1547). Предполагают, что он получил отказ из–за своей веры или подозрений Марии, что она может стать его следующей жертвой[285]. Однако свидетельства говорят против этого: напротив, Гизам льстила идея того, что член их семьи может стать королевой Англии. На деле браку воспротивился Франциск. Уже тогда французского короля встревожила перспектива чрезмерного усиления одного из его подданных, и он настоял на шотландском браке. А в 1542 г. Клод возглавил военный совет при младшем и любимом сыне короля Карле, герцоге Орлеанском, который воевал с имперцами. Тем не менее на Клода легло пятно из–за поддержки его сыновьями дофина[286] Генриха — их близкого друга с детства. Политическое сообщество той поры было поляризовано соперничеством между дофином и его младшим братом, которому король оказывал предпочтение. Соответственно, в 1543 г. Клод был переведён с поста наместника Шампани на такую же должность в Бургундии. Политическая и военная карьера герцога достигла потолка, причём положение не изменилось даже после дворцового переворота 1547 г., который последовал за смертью Франциска I и воцарением дофина под именем Генриха II (1547-1559).
Будучи на четыре года моложе Франциска, Гиз был совсем другим человеком. Он любил охоту и музыку, но страсти любви и ненависти не терзали его так, как короля. Франциск имел образование гуманиста, а герцог почти не интересовался искусствами. Его личность была больше сформирована идеалами благочестия, долга и дисциплины, какие требовались от христианского рыцаря. Из–за влияния жены и матери Клод был благочестив более обычного. Его мать Филиппа Гельдернская (1467-1547) была известна своей набожностью, и к 1620‑м годам иезуиты развивали её культ, рассказывая о видениях и чудесах.
Более серьёзными для Гизов были события в соседней для их владений Германии: разразившаяся там крестьянская война 1525 г. посеяла панику среди правящих слоёв — как католиков, так и лютеран. Важно, что монастырь Филиппы Сент–Клер был францисканским учреждением: братья этого ордена позднее будут более других ассоциироваться с борьбой с кальвинизмом во Франции. Когда Клод и его брат Антуан, ехавшие подавлять выступление крестьян, заехали за благословением к матери, та напутствовала: «Поспешите… и рубите и режьте всех, кто сопротивляется вам с оружием в руках… Не бойтесь быть жестокими» (с. 35). О военной кампании братья опубликовали отчёт, где выставили свои деяния как крестовый поход, а восставших сравнили с филистимлянами. Немецкие протестанты же стали сравнивать герцога Клода с Иродом. К тому же подозревали, что «крестовый поход» имел целью прежде всего расширить его политический контроль над мелкими владениями в Эльзасе.
Много позднее, в ходе религиозных войн, события 1525 г. рассматривали как связующее звено между крестоносным прошлым Лотарингского дома и новым крестовым походом против еретиков, который начался с резни в Васси. Историки подкрепили эту точку зрения, но есть основания подходить к ней осторожно. Несомненно, что Клод, его старший брат и мать были ярыми католиками. Однако Франсуа де Гиз не оправдывал действий в Васси теми же моральными соображениями, что его отец, а позднее объяснил причины резни и даже принёс извинения. Не следует упрощать религиозные чувства Гизов и считать главным императивом их семейной стратегии ультракатолицизм. Так, Мария де Гиз в ходе своего регентства в Шотландии демонстрировала чрезвычайную терпимость к протестантским подданным.
Как и вся Франция, в вопросах ереси и реформы церкви семья Гизов была разделена. Было бы неверно считать их представителями ретроградного сопротивления изменениям. Так, хотя Филиппа вверила образование своих сыновей богослову–консерватору Николя ле Клерку, карьера её третьего сына Жана показывает, что ультраортодоксальное воспитание не обязательно ковало ультраортодоксальные умы. Жан стал основателем церковной империи Гизов, поэтому значил для судеб семьи не меньше, чем его старший брат Клод. Отличаясь довольно свободными нравами, питая интерес к теннису, соколиной охоте и азартным играм, он сделался собутыльником короля Франциска. Вместе с тем Жан был известен щедростью к беднякам: будучи богатейшим прелатом Франции, мог себе это позволить. Кардиналом он стал уже к 20 годам. За свою жизнь Жан обманным путём получил не менее 11 епархий и был аббатом 13 монастырей. Свою главную резиденцию он устроил в величественном дворце аббатства Клюни. Построенный в конце XV в., он является одним из величайших примеров парижской архитектуры Возрождения. Для его подновления Жан нанял итальянцев, включая работавшего тогда в Фонтенбло Челлини[287], и наполнил его предметами искусства, которые его агенты скупали в Риме и Венеции. Жан и Клод были большими любителями музыки, а племянник Жана Карл хорошо играл на лютне. Таким образом, Жан вписывается в модель светского и культурного кардинала эпохи Возрождения. Вместе с тем от других князей церкви и даже от собственной семьи его отличала принадлежность к евангелическому крылу галликанской церкви. Около десятка лет французские протестанты даже считали кардинала Жана своим попутчиком. В 1527 г. деятель Реформации Капито одобрительно писал Цвингли[288] о том, что Жан защищает брошенных в темницу протестантов и поддерживает идею брака священников.
В десятилетия перед Тридентским собором 1564 г. для образованных католиков разделять такие взгляды было не редкостью — лишь позднее их сочтут диссидентскими. Неслучайно именно к кардиналу Лотарингскому обратился за защитой Дезидерий Эразм[289], когда Сорбонна в 1520‑е годы развернула кампанию против тех, кто пытался использовать новое гуманистическое знание для перевода и толкования Библии. Когда в 1546 г. Сорбонна осудила «Третью книгу» Рабле[290], бежал он именно в Мец, зная, что епископом там кардинал Лотарингский, а стало быть, его не тронут.
Интерес Жана к гуманистическому знанию развивался параллельно с дипломатической деятельностью. Его специализация по Италии дополняла его интеллектуальные запросы. Уже в 17 лет Жан был назначен послом Франции при папском дворе. В 1534 г. он возглавил французскую делегацию на конклаве[291] и успешно продвинул кандидатуру Алессандро Фарнезе, который сделался папой Павлом III[292]. В 1538 г., будучи в Риме, кардиналу Лотарингскому удалось через своё влияние добиться кардинальской шапки для одного из своих клиентов вопреки предпочтениям Франциска. В 1549 г. Жану не хватило всего четырёх голосов для своего избрания преемником Павла III. На следующий год он умер от апоплексического удара, находясь вновь по пути в Италию.
Между тем в Жуанвиле Антуанетта де Бурбон в 1515-1536 гт. рожала почти каждый год. Из 12 детей выжили десять. Роль Антуанетты выходила за рамки повседневных расходов на питание и одежду людей Гизов: она следила за счетами мужа и давала ему советы по бюджету. Уже в 1520 г. Клод сделал её своим заместителем по всем делам. Роль финансового советника Антуанетта будет выполнять и для своих сыновей и внуков.
«Фортуна Гизов во многом зависела от королевской щедрости. В эпоху Возрождения короли, воюя, всегда нуждались в деньгах, и от командующих на фронте ждали, что те будут глубоко запускать руку в собственный карман, а уж потом искать компенсацию. Франциск I был вынужден прибегать к ещё более отчаянным средствам для финансирования своих войн с Карлом V. В обществе, где наличных денег обращалось мало, сторонников было легче награждать должностями, землями и титулами… Например, в 1520 г. Гиз получил доходы с королевских соляных складов на своих землях в Майенне, Ферте–Бернаре, Гизе и Жуанвиле» (с. 42). К 1540‑м гт. годовой доход Клода составлял почти 65 тыс. ливров; правда, расходы превышали эту сумму примерно на 10 тыс., а значит, приходилось занимать (с. 42). На жаловании Клода состояли 113 членов его домохозяйства, включая трёх секретарей, двух врачей, четырёх лакеев, девять конюхов и т. д. (с. 42). Однако больше всего средств уходило на строительство. Так, в Жуанвиле был воздвигнут господствовавший над городом верхний замок, снесённый в годы революции.
Антуанетта растила детей во внимании к своим обязанностям, заботилась о бедных и сама шила для них одежду. Её отношение к еретикам было сложнее, чем может показаться. Так, посещавшая Жуанвиль Маргарита Наваррская[293] состояла в хороших отношениях с двоюродной сестрой, хотя была поборницей евангелической партии. Одна из ближайших подруг Антуанетты Франсуаза д’Амбуаз обратилась в протестантизм и переписывалась с Кальвином[294]. Есть много других примеров того, как узы дружбы и родства проходили сквозь религиозные границы. Похоже, Антуанетта и её дети чётко различали частные религиозные убеждения человека и его публичное участие в еретических службах (последнее могло вылиться в бунтарские собрания).
Тем не менее при наличии десяти детей ключевыми для поддержания семейной патримонии были ресурсы католической церкви. В продвижении интересов династии она играла не менее видную роль, чем браки. Бенефиции переходили из поколения в поколение так же, как должности и имения. Два сына Клода и Антуанетты, Карл и Луи, сделались кардиналами; более мелкие бенефиции давали средства к существованию и другим детям.
Первое поколение семьи Гизов подошло к концу в 1550 г., тогда умерли герцог Клод и кардинал Жан. Новым герцогом стал сын Клода Франсуа. Похоронили Клода с королевской пышностью. Гизы знали, что у них есть враги. Так, в 1551 г. был раскрыт заговор с целью отравить королеву шотландцев Марию. «В XVI в. почти всякий раз, когда важная фигура умирала внезапно, подозревали применение оккультных искусств. Однако в этом случае семья для демонстрации своих подозрений предприняла в самом деле немало. В речи на панихиде по Клоду упоминалось о его смерти от руки “Антихриста” и “посланца Сатаны… сведущего в оккультных искусствах”… В XVII в. историки, смотревшие предвзято с конфессиональной точки зрения, обвиняюще указывали на еретиков–предателей. Однако у Гизов были собственные догадки: они считали смерть Клода делом рук своих самых лютых врагов Габсбургов… Неудивительно, что в последующее десятилетие сыновья Клода посвятили себя войне с домом Габсбургов и задаче привести его к падению» (с. 49).
К моменту смерти Франциска I в 1547 г. мечты французов о захвате Италии слабели, так как борьба с Габсбургами перемещалась в новые области. От притязаний на французский трон не отказывался король Англии, и правление Генриха VIII началось с пропаганды возрождения славных дней Генриха V[295]. Генрих VIII пытался, в основном безуспешно, извлечь пользу из конфликта Габсбургов с Валуа, поддерживая то одну, то другую сторону. «Протектор» нового короля Англии Эдуарда VI (1547-1553) герцог Сомерсет продолжал продвигать идею англо–шотландской унии. Преемник Франциска Генрих II был мстителен. Побывав в детстве в трёхлетием плену в Испании заложником за отца, он вырос в ненависти к испанцам. Уже в 1548 г. новый король добился заключения Хаддингтонского договора с Шотландией, по которому Франция брала ответственность за безопасность этой страны. Договор подкрепили династическим союзом: Мария Стюарт была помолвлена с дофином Франсуа, а регент Шотландии граф Арран[296] был принят во французское подданство. Этому предшествовало обращение к Генриху II за помощью Марии де Гиз, королевы–регентши Шотландии после преждевременной смерти Якова V. Король Франции ответил сбором флота в 130 судов, чтобы перевезти большое войско (с. 51). Его вмешательство в Шотландии было первым шагом в строительстве франко–британской империи. Мария де Гиз энергично взялась за установление в Шотландии французской власти. Французы подумывали о большем. Династия Тюдоров в Англии была слабой и нестабильной, и Генрих II был не прочь включить во франко–британскую империю и Англию. Он вырос на классических идеях имперского величия, а притязания Испании на мировое владычество его беспокоили.
Французская дипломатия сохраняла осторожность. Её целью была не открытая конфронтация с Габсбургами, а создание против них союзов. Главным проводником этой политики был коннетабль Монморанси, который по сути заменил Генриху II отца. Главным средством, с помощью которого предполагалось построить франко–британскую империю, служили Гизы благодаря своей безупречной родословной. Тема империи и завоевания хорошо просматривается в величественном празднике, который организовали в 1550 г. в Руане в честь короля. Его въезд в этот город стал самым зрелищным событием в истории Франции XVI в. Руан был символом демографического рывка страны за полстолетия. Население Франции к этому времени подошло к 20 млн. человек, и она была самым населённым государством Европы (с. 53). Руан по численности населения (75 тыс.) уступал в Европе лишь Лондону и Антверпену (с. 53). Экономика города динамично развивалась на основе атлантической торговли; это–то и было ключом к воплощению мечты франко–британской империи. Однако важно, что эта гипотетическая империя была династическим организмом Гизов не в меньшей степени, чем Валуа.
Монморанси добился сближения с Англией. Другой важной фигурой при Генрихе II была его фаворитка Диана де Пуатье. Дела Гизов при новом режиме пошли хорошо. Франсуа был утверждён в должности наместника Дофине, а его младший брат, второй сын Клода Карл (1525-1574), как архиепископ Реймсский, короновал нового короля. Оба были старыми друзьями дофина и теперь были введены в Тайный совет. С самого начала карьеры оба были протеже Дианы. Одним из ключевых политических союзов 1540‑х гг. был брак третьего брата Гиза, Клода II (1526-1573), с младшей дочерью Дианы Луизой. Именно благодаря милостям Дианы Гизы приобрели значительное имущество в Париже и Иль–де–Франс[297].
«Смерть герцога Клода легко могла привести к распрям среди его наследников. Из–за запутанности законов наследования юристы роились как стервятники, готовые поживиться трупом любой рассорившейся семьи. В одном отношении Гизам повезло. У Клода и Антуанетты была всего одна дочь (Луиза), которая не ушла в монастырь и поэтому нуждалась в приданом. Она умерла в течение года после брака в 1541 г. со знатным фламандским дворянином Карлом де Кроем, герцогом Ванарсхотом. В результате у младшего поколения Гизов не было сварливых зятьёв. Контроль над церковным патронажем, значительный уже при кардинале Лотарингском Жане, с воцарением Генриха II был укреплён. В результате из шести выживших детей мужского пола средства к существованию требовалось выделить лишь четырём» (с. 57). Карл в 1538 г. наследовал своему дяде в качестве архиепископа Реймсского, а в 1547 г. стал кардиналом. Четвёртый сын, Луи (1527-1578), в 1545 г. был назначен епископом Труа. Пятый брат, которого, как и первого, звали Франсуа (1534–1563), стал рыцарем ордена иоаннитов; уже в 15 лет он был великим приором Франции. Впрочем, его письмо к старшей сестре, королеве Шотландии, выдаёт не по годам развитого подростка.
Таким образом, земельные владения Гизов были разделены всего между тремя сыновьями. Старший, Франсуа, стал вторым герцогом де Гизом и получил титул маркиза де Майенна и территории в Барруа, Шампани и Провансе. Земли в Нормандии были поделены между двумя остальными сыновьями: третий сын, Клод И, получил только что созданное герцогство Омаль, а шестой, Рене (1536–1566), 14 лет, пока жил в Жуанвиле под опекой матери.
«Таким образом, амбициозные младшие сыновья удачно женились, получили щедрые порции наследства или сделали стремительные карьеры в высших эшелонах церкви. Когда они обзавелись собственными домохозяйствами и династиями, их часть сделки состояла в том, чтобы проявлять послушание во всех публичных делах своему старшему брату как отцу… Результатом была клановая ментальность, склад ума, который в ритуале повседневной жизни воплощался в одной конкретной церемонии –
У семейного единства есть и ещё одно, более простое, объяснение. Концепция «все за одного» насаждалась не только дисциплиной. Поскольку Гизы выросли в строгой, но любящей атмосфере Жуанвиля, они просто любили друг друга. Семья собиралась вместе так часто, как это позволяли государственные дела. Так, в 1549 г. герцог и герцогиня де Гизы, их шесть сыновей, невестки и маленький герцог де Лонгвиль собрались в Реймсе на Пасху.
Два старших брата дополняли друг друга идеально. Их даже сравнивали с Кастором и Поллуксом[299]. Франсуа был прежде всего солдатом, что ценил в нём Генрих II, который даже по меркам французских королей выделялся своим увлечением воинскими искусствами. При нём двор стал давать турниры в таком масштабе, каких не видели с XIV в. Гиз играл в них одну из первых ролей и часто сражался бок о бок с племянником коннетабля Гаспаром де Колиньи (1519-1572). Доблесть и мужество Гиза уже вошли в легенду. Биться он имел обыкновение с поднятым забралом. В нападении на Булонь в 1545 г. Франсуа был ранен английским копьём, которое воткнулось выше правого глаза и вышло сзади уха. Величайший хирург той эпохи Амбруаз Паре[300] вытащил наконечник, но прогноз оставался неблагоприятным, и в чудесном выздоровлении Франсуа увидели очередное проявление особой божьей милости к Гизам. Он получил прозвище
Впрочем, брак Франсуа с Анной д’Эсте (1531-1607) в 1548 г. был блестящим. Жена получила приданого в 150 тыс. ливров (с. 61). По женской линии она была внучкой короля Людовика XII (правил в 1498-1515). Этот брак ввёл Гиза в сеть французских союзов в Италии. Центром сети был двор отца Анны Эрколя II д’Эсте[301] в Ферраре. Будучи одним из самых пышных дворов Европы, он оказывал глубокое влияние на французские вкусы. Воспитание Анны было для итальянской принцессы необычным. Её мать Рене Французская активно поддерживала протестантское дело, что в конце концов заставило её вернуться на родину. Анна была хорошо образованна, прилично знала латынь и немного — греческий. Как её младшие братья и сёстры, воспитана она была протестанткой, но Гизов, похоже, это не пугало. Напротив, учитывая свои политические интересы в Шотландии, Англии и империи, они могли считать это плюсом. Что необычно для женщины, в библиотеке Анны было больше книг по истории, чем по религии, и за Геродотом, Макиавелли и Фруассаром[302] она чувствовала себя комфортнее, чем за часословами. Выйдя замуж, Анна установила хорошие отношения с Дианой де Пуатье, Екатериной де Медичи и многими итальянцами в окружении королевы. Брак был счастливым: в 1549 г. родился первенец Генрих, а впоследствии ещё пятеро детей.
Характер кардинала Лотарингского Карла был сложнее. Он был высокообразован, его память и красноречие вошли в поговорку. Когда в 1550 г. умер его дядя Жан, Карл унаследовал созданную им церковную империю. Она включала некоторые из наиболее богатых и престижных монастырей Европы, такие как Клюни и Мармутье. Кардинал хорошо говорил по–гречески (на языке, который в Сорбонне подозревали в связи с ересью), на латыни, по–испански и по–итальянски. Опираясь на сеть платных информаторов, он был хорошо осведомлён об иностранных делах. Правая рука Кальвина Теодор Беза[303], как говорили, заметил: если бы у него «было столько элегантности, сколько у кардинала Лотарингского, он надеялся бы обратить половину населения Франции» (с. 63). В отличие от большинства коллег–прелатов, Карл регулярно и с удовольствием проповедовал. Вместе с тем он оставался для современников загадкой. В сравнении с братом кардинал терял: если солдат по своей природе должен быть открытым, качества дипломата, придворного и финансиста — совсем иные. В непоследовательности и двусмысленности Карла современники усматривали лицемерие, и основания на то есть. С одной стороны, кардинал был суров, по пятницам и субботам постился, порой носил власяницу, презирал охоту. С другой стороны, было в нём что–то и от эпикурейца. Так, в начале 1550‑х годов он заказал для своего дома 120 изысканных изделий, включая люстры и столовую посуду (с. 64).
С властью пришло высокомерие. К своему высокому положению чувствительно относились все князья церкви, но у Карла осознание своего статуса было столь острым, что отталкивало от него даже равных по сану. Это тщеславие проявлялось в мстительности по отношению к тем, кто осмеливался бросать кардиналу вызов или, по его мнению, предал его. Кардинал не только делил с матерью бремя управления семейными финансами, но и оберегал интересы своей сестры Марии во Франции. Кроме того, он занимался вопросами образования младших братьев, племянниц и племянников.
Несмотря на различия в характере, Франсуа и Карл испытывали чувство долга перед королём и сознавали совместную миссию в продвижении интересов семьи. В 1550‑е гг. у семейной и королевской политики был общий враг — Габсбурги. Однако чувство долга не означало, что у Гизов не было трений с короной или другими семьями. Так, в ходе визита короля в Савойю в 1548 г. Франсуа взял верх над новым главой дома Бурбонов Антуаном[304], добившись права идти рядом с ним, непосредственно за королём.
В 1552 г. холодная война Генриха II с Карлом V переросла в горячую. Гуманисты в Германии и Франции надеялись на возрождение идеалов Священной Римской империи, в которой французский король выступил бы примирителем принцев и защитником немецких свобод. Коннетабль Монморанси продолжал успешную политику скрытых операций против империи. За договором с Англией последовало возобновление дружбы с Османской империей. Также французы отказались принять участие в Тридентском соборе, так как папа Юлий III[305] был настроен проимперски. Генрих II увидел в этом угрозу самостоятельности галликанской церкви и пригрозил созвать национальный собор и даже назначить кардинала де Бурбона[306] патриархом Франции. Он велел прекратить выплачивать папские доходы и отправил армию поддержать герцога Пармского в его споре с папой. Юлий III был вынужден капитулировать: закрыл Тридентский собор и отозвал войска из Пармы.
Новый фронт открывался в Германии. У Карла V вновь затеплилась надежда объединить католиков и протестантов империи и проводить традиционную бургундскую политику контроля над Лотарингией. Валуа же рассчитывали выдвинуть претензии на имперскую корону. К тому же Генриху II импонировала идея франко–немецкой империи на древних меровингских землях Австразии[307]; во французской пропаганде его выставляли новым Карлом Великим. При дворе были две семьи, земли которых в империи захватил Карл V и которые подпитывали мечты Генриха о владениях между Мозелем и Рейном, — де ла Марки и Гизы. Когда имперские войска заняли важную крепость на западном берегу Мозеля, угроза оккупации герцогства Лотарингии стала реальной. Французы ответили подготовкой к захвату имперского свободного города Меца, который был стратегическим ключом к региону.
Кампания 1552 г. стала одной из самых успешных в военной истории Франции, а Гизы сыграли в ней важную роль. Франция собрала 70-тысячную армию — наиболее хорошо подготовленную французскую армию XVI в.; таких армий у страны не будет вплоть до эпохи Ришелье[308] (с. 70). Чтобы помочь оплатить эту армию, Гизы и другие магнаты расплавили своё столовое серебро. Кампания была молниеносной, и уже в апреле Монморанси вступил в Мец, а командиром гарнизона здесь был назначен 33-летний герцог Франсуа. Правда, в октябре Мец осадила 80-тысячная армия Карла V под командованием испанского военачальника герцога Альбы[309]. Франсуа организовал оборону города, мобилизовал жителей на фортификационные работы, но смягчал их недовольство личным примером: в любое время суток появлялся на передовой, сам брал в руки лопату. Хотя его брат Клод, герцог д’Омаль, был ранен и попал в плен, осада затянулась и 1 января 1553 г. Карл был вынужден снять её и, деморализованный, уехал в Брюссель, бросив множество больных и раненых. Отступлением из–под Меца император оставил надежду на воссоздание Бургундской династической империи, подобно тому, как планы его прадеда разрушил дед Гиза в 1477 г.
В Париже король публично поцеловал герцога и назвал братом. Франсуа показал себя крупным лидером и организатором. Хвалили его и за милосердие к имперским солдатам. Однако успех породил зависть со стороны коннетабля. Так были посеяны семена ненависти между домами Гизов и Монморанси, которая будет доминировать во французской политике десяток лет. Не будучи принцем, коннетабль, однако, был коренным французом, тогда как Гизы, чувствуя своё превосходство над человеком, отец которого был лишь бароном, болезненно воспринимали колкости насчёт своего иностранного происхождения. Одной из целей браков Марии Стюарт и герцога Лотарингского с детьми короля было покончить со сплетнями.
Потерпев провал под Мецем, Карл V перенёс боевые действия на французскую территорию: в июне 1553 г. его армия взяла городок Теруанн. Для французов это стало шоком, и король, как говорили, возложил вину на Монморанси. Осторожность коннетабля в военных действиях контрастировала с активностью его соперника. Рушилась и внешняя политика Монморанси. Болезнь Эдуарда VI Английского поставила под угрозу франко–британский проект. Император ставил на свою двоюродную сестру Марию Тюдор[310], а французы — на протестантскую кандидатку леди Джейн Грей[311]. Когда в июле королевой стала Мария, французы были разочарованы. Ещё хуже была весть о помолвке Марии с испанским принцем Филиппом и перспектива того, что их первый сын к бургундским территориям Нидерландов и Франш–Конте добавит Англию. От этой вести Генрих II в беседе с английским послом буквально потерял дар речи.
Между тем весной 1554 г. Монморанси контратаковал имперцев в Артуа, Эно и Люксембурге. Возникла позиционная война, к которой французские аристократы не привыкли; их моральный дух вновь поднял Гиз, одержав с помощью уловки неожиданную победу. Затем они с коннетаблем поспорили о том, кому принадлежит честь победы, и их дружба рухнула.
Другим успехом французов стал захват Корсики, в котором участвовали два младших брата Гиза — великий приор Франсуа и Рене д’Эльбёф. Последний получил в награду пост командующего средиземноморским галерным флотом Франции. Гизы были заинтересованы в продолжении войны, тогда как коннетабль не видел в этом выгоды. Начались переговоры, которые, правда, не привели к определённым результатам. Однако вскоре Карл V отрёкся от престола и его титулы были поделены между его братом Фердинандом и сыном Филиппом. Это ослабило опасения французов, что Филипп намерен стать всемирным императором. Прорыв был осуществлён благодаря деликатной дипломатии Колиньи, который переживал стремительный подъём: в 1551 г. был назначен наместником Парижа и Иль–де–Франс, а год спустя — адмиралом Франции. Эта должность имела мало отношения к военно–морским делам, но по престижу уступала лишь должности коннетабля. Назначенный также наместником пограничной Пикардии в 1555 г., Колиньи добился принятия королём в г. Восель пятилетнего перемирия. Планы Гизов оказались под угрозой. Пока Колиньи вёл на севере переговоры о мире, кардинал Лотарингский был отправлен в Рим договориться о тайном союзе с антииспански настроенным папой Павлом IV[312].
В обмен на французскую поддержку папа согласился передать Неаполь и Милан младшим сыновьям Генриха II. Как только он ввязался в действия против империи, Гизы стали давить на короля, чтобы тот выполнил свою часть обязательств. В 1556 г. король отправил в Италию небольшую, но закалённую в боях армию под командованием герцога Феррары. Однако кардинал не подготовил брата к действиям в лабиринте итальянской политики. Гиз стремился разбить врага в быстром бою, но его опытный противник герцог Альба избрал войну на истощение. 10 августа испанцы наголову разбили французов при Сен–Кантене. Это было поражение хуже Павии, так как последняя хотя бы вошла в анналы рыцарства. Здесь же французская армия потеряла 56 из 57 знамён и не менее 2,5 тыс. убитых (с. 79). Поражение деморализовало Генриха II и стало началом падения Монморанси, который к тому же попал в плен. Герцог де Гиз был спешно отозван из Италии, чтобы защищать Францию.
Чтобы восстановить честь Франции, Генрих задумал напасть на Кале. Эта кампания показала, как братья Гизы работают в команде, не оставив ничего на волю случая. Англичане были застигнуты врасплох, и в январе 1558 г. их командующий лорд Уэнтуорт запросил мира. Падение Кале потрясло Европу дерзостью нападавших и вызовом, который они бросили традиционным способам ведения войны.
За оказанные услуги Гизы ждали от короля награды — выполнения обещания женить дофина Франсуа на Марии Стюарт. Монморанси, находясь в плену, пытался не дать этому хода, но Кале всё изменило. Пятнадцатилетняя Мария получила такое же гуманистическое образование, как её будущий муж. За два года до свадьбы она произнесла речь в защиту права женщин на учёбу. Франсуа, правда, проявлял интеpec лишь к охоте. Его физическое и умственное развитие остановилось в подростковом возрасте. Был сыграна пышная свадьба. Вскоре Генрих издал закон, даровавший французское подданство всем шотландцам. Это был первый шаг к включению Шотландии в «имперскую» монархию по образцу Римской империи.
«Различие между властью короля и Гизов в этот период стало размытым. Тогдашние оценки доходов Гизов примерно в 600 тыс. ливров в год почти наверняка занижены. Этот показатель можно поместить в исторический контекст, сравнив с годовым доходом Елизаветы I: в первое десятилетие её правления он составлял примерно 200 тыс. ф. ст. Поскольку английский фунт, как обычно считалось, по стоимости превышал французский в 10 с небольшим раз, доход Гизов составлял более 25% дохода английской короны. Однако думать так значило бы серьёзно недооценивать охват их власти, поскольку король Франции обладал полномочиями патронажа, которых не было ни у кого, кроме Габсбургов. А в отсутствие Монморанси Гизы подошли к полному контролю над этим патронажем: герцог отвечал за военные посты, а кардинал — за гражданские. Церковные назначения он и так контролировал» (с. 84-85).
На долю кардинала Карла приходилась половина дохода семьи. Унаследовав часть епархий дяди, он преодолел сопротивление коннетабля. За свою карьеру Карл был настоятелем примерно 24 аббатств (с. 85). Главным призом в его коллекции было Сен–Дени — духовный дом французских королей и богатейший монастырь страны. Аббаты и епископы были сами по себе важными господами. Например, в роли аббата городка Фекамп на берегу Ла–Манша кардинал имел право назначать капитана этого порта.
Масштаб домохозяйства демонстрировал величие вельможи. Герцог Франсуа в 1561 г. содержал 164 человека, кардинал Карл — 129 (с. 86). От других патронов Гизов отличало то, что развитая ими клановая ментальность копировалась их слугами. Домохозяйства братьев Гизов дополняли друг друга, и разные члены одних и тех же семей выполняли разные роли. Корпоративная идентичность подкреплялась браками между семьями клиентелы. Пример копирования клановой ментальности Гизов — выгодная женитьба младшего из братьев Рене в 1555 г. на сонаследнице одного из крупнейших наследств XVI в. Луизе де Риё (ок. 1531 — ок. 1570). Чтобы поддержать новый статус Рене, Генрих II повысил его баронство Эльбёф до маркизата, а приданым стало графство Аркур в Нормандии. Это было частью сознательной стратегии Гизов контролировать провинцию, ключевую для функционирования франко–британской империи. Рене получал от Карла пенсию в 2 тыс. ливров в год, а взамен выказывал послушание по отношению к братьям и матери в вопросах политики и назначения людей в домохозяйство и роту жандармов (с. 88). Антуанетта заполняла эти должности клиентами семьи, многие из которых были таковыми в течение нескольких поколений. Непрерывность службы и лояльность семье содействовала выработке чувства групповой солидарности.
В 1550‑е гг. произошли драматичные изменения не только в политическом и религиозном ландшафте Европы. Имел место фундаментальный сдвиг в политике Гизов во Франции. Прежде семья довольствовалась землями на севере и востоке королевства, должностями провинциальных наместников и военачальников. Теперь же щедрость Генриха II и церковные доходы дали Гизам возможность купить земли и замки в окрестностях Парижа. В самой столице они приобрели два особняка, которые объединили в крупный дворец, занимавший 2 га в Марэ — самом фешенебельном районе правого берега Сены.
И всё же, даже несмотря на то, что Монморанси находился в плену, он и его семья продолжали в конце 1550‑х гг. преобладать на постах при дворе и в армии, а Гизы преобладали только в церкви. Их дальнейшее продвижение было маловероятным, так как Монморанси собирался передать свои должности сыновьям.
Едва франко–британская империя была основана, в ней обозначились трещины из–за высоких налоговых требований короля и нарушения торговли. Близ Руана — центра новой империи — крестьяне бежали из домов, будучи не в состоянии платить непрерывно повышаемые налоги. На море французы не могли конкурировать с объединённым испанским флотом. Однако покончила с мечтами о франко–британской империи религия. В последние годы правления Франциска I и первые — Генриха II протестантизм сурово преследовали. Однако к середине 1550‑х гг. охота на еретиков стала стихать. Одной из причин была их растущая численность, организация и уверенность в своих силах. К 1562 г. протестантских конгрегаций во Франции насчитывалось более тысячи, а общее количество их членов составляло 1,5-2 млн. чел. (с. 92). Другой причиной были католики–эразмианцы, особенно в среде гражданского и судебного чиновничества: они ужасались практике сожжения людей за веру и в расколе винили католическую церковь.
Летом 1557 г. двор ошеломила попытка покушения на Генриха II. Её предпринял респектабельный канцелярский клерк Кабош, двух братьев которого судили за оскорбления в адрес церкви. Психология кальвинизма, коренившаяся в библейском фундаментализме, придала новому религиозному движению огромную силу и смелость. Убийство безбожников религиозными фанатиками, как католиками, так и протестантами, станет характерной чертой французских религиозных войн, отличая их от более поздних религиозных конфликтов в Англии и Германии. Традиционная политика во Франции, основанная на борьбе соперничающих фракций, уступит место новой политике, которую сформируют конфликтующие религиозные идеологии.
Покушение на короля не удалось, но численность прихожан протестантской церкви в Париже и её растущую смелость нельзя было игнорировать. Многие католики в катастрофе под Сен–Кантеном видели свидетельство божьего гнева на распространение в стране ереси. В ходе собрания протестантов в доме на улице Сен–Жак 4 сентября 1557 г. были арестованы 130 человек (с. 93). Католическая общественность требовала сурово наказать их. Кальвин просил лютеранина герцога Вюртембергского вступиться за заключённых и жаловался, что вся власть во Франции передана кардиналу Лотарингскому, «который только и требует, чтобы всех их уничтожили» (с. 93). В том году кардинал Карл был назначен инквизитором веры во Франции. Однако Кальвин ошибался: целью создания этой должности было лишь избежать прямого участия короля в репрессиях. Позднее, когда будут написаны первые протестантские истории, роль кардинала будет вплетена в историю сопротивления преследованиям и составит важную часть «чёрной легенды» Гизов.
Провал инквизиции во Франции имел причиной не только отсутствие воли и стремление защитить свободы. Иные католики даже обвиняли Гизов в попустительстве еретикам, и не только в Шотландии. Так, радикальный католический священник Клод Атон[313] писал в дневнике, что в период преобладания Гизов при дворе «они были известны тем, что принадлежали к партии еретиков» (с. 93). В самом деле, многие магистраты смотрели на собрания протестантов сквозь пальцы, а арест на улице Сен–Жак был делом рук заместителя парижского прево Жака Менье. Как многие парижские чиновники, он был креатурой Монморанси и лютым врагом Гизов.
Вообще утверждать, будто Гизы были «за» или «против» ереси, значило бы переоценивать в их соображениях роль религии. В период войны и кризиса она не была так важна. Например, когда сестра кардинала аббатиса Фармутье пожаловалась ему, что их собственные земли в Сомюре так заражены ересью, что стали второй Женевой, кардинал не предпринял ничего.
Проблемой для властей Парижа в случае с улицей Сен–Жак было то, что многие арестованные были знатного происхождения; они не вписывались в стереотип ереси как убежища мятежной черни. Судьи парламента высказались за компромисс, казнив восемь подозреваемых, в том числе всего одного дворянина. К тому же понимали, что массовые казни протестантов навредят репутации Франции за рубежом. После поражения под Сен–Кантеном братья Гизы обхаживали немецких протестантских князей, рассчитывая на их военную помощь. Вот почему герцог Франсуа заверил своего старого товарища герцога Вюртембергского, что казнённые не были лютеранами, а просто отрицали чудо мессы. Показателен контраст между подходом к этой проблеме кардинала Лотарингского и английского кардинала Поула[314] – другого эразмианца, который столкнулся со схизмой и войной. В 1555–1558 гг. Поул отправил на казнь более 300 человек, при том что население Англии значительно уступало населению Франции (с. 95). Умеренность Гизов была мотивирована политически.
В начале 1558 г. движение Реформации во Франции запланировало серию демонстраций силы. В Великий пост к протестантским идеям неожиданно проявил интерес король Наварры Антуан: он опасался установления всеобщего мира, потому что хотел вернуть себе занятое испанцами королевство.
Генрих II был разгневан собраниями протестантов, но Гизы были слишком заняты, чтобы заниматься расследованием непосредственно. Королю не нравилась полная зависимость от них, и он начал уставать от их высокомерия. Королю не хватало Монморанси, и в мае он отправил кардинала на переговоры о его возвращении. Между тем представитель Филиппа II кардинал Гранвель коварно сообщил коллеге, что переписка адмирала Колиньи и его младшего брата Андело[315] доказывает их приверженность протестантизму. Кардинал Карл поспешил обратно в Париж, чтобы забить ещё один гвоздь в политический гроб Монморанси. Генрих бросил Андело в тюрьму, но тот обязался посещать мессу и был освобождён. По иронии, однако, главной надеждой протестантов оставались Гизы, так как в случае мира и Валуа и Габсбурги смогли бы бросить все силы на войну с ересью. Однако ещё до вести о неудаче французов при Гравлине терпение короля в отношении Гизов лопнуло. Важным фактором была потеря ими поддержки Дианы де Пуатье, которой не нравилось, что они вышли из её тени.
В октябре 1558 г. Генрих объявил, что решил заключить мир, а потому готов отказаться от итальянских территорий. Герцог Франсуа был в ярости: за день до того король поклялся, что никогда не уступит Пьемонта. В декабре ко двору вернулся выкупленный из плена Монморанси, и в тот же вечер кардинал по своей инициативе вернул королю кольцо с печатью. Когда король спросил, почему он и его брат больше не посещают совет, кардинал отвечал, что не хочет «сойти за лакея Монморанси» (с. 98). Колесо фортуны вновь завертелось: пожалованные Гизами пенсии и должности были отменены, а племянники Монморанси восстановлены на командных должностях.
«Договор в Като–Камбрези, подписанный 2 апреля (1559 г. —
Однако по весомым династическим причинам Генрих II не мог допустить слишком глубокой опалы Гизов. Решив компенсировать потери в Италии, король понимал, что поддержка идеи франко–британской империи для его репутации — ключевая. Английский посол был возмущён, узнав, что наследник престола и его жена Мария Стюарт величают себя дофинами Шотландии, Англии и Франции. После того как в мае 1559 г. в Шотландии поднялись иконоборцы, что означало восстание против Марии де Гиз, Генрих писал папе, что намерен послать туда армию.
Мир с Испанией отпраздновали в Париже в июле 1559 г. пышным турниром. В ходе этого турнира король неожиданно погиб от копья графа Монтгомери.
«Смерть Генриха II обычно рассматривают как конец эпохи, когда слава и сильная власть в одночасье сменились сеющим раздор и хаос правлением Гизов. Вступление на трон его сына Франциска II[316] – начальная точка чёрной легенды о его дядьях Гизах. Согласно этой легенде, их подъём на вершину власти был результатом макиавеллистского заговора с целью связать руки принцам крови, в ходе которого Гизы вели себя как кровожадные тираны… Однако… два царствования характеризуются преемственностью. Отец и сын сталкивались с одними и теми же проблемами, и вначале Гизы, вполне понимая свои хрупкие позиции у власти, продолжали политику прежнего короля. Новым был уровень сопротивления: те, кто при Генрихе мог лишь бормотать под нос, теперь были расположены говорить открыто. Многие протестантские лидеры радовались смерти Генриха: на их молитвы ответили, божье правосудие избавило их от короля. Однако не следует смотреть на события исключительно глазами протестантов… целью их отчётов было выставить Гизов козлами отпущения и взвалить на их плечи вину за погружение Франции в гражданскую войну и хаос» (с. 100).
Интриги развернулись уже у смертного одра короля. Екатерина де Медичи, которой муж пренебрегал, не пустила в спальню умиравшего Диану де Пуатье. Когда король лежал без сознания, не пускала она и Монморанси, которого тоже не любила. Если другие при Генрихе игнорировали унижения Екатерины, Гизы всегда выказывали ей уважение. К тому же они во многом разделяли её взгляды, отдавая приоритет завоеванию Италии, а не религиозным преследованиям. Екатерина предложила Гизам поддержку в обмен на изгнание Дианы. К тому же она нуждалась в них как в противовесе претензиям на регентство первого принца крови Антуана Наваррского.
Один из многих мифов о новом режиме — то, что он осуществил нововведения, сделавшие его весьма непопулярным. На деле повторения дворцового переворота, который случился при воцарении Генриха II, не было; напротив, Гизы хотели повернуть время обратно в 1557–1558 гг. Доминирующей фигурой в партнёрстве братьев был 34-летний кардинал. Он взял на себя ответственность за дипломатию, финансы и управление гражданскими и религиозными делами, а Франсуа получил контроль над армией. Монморанси был вынужден удалиться в свой замок в Шантийи и подать в отставку с поста великого магистра, который перешёл к давно домогавшемуся его Франсуа. Вместе с тем Гизы не стали загонять коннетабля в оппозицию, поэтому его сыновья и племянники сохранили свои должности.
Монморанси подбивал главу дома Бурбонов короля Наваррского претендовать на роль в правительстве. В июле представители двух кланов встретились в Вандоме. Гизы строили отношения с принцами крови искусно и деликатно. Антуан завязал дружбу с братьями, а герцог обещал добавить к его наместничеству Гаскони область Пуату. Лояльность его брата принца Конде[317] обеспечили подарком в 70 тыс. ливров и обещанием наместничества Пикардии (с. 102). Ко времени коронации Франциска II 18 сентября 1559 г. в Реймсе кардинал Карл удовлетворённо писал, что большего спокойствия в стране представить невозможно. Однако то было затишье перед бурей.
Мир с Испанией сулил Франции выгоду. У неё не было ресурсов мировой империи, и войну она оплачивала земельным налогом и займами на международном денежном рынке. Корона была банкротом, а мир обошёлся недёшево. Поэтому председатель Счётной палаты и главный финансовый советник кардинала Мишель де л’Опиталь[318] предложил радикальные финансовые реформы с повышением налогов и сокращением расходов. Кстати, сам кардинал платить новые налоги был не должен: его многочисленные бенефиции освобождались от этого королевским указом. В ноябре 1559 г. он провёл фискальные реформы и пересмотрел выплаты по займам прежнего режима. Это ударило по карману королевских чиновников — кредиторов государства. Банкиры потеряли доверие к правительству и отказывались ссужать его деньгами. Другой чувствительной реформой стало возвращение в казну коронных земель. Генрих II щедро раздавал фаворитам территории королевского домена, что вредило его доходам и к тому же было незаконным. Однако методы возвращения этих пожалований отличались пристрастностью. В то время как коннетабля пожалования лишили, собственность герцога де Гиза на королевские земли в Сомюре, Провене и Дурдане была подтверждена. Сокращение расходов и отмена пожалований оттолкнули от правительства заинтересованных лиц.
Была сокращена армия. Однако отмена обещаний военных назначений, сделанных прежним режимом, и неспособность нового режима погасить задолженность по жалованью привела к росту недовольных и здесь. Они бросились ко двору в поисках управы, но их прогнали, пригрозив смертью. Такое обращение с ветеранами неприятно поразило даже сторонников Гизов.
«Сегодня историки пытаются объяснять религиозные изменения социально–экономическими факторами. Современники были менее сдержанны. Они воспринимали проблемы, с которыми сталкивались, — политические, социальные или экономические, — а также их решения сквозь призму морали. Идея благочестивой Реформации, которая возвращала мир к первоначальному состоянию, наделяла все виды недовольства новым значением» (с. 104-105). Когда Гизы обратились к своему родственнику герцогу Феррары за денежной помощью и взамен освободили его земли в Нижней Нормандии от возвращения в домен, местные протестанты в 1560 г. убили сборщика налогов и королевского администратора, а через два года — главного агента феррарцев в регионе. Протестанты были не только хорошо организованы и вооружены; на действия против итальянцев их толкнуло острое чувство моральной правоты.
Религиозное восстание бросило вызов политическому статус–кво и в Шотландии. Гизы оказали Марии военную помощь, но их дальнейшая поддержка зависела от позиции Англии. В 1560 г. в Лондон обеспечить английский нейтралитет был отправлен новый посол Мишель де Сёр[319]. Однако его миссия провалилась из–за высокомерия его господ. Если в большинстве сфер внутренней политики Гизы вели себя осторожно, честь и репутация требовали от них гордо демонстрировать свои династические права. Хотя новой королеве Англии Елизавете не нравилась идея поддержать мятежников, её возмутило, что отправленный в Шотландию маркиз Эльбёф был объявлен наместником французского короля в Шотландии, Англии и Ирландии. В том же году английские корабли блокировали шотландский порт Лит, и с лордами конгрегации[320] был заключён союз. Елизавета была объявлена защитницей свобод Шотландии и протестантской веры от иностранной тирании.
«Самое серьёзное обвинение против Гизов, причём такое, которое стало живучим образом их легенды, состоит в том, что они проводили последовательный курс на кровавые репрессии против протестантизма и осуществили их. Согласно этому прочтению событий, резня Варфоломеевской ночи и в Васси коренилась в политике, выработанной в правление Франциска II, а её генезис можно, в свою очередь, проследить даже к более раннему времени, к избиению крестьян Эльзаса в 1525 г. В десятилетия позднее, когда Гизы хотели позиционировать себя как поборников католицизма, они не были расположены опровергать это обвинение; напротив, они культивировали такой образ. Однако в эпоху до гражданской войны и формирования религиозных партий отношение Гизов к ереси было сложным и более экспериментальным, чем и они и их оппоненты были готовы признать позднее» (с. 107).
Как сказано выше, соглашение Генриха II с Филиппом II сделать борьбу с ересью приоритетом нового европейского порядка не отвечало интересам Гизов. Многие во Франции и за её пределами, включая папу Павла IV, критиковали кардинала Лотарингского за слишком мягкое отношение к ереси. Отчасти причиной были эразмианские взгляды самого кардинала, считавшего, что, если еретики не совершают преступлений, с ними лучше бороться на духовном фронте. Как его дядя Жан, Карл не позволял личному мнению влиять на политические действия. Всё говорит о том, что война с ересью была инициативой Генриха II. Неслучайно кардинал не присутствовал 2 июня 1559 г. в замке Монморанси в Экуане, где был подписан новый, более жёсткий, закон против ереси. Коннетабль не мог не знать, что его племянники по меньшей мере симпатизируют протестантизму. Однако утверждать, что руководители борьбы с ересью были лицемерами, — значит плохо понимать её цель. Никто всерьёз не ожидал, что мишенью этой борьбы будут члены элиты. Пока аристократы соблюдали внешние приличия, то, что они делали в частных часовнях, публики не касалось; таким был урок, извлечённый из реабилитации Андело. Именно это различие между публичным конформизмом и частной верой крылось за хорошими отношениями Гизов с кальвинистскими князьями. Так, в январе 1559 г. герцог де Гиз совершил помолвку своей дочери Екатерины с герцогом де Лонгвилем; если переписка последнего с Кальвином была тайной, то переписка с Кальвином его матери, ревностной протестантки Жаклин де Роган, — нет. Гизы были рады принимать у себя протестантов, и их ещё не считали врагами Реформации. Многие в ту пору всерьёз надеялись, что единство христианского мира вскоре будет восстановлено при помощи Вселенского собора.
Мишенью войны с ересью были «бунтовщики». В XVI в. ересь и бунт были синонимами, а, подобно другим членам элиты, Гизы считали, что бунтовщики по своей природе принадлежат к низшим слоям. Поэтому им было трудно воспринимать князей еретиками. Война с ересью имела отношение к восстановлению социально–политического порядка. Хотя идеологи французского протестантизма призывали к пассивной покорности существующей власти, действия их последователей часто расходились с их призывами. В гражданских войнах 1560‑х гг. гробницы и изображения французских королей стали объектом систематического иконоборческого разрушения. Угроза принятым понятиям родства и иерархии была очевидна в шокирующей практике, согласно которой избранные считали себя равными в глазах бога и называли друг друга «братьями» и «сёстрами». В латинской мартирологии Джона Фокса[321], которую в 1561 г. перевели на французский, подчёркивалось, что бог для своей вящей славы использует самых ничтожных людей. Эти идеи быстро распространились в низших слоях общества. Когда в 1562 г. королевского адвоката сенешальского суда Арманьяка — Жана дю Вердье — призвали сдаться именем короля, тот ответил: «Какого короля? Это мы короли, а тот, о ком вы говорите, — мелкий мерзкий королёк; мы его выпорем и заставим работать, чтобы научить его зарабатывать на жизнь, как другие» (с. 110).
Не все католики считали, что ересь и бунт — одно и то же. Многие магистраты не хотели или не могли следить за выполнением законодательства. Поэтому Экуанский указ предполагал отправку в каждую провинцию специальных комиссаров. Особенно власть заботила вялость высшего суда королевства — парижского парламента. Большинство его членов выступали против проектов инквизиции, опасаясь засилья церкви. Единство суда было нарушено существованием в нём протестантской ячейки и поляризацией мнения между умеренными и крайними католиками. Заседание парламента 10 июня 1559 г. стало одним из самых драматичных в его истории. Генрих II в сопровождении охраны, кардиналов, коннетабля и герцога де Гиза прервал работу суда и выразил неудовольствие ходом преследования ереси и свою решимость искоренить её. Двое советников совершили смелые нападки на короля, причём один из них, Луи дю Фор, бросил ему в лицо слова пророка Илии царю Ахаву: «Не я смущаю Израиля, а ты» (3‑я книга Царств, 18:18). Разгневанный король заточил семь советников в Бастилию и назначил комиссию судить их, но вскоре погиб.
Свидетельством того, что произойдёт, если не вести войну с ересью, служили события в Шотландии. Осенью 1559 г. во Франции были изданы четыре закона, повелевавшие разрушать дома собраний протестантов и преследовать крупных землевладельцев, которые их укрывали. О трудности выполнения законов говорит приказ арестовывать тех, кто запугивает свидетелей, судей и приставов. И всё же в провинциях законы остались мёртвой буквой. Лишь в Париже парламент в июле — декабре 1559 г. вынес 13 смертных приговоров. Однако эти немногочисленные казни не могли остановить движения, которое превращалось в крупнейшую неофициальную протестантскую церковь в Европе.
Габсбурги в Нидерландах подали пример кострами инквизиции. Жизни социально низших стоили намного меньше, чем жизни представителей элиты. Поэтому суд над арестованными в июне 1559 г. судьями и вызвал такой большой резонанс. Париж разделился на тех, кто ужаснулся преследованию судей за неортодоксальные взгляды, и тех, кто считал, что спасти Францию от еретической заразы можно лишь радикальной операцией. Члены суда смотрели на идею казнить коллегу с отвращением, поэтому обвиняемых допрашивали мягко. Но один из них, Анн дю Бург, шокировал всех отрицанием чуда мессы. Протестанты между тем дважды пытались устроить единоверцу побег, а в декабре убийцы в масках застрелили ультракатолика судью Минара. Принципиальность дю Бурга не оставила парламенту выбора, и в декабре его казнили через удушение. Кардинал Лотарингский писал французскому послу в Риме, что эта казнь должна устрашить протестантов. В то же время он, вероятно, надеялся, что Рим и Мадрид не будут призывать к новым казням. На деле история с дю Бургом призвала французских протестантов к оружию: сопротивление тиранам считали не только легитимным, но и необходимым для блага общества. Суд над ним оказался важен ещё в двух отношениях. Во–первых, впервые в арсенале законных средств сопротивления появилось убийство; оно коренилось в протестантской психологии, которая воспринимала человека как инструмент божьей кары. Во–вторых, в последние дни суда в Париже произошла вспышка сектантского насилия: католики схватились с протестантами.
Вскоре был убит один из слуг кардинала Карла, и тогда вышел закон о запрете носить маски и длинные плащи, под которыми можно спрятать пистолеты. В феврале 1560 г. парламентский юрист Пьер Авенель (Pierre des Avenelles) сообщил о заговоре с целью схватить короля в Амбуазе и потребовать от него ввести свободу совести; кардинала и герцога должны были арестовать от имени трёх сословий и при попытке сопротивления убить. Руководителем заговора был назван Жан дю Барри, сеньор де ла Реноди.
Амбуазский заговор был кульминацией общеевропейских событий. Французские протестанты воодушевились, видя, как быстро изгоняют папизм с Британских островов. Во Франции и в среде протестантов–изгнанников в Женеве и Страсбурге бушевали споры о том, законно ли противиться божьему помазаннику. В них родилась теория справедливого сопротивления «иностранцам» и «тиранам», как называли Гизов. Привлекала она и раздражённых католиков. В Шотландии кальвинистское восстание санкционировали аристократы. Сам Кальвин предостерегал: если упадёт хоть капля крови, реки Европы заполнятся ею. Однако другие, менее осторожные протестанты настаивали, что в правителях не нуждаются вовсе.
Поскольку принцы крови не считали нужным защищать «конституцию», эта роль перешла к менее знатным вельможам. Ла Реноди в 1540‑е гг. находился в орбите Гизов, но бежал, обвинённый в мошенничестве, перешёл в Швейцарии в кальвинизм и увидел в заговоре возможность одновременно защитить веру и вернуть себе статус во Франции. К тому же он винил кардинала Лотарингского в казни своего зятя, ведущего деятеля Реформации в Меце. Сторонников ла Реноди набрал из числа провинциального дворянства с хорошими связями; они были разосланы во все провинции возглавить отряды протестантов. В Провансе представители 60 конгрегаций обещали выставить 2 тыс. воинов (с. 116). В феврале заговорщики собрали в Нанте «парламент», чтобы обговорить план до конца.
Действовали ли они в одиночку? В помощи им Гизы подозревали Елизавету Английскую, но это маловероятно. Возможной была финансовая поддержка заговора из Германии и Швейцарии. Кроме того, протестанты вели переговоры с импульсивным принцем Конде. Он дал добро на предприятие, но постарался не оставить следов своего участия.
Путч наметили на середину марта 1560 г. Тогда–то в широкое употребление и вошло слово «гугенот». Это было искажение немецкого слова
Двор Гизы контролировали, но Амбуазский заговор серьёзно ослабил их контроль над многими провинциями. Угроза стабильности была не только внутренней. Проблемами Гизов пыталась воспользоваться Испания. Того же хотела Елизавета, которая издала прокламацию с призывом свергнуть Гизов. Между тем обостряющийся кризис во Франции и Шотландии породил трения между братьями. Франсуа, будучи солдатом, предлагал простое решение: ответить на силу силой. Карл, как дипломат и учёный, сомневался в правильности репрессий и настаивал, что политических целей лучше достичь путём диалога и выжидания. Впрочем, семейные разногласия происходили за закрытыми дверями, и на публике братья сохраняли единый фронт.
Кардинал считал, что, если устранить религиозный предлог для мятежа, порядок восстановится. В разгар заговора правительство решило обращаться с религиозными и политическими диссидентами как с разными категориями мятежников. Всеобщая амнистия была примечательным документом: король смело заявил, что политика репрессий была грубой ошибкой. Гугенотам объявили, что к ним будут относиться терпимо, если они будут совершать богослужения «тайно и без скандала» (с. 119). Различение вопросов веры, которые требовали христианского понимания, спора и даже компромисса, и вопросов бунта, которые требовали наказания, оставались краеугольным камнем политики второй половины правления Франциска II. Тот же курс кардинал советовал своей сестре Марии в Шотландии.
Такой по сути политический взгляд на религию выдавал желаемое за действительное. Различие между религией и бунтом зависело от точки зрения. Кальвинисты, певшие псалмы и слушавшие проповеди, не считали себя мятежниками, а католики воспринимали эти действия как вызов своим понятиям универсальной церкви и единой веры. Мария де Гиз жаловалась на отсутствие последовательности и ясности в политике. Однако о готовности её дочери Марии Стюарт отказаться от притязаний на английскую корону Лондону объявили слишком поздно. Шеститысячное английское войско укрепило лордов конгрегации в своей правоте, и те потребовали вывода французских отрядов. Гизы в ответ снарядили флот. Англичане знали об этих приготовлениях, так как плели на берегу Ла–Манша внушительную сеть информаторов. В течение следующих 30 лет она давала министрам Елизаветы более чёткие сведения о положении в Нормандии, чем те, что получало правительство Франции.
Смерть Марии де Гиз в июне 1560 г. ознаменовала конец французского сопротивления в Шотландии. По Эдинбургскому договору 6 июля Мария Стюарт отказалась от своего герба и французские и английские войска покинули страну. Кардинал был в ярости, и во Франции договор так и не был ратифицирован. Через три года герцог де Гиз опять вынашивал планы вторжения в Англию. Однако вскоре братьев отвлекли внутренние проблемы.
Сокрушение Амбуазского заговора и фактическое окончание преследований протестантов не привели к концу их оппозиции. Отныне кардинал всегда ездил в сопровождении драгун. Недвижимость Гизов под Парижем поджигали. Однажды было совершено нападение на их особняк в самой столице, которое отбили мушкетным огнём, убив двух нападавших. Выходили памфлеты, осуждавшие тираническое правление Гизов. Во многих провинциях, особенно на юго–востоке, порядок рухнул полностью. Многие католики склонялись к мнению Филиппа II, что различий между ересью и бунтом проводить нельзя. Новая политика Франции во многом опиралась на благоразумие и здравый смысл местных чиновников, а те часто находились в замешательстве и не имели достаточных ресурсов. Многие предпочитали смотреть сквозь пальцы, и протестантское движение продолжало набирать силу. Летом 1560 г. со всей Франции доносили, что протестанты открыто проводят богослужения под вооружённой охраной. Нормандия, как говорили, напоминала «мини-Германию». Так, во время летней лошадиной ярмарки близ Фалеза возбуждённая толпа кричала об отмене мессы и выгнала из города священников. Католики, пытавшиеся сбить накал страстей, почти не получали от центра помощи. К протестантам вновь стал склоняться слабохарактерный король Наварры Антуан. По просьбе его и его жены Жанны д’Альбре Кальвин прислал ко двору Бурбонов в пиренейском Нераке двух пропагандистов — Франсуа Отмана[322] и Теодора Безу.
Поделиться книгой: