Писатель: Назад в СССР 2

Писатель: Назад в СССР 2

Глава 1

Я узнал этот голос, хотя слышал его только по телефону… Я хотел рвануть вперед, но Настя посмотрела на меня умоляющим взглядом и покачала головой. Я в ответ кивнул, дескать, ладно, сразу морду бить не буду. Но не обещаю…

Мы вошли в прихожую. Я спокойно разулся, снял пальто и шапку. Трегубова едва скинула сапожки и, не раздеваясь, кинулась в комнату, откуда ее окликнули. Не успел я и шагу ступить в том же направлении, как услышал хлесткий звук оплеухи, потом еще и еще.

— Ах ты подонок, тварь! — выкрикнула Настя.

Ворвавшись в комнату, я остолбенел. В кресле сидел, сжавшись в комочек, мужичонка, метр с кепкой, и испуганно закрывался ладошками. А хозяйка квартиры разъяренной фурией нависала над ним, нанося ему одну пощечину за другой.

— Пощади, Настенька! — взмолился он.

— Учти, мразь, — прошипела она. — Еще раз увижу твоего гунявого, яйца ему оторву!

— А я — помогу, — добавил я.

Трегубов дернулся и заверещал:

— Это не я, парень, не я… Это все Прыщ придумал…

— Настенька, — обратился я ласково к его жене. — Поставь чайку, пожалуйста, а мы пока потолкуем с… Корнеем Николаевичем.

Актриса плюнула муженьку на лысину и вышла. А я опустился в кресло напротив, с интересом рассматривая Трегубова. Неужто этот плюгавый мужичонка — главарь банды катал? Или это лишь мелкая сявка, а верховодит там кто-то покруче?.. Внешность часто бывает обманчива — это только в книгах, у Гоголя, Чехова или какой-нибудь Роулинг, фамилии да черты лица говорящие. Хорошо бы все выяснить наверняка. Я, конечно, показания дал, и следствие само разберется, но почему бы ему в этом не подмогнуть?.. Надо тряхнуть этого хмыря, пока он не очухался… А здорово его женушка отдубасила! Брыли так и горят, хоть прикуривай! Ладно, она была злым полицейским, а я разыграю доброго.

— Здорово она тебя отхлестала, — сочувственно проговорил я.

— Сука-а, — проныл он. — За что-о…

— Ну-у, за то, наверное, что ты ее своему дружку хотел подложить…

— Сама виновата-а, не надо было пить с нами-и…

Возможно, конечно, что Анастасия не слишком себя сдерживала в приёме горячительных. Но это ничего не меняло.

— Ну все равно, как же ты так?.. — вздохнул я ещё раз. — Все-таки жена…

Да, вот вам и материал для оттачивания актёрских навыков.

— Да какая она мне жена, — принялся жаловаться Трегубов. — Мы уж пять лет порознь! Сама же не захотела разводиться, — он вяло махнул рукой с короткими пальцами. — Я ей и дефицита, и деньжат подбрасывал… От нее и надо-то, чтоб с Миронычем была поласковее, от нее не убудет, не девка же, так? А Мироныч — мужик авторитетный… У него же все вот где! — Свободный художник стиснул кулачок. — А она его — по морде… Ну и заело мужика… Ему такие красотки дают, а тут актрисулька какая-то ломается.

Нет, положительно, чем дальше, тем труднее было спокойно слушать этого мелкого гада.

— Да чем же он так авторитетен? — стиснув зубы, процедил я.

— Связи у него до самого верха, понял! — гордо произнес Трегубов. — И не тебе соваться в его дела… Скажи спасибо, что я уговорил Митрофаныча тебя не трогать.

— Бандюганов с ножичками подсылать, означает — не трогать?..

— Да, говорю же, Прыщ это предложил, — поморщился муженек Насти. — Я сам хотел с тобой встретиться, объяснить все…

— Ну вот и встретился, объясняй.

— То, что ты с Настькой, ладно, — быстро и почти шепотом заговорил он. — Твое дело… Только предупредить хочу, дальше носу не суй, отрежут! Ты не знаешь этих людей… У них все куплены…

— Этих? — удивился я. — А я думал, ты у них тоже в авторитете…

— Я — что, — отмахнулся он. — Я так только… мальчик на побегушках… Ты Настю пожалей… Ведь они ее не пожалеют…

— А ты чего пришел?

— Поговорить, — насупился тот.

— Поговорил? Ключи на стол и до свидания.

Трегубов даже опешил. Все-таки чувствовал ещё себя здесь хозяином, а меня мнил гостем. Ну ничего, разъясним.

— Чего? — дрогнувшим голосом переспросил он.

— Пшёл вон, говорю…

Покопавшись в карманах пиджака, он вынул связку ключей и принялся дрожащими пальцами отцеплять один из них, то и дело роняя их и подбирая снова. Наконец — справился. Кинув ключ на журнальный столик, он бросился в прихожку, и уговаривать не пришлось. Я — за ним. Там художник с трудом натянул ботинки, схватил шляпу и пальто, открыл дверь, крикнул:

— О себе подумай, сопляк!

Дверь хлопнула, и муженек Анастасии исчез. Я пошел на кухню. Хозяйка стояла у плиты, чиркая спичками. Спички ломались, Настя отшвыривала обломки и принималась за следующую. Я отнял у нее коробок, посадил актрису на табуретку и сам зажег газ. Поставил чайник.

— Выпьешь чего-нибудь? — спросил я.

— Да, — буркнула хозяйка. — Принеси там… в баре бренди…

Я сходил в гостиную, принес бутылку, налил Насте. Закипела вода в чайнике. Я нашел заварку в жестяной банке, заварил чай. Сказал:

— Я отнял у него ключ от квартиры.

— Спасибо! — вздохнула она. — Хотя он вполне мог и дубликат сделать.

— Чего он сюда таскается?

— Понятия не имею… Иногда что-то приносит, но я его деньги не трогаю… Вернее — перевожу на счет детского дома, а продукты и вещи просто раздаю. Но я думаю, он просто прячется здесь от своих дружков.

— Я уже понял, что он их боится до потери пульса, — хмыкнул я. — Зачем же связывался тогда?

— Затем, что он — слизняк и трус, — сказала актриса. — И лодырь, каких поискать… А тут — легкие деньги пообещали Да только, боюсь, они ему боком выйдут…

— Могут, — согласился я. — Ты не против, если я у тебя некоторое время поживу?

Она удивленно на меня посмотрела.

— Нет, конечно, живи, сколько захочешь…

— Вот и отлично! — сказал я. — Тогда давай попьем чаю — и баиньки.

— Мне нравится твой план, — заметно повеселела Настя. — Особенно — его вторая часть.

Обе части плана мы выполнили. Настолько вымотались за день, что сами не заметили, как вырубились на кровати.

И хотя я не слишком люблю спать вдвоем, отвык уже за свою одинокую жизнь в прошлом, вернее — в будущем, или, правильнее сказать — в предыдущем настоящем, но кровать в хозяйской спальне достаточна широка, чтобы хватило места для свободного отдыха обоих.

Утром Анастасия вручила мне ключ, тот самый, что я вчера отобрал у Трегубова, так что теперь можно было приходить, когда вздумается. Вечерком я собирался заскочить домой и взять кое-какие вещички. Заодно сообщу соседям, что поживу некоторое время в другом месте. Родственница, конечно, будет дуться, но ничего, переживет. В конце концов, ей ничего не угрожает, чего не скажешь о любимой ею артистке.

На работе я первым делом взялся за рукопись товарища Бердымухамедова. Переписывать чужой роман — дело малоприятное, и я подумал: зачем мне мучится, когда у меня есть мой собственный роман о прокладке канала в Средней Азии. Он был очень успешен в СССР, хотя в этой реальности еще не написан, да и вряд ли я его буду восстанавливать, как делаю это с рассказами из цикла «Откровенные сказки», а вот использовать текст, который помню до последней запятой, для переработки опуса заказчика вполне могу. Гордость не пострадает, усилия сэкономятся.

Когда я принял это решение, мне сразу стало легче. Гора с плеч. Одно дело — опусы графоманские переписывать, а другое — самому писать. Вот только корябать от руки не очень-то продуктивно. Процесс нужно было срочно механизировать! Нет, я собирался купить пишущую машинку, но домой, а не для работы. А на работе пусть меня начальство обеспечивает оргтехникой. Вот за это дело я и взялся.

К главному редактору я не пошел. Нехорошо обращаться через голову своего непосредственного руководства. Поэтому я дождался обеденного перерыва, когда коллеги рассосались кто куда, и подошел к Синельникову.

— Евлампий Мефодьевич, — обратился я к нему. — Мне нужна пишущая машинка.

— Мне — тоже! — буркнул он.

— У меня важное задание от главного редактора.

— Вот он пусть и обеспечивает вас пишмашинкой.

— Тогда я иду к нему.

— Идите.

В глазах у завотдела застыло плохо скрываемое презрение. Видать, он считал меня любимчиком у начальства. Это надо было срочно поправить.

— Знаете что, Евлампий Мефодьевич, — сказал я ему. — Не надо смотреть на меня с таким презрением. Это вам не к лицу.

— С чего вы взяли, что я вас презираю? — спросил он, опуская взгляд.

— По глазам вижу, — ответил я. — Вам не нравится моя дружба с начальником, очевидно, вы боитесь, что я вас подсижу. Верно?

Завотделом неопределенно дернул плечом.

— Ну вот видите, я угадал… Только ведь грязные методы в карьеризме до добра не доводят, верно, Евлампий Мефодьевич?

— Причем тут я? — вскинулся тот.

— При том, что в тридцать седьмом вы написали донос на своего начальника, чтобы занять его место, — произнес я совсем другим тоном. — И заняли. А когда в пятьдесят шестом стали вскрываться факты, подобные этому, вы испугались, что и про ваш донос станет известно общественности. И боитесь до сих пор. Так что не стремитесь выйти наверх, утешаетесь, что хотя бы высоко падать придется. Много лет на одной должности просидели. Но поверьте, я никоим образом не претендую на вашу должность… У меня другие планы, и они выходят за пределы этой редакции. А вот машинка мне нужна сейчас.

— Я достану вам пишущую машинку, — пробурчал изрядно побледневший Синельников. — Только, ради бога, никому не рассказывайте это все… И вообще, откуда вы узнали?

Он нервно скрёб пальцами по столешнице и даже не замечал того, какой мерзкий звук это производит.

— Не расскажу, — пообещал я.

А вот другие расскажут. Не сейчас, гораздо позже… В перестройку по газетам и журналам пройдет волна разоблачений. Синельников, уже старый, пенсионер областного значения, увидев свое имя в газете, примет лошадиную дозу снотворного. Не от того, что ему что-то реально угрожало — страх доконал его. Столько лет в страхе жить.

Я достал из стола недопитую бутылку коньяку, плеснул ему в кружку. Себе тоже налил. В конце концов, незачем обижать мужика. Начальник он не вредный. Всегда отпроситься можно, и не докапывается, чем именно сотрудники на работе занимаются. Надо как-то почаще разговаривать с ним на тему его старого доноса, чтобы он привык, что это уже не тайна. С глазу на глаз, конечно, беседовать… И потом, когда выйдет разоблачающая статья в газете, он уже не будет так реагировать и не наделает глупостей… Я внимательно посмотрел на него — лет десять еще потом точно поживет, мужик он крепкий.

— В тридцать седьмом у меня сын родился, — вдруг принялся рассказывать Евлампий Мефодьевич. — А жили мы в общаге… День и ночь — гам, зимой батареи еле греют. Димка мой болеть взялся. Мы с Маней боялись, что зиму не переживет. А тогдашнего главного редактора все равно бы посадили, рано или поздно. Они с Радеком были не разлей вода. Так что… И страшно мне было, и стыдно, а написал…

Кажется, он даже всхлипнул.

— Помогло?

— Комнату нам дали в коммуналке. Соседей оказалось немного, и люди все интеллигентные. Отопление хорошо работало. Выжил Димка… Сейчас на флоте служит, мичманом.

— Давайте за Димку вашего, семь футов под килем, как говорится, — произнёс я, мы стукнулись кружками, выпили.

— Эх… Тёма… Наделал я в свое время глупостей, — разоткровенничался шеф. — Вот ты, вроде, молодой, а вижу, что понимаешь, о чем я… Не похож ты на пацана зеленого.

— Это я просто повзрослел рано, — улыбнулся я. — Гайдар в шестнадцать лет, как вы знаете, уже полком командовал.

Вернулась Валентина Антоновна. Я убрал бутылку в стол. И рабочий день продолжился в обычном неторопливом режиме.

После работы я отправился домой. В квартире опять застал только Савелия Викторовича. Он что-то пилил на кухне. Видать, обустраивал семейное гнездышко. Я собрал свои первой необходимости вещички — трусы, майки, носки, штаны, рубашки. Взял свои рукописи, планы, наброски. Надел новый костюм. Перед тем, как уйти, заглянул в кухню, где мастерил сосед.

— А-а, Тёма! — обрадовался он. — Куда это ты запропастился?..

— И снова запропащусь, — ответил я. — У женщины одной поживу. Так нужно.

— Понятно, — улыбнулся Телепнев. — А мы с Марианной Максимовной заявление в ЗАГС подали.

— О, поздравляю! Когда свадьба?

— Да какая там свадьба… — смутился Савелий Викторович. — Посидим, отметим. Через две недели распишемся… Вот тогда… Надеюсь, вы уже вернетесь к нам?

— На вашей свадьбе я буду обязательно! И — с подарком.

— Какой же ещё подарок, Тёма? Да вы и так столько для нас сделали…

— Как и вы — для меня, — ответил я. — Ну, я пошел! До встречи!

Так просто уйти мне не удалось. Надо было вызвать лифт, а я поперся вниз по лестнице. И столкнулся нос к носу с Наденькой. Увидев, что я с вещами, кузина побледнела.

— Уезжаешь? — спросила она.

— Не совсем, — ответил я, желая избежать ненужных подробностей. — Переезжаю на некоторое время.

— К этой? — хмуро уточнила она.

— К какой еще — этой?