Матросские досуги

Корабль «Три Святителя» шел за «Евстафием», он лег борт о борт с неприятелем и громил его ядрами. Увидев участь «Евстафия» и рассудив, что, потеряв ход, также поворотить против ветра не сможет, решился прорезать неприятельскую линию: при этом он прошел между обеих линий неприятельских и, осыпая их ядрами вправо и влево, благополучно поворотил и вышел на простор.

За ним шел «Св. Януарий»: он стрелял залпами, проходя мимо, по каждому кораблю и, не потеряв ходу, когда шедший перед ним «Три Святителя» должен был спуститься, поворотил против ветра на другой галс.

За «Януарием» шел «Три Иерарха»: чтобы не упасть на неприятеля, он бросил якорь против турецкого флагмана. Он до того одолел капудана-пашу страшным пушечным и ружейным огнем, что тот, обрубив канат, бросился на берег. Но второпях и в страхе он позабыл обрубить кормовой якорь свой; поэтому корабль уклонился носом к берегу, а кормой стал против борта «Трех Иерархов»; с четверть часа этот громил его продольными выстрелами и разбил в пух.

За флагманом следовал «Ростислав»: он также, оставаясь на одном месте, осыпал неприятеля ядрами. За ним следовали уже три арьергардные корабля, которые также сделали свое, но не подходили на такое близкое расстояние к неприятелю, как первые шесть кораблей, и были менее в деле.

Покуда оба флота были в этом тесном и жестоком бою, где каждое ядро пробивало оба борта навылет, турецкие корабли, будучи все под ветром, стали думать только о своем спасении: все они стали рубить канаты, ставить паруса и уходить без оглядки в Чесменскую бухту. Страх объял их, чтобы горящие корабли с наветру на них не навалили.

Как только турки пошли на побег, то главнокомандующий, обрубив и сам канат на «Трех Иерархах», поднял сигнал: «Гнаться за неприятелем» — и турецкий флот в такой тревоге и беспорядке тискался в бухту, что корабли давили и ломали друг друга.

У нас не было брандеров, которые бы легко было пустить на неприятеля, бывшего в таком расстройстве; граф Орлов велел всем кораблям бросить якоря, а сам стал у самого входа в бухту, на пушечный выстрел от неприятельского флота. Граф Алексей Григорьевич тотчас послал в самую бухту командора Грейга на бомбардирском судне «Гром», чтобы в неурядицу эту бросать бомбы; в то же время приказал он снарядить брандерами четыре греческих судна, бывших при флоте. Это поручено было бригадиру Ганнибалу[9].

Все замечательное дело это (24 июня), за которым следовало, как мы увидим, еще славнейшее, длилось не более как полтора часа. В два часа пополудни турки уже стояли в бухте. Мы потеряли, конечно, много, на одном только погибшем «Евстафии»: офицеров, морских и сухопутных, 35, нижних чинов 473. На прочих кораблях: всего 13 убитых и около 25 раненых. Турки стреляли так бестолково, что все ядра шли через верх и только шальное ядро попадало в корпус. На флагмановом корабле избиты были все три мачты, бушприт, реи; но этим турки, конечно, не могли унять пальбы нашего флота. О потере у турок ничего даже близкого к делу не знаем, но она, как видно по всему, была очень велика.

До самой ночи корабли наши чинились и снаряжали брандеры; во все время это «Гром» бросал снаряды свои на турецкий флот, беспокоил его и держал в страхе. Он уже и не смел более отстреливаться. Брандеры, под надзором бригадира Ганнибала, поспели только на другой день (25 июня) к вечеру.

Между тем турки также чинились и строили на берегу батареи; шесть больших кораблей поставили они поперек, против входа в бухту; остальные по бокам и за первыми, противу промежутков. В этом положении ожидали они нашего нападения; уйти им было некуда. Ветер дул норд-вест, нам попутный в бухту, которая была битком набита турецкими кораблями, транспортами, гребными галерами и даже купцами; при самом же входе в бухту можно было стать не более как трем кораблям в ряд.

По всему этому назначены были для приступа четыре корабля: «Ростислав» — командир Лупандин; «Европа» — командир Клокачев; «Не тронь меня» — командир Безенцов; «Саратов» — командир Хметевский; два фрегата: «Надежда» — командир Степанов; «Африка» — командир Клеопин; затем бомбардирное судно и четыре брандера. Начальство над отрядом поручено командору С. К. Грейгу, и ему приказано: войти лунною ночью с эскадрой в Чесменскую бухту, поставить суда как можно ближе к неприятельским, разгромить их пушками и сжечь брандерами. Командирами брандеров назначены были охотники: капитан-лейтенант Дугдал, лейтенанты Мекензи и Ильин и мичман князь Гагарин.

В 11 часов ночи 23 июня командор Грейг поднял фонарь на мачте, чтобы не встревожить неприятеля выстрелами; это был условленный сигнал: «Сняться с якоря». Корабли эскадры, идущей в дело, ответили фонарем на кормовом флагштоке: «Готовы». Командор поднял три фонаря: «Идти на неприятеля».

«Европа» в полночь бросил якорь в самом близком расстоянии от турок, они открыли по нем с кораблей и с береговых батарей сильный огонь; он стал на якорь и отстреливался от кораблей и от батарей. Вскоре подоспел командор и бросил якорь с «Ростислава» по самой средине бухты близко от «Европы», оставив его справа. «Не тронь меня» в то же время бросил якорь левее «Ростислава», фрегаты стали еще левее, против береговых батарей.

Час с четвертью длилась страшная пальба, от которой земля и море стонали. Тогда каркас, или зажигательное ядро, брошенное с бомбардирного судна, упал в парус турецкого корабля; парус был из бумажной парусины, сухой, как порох; пламя обняло его мигом, перегоревшая грот-стеньга упала на палубу и обдала огнем весь корабль. Страх объял турок, и командор, не упуская времени, подал сигнал брандерам: «Спуститься на корабли неприятеля и, сцепившись, зажечь их».

Капитан-лейтенант Дугдал на передовом брандере, поставив все паруса, прошел мимо командора, но тут встретил две гребные турецкие галеры, которые, видно, стерегли его и кинулись на абордаж; он зажег брандер, бросился за борт и выплыл на свою шлюпку, которая отдала буксир при самом нападении галер и далеко отстала. Но турки пустили брандер ко дну.

Лейтенант Мекензи подошел очень близко к неприятелю и зажег свой брандер; но в это время пожар с горевшего турецкого корабля перешел уже под ветер на три других, а с этих стало осыпать головнями соседей, и едва ли не половина турецкого флота стояла уже в огне, и брандер Мекензи навалил на горевший корабль.

Когда затем третий брандер, лейтенанта Ильина, проходил мимо командора, то этот закричал ему: не зажигать брандера, не сцепившись наперед с одним из кораблей, бывших у турецкого флота на ветре, потому что подветренные уже сами собой загорались. Ильин исполнил это: сошелся борт о борт, зажег брандер, бросил брандскугель на неприятельский корабль и сам кинулся в шлюпку.

Мичман князь Гагарин подошел на четвертом брандере; но как уже большая часть турецкого флота, в тесноте этой, стояла в огне, то и он попал на горевший корабль. Таким образом один только брандер Ильина мог исполнить дело свое удачно; от брандера Ильина загорелась вся наветренная часть турецкого флота.

Вместе со спуском брандеров корабли наши перестали стрелять, но так как затем несколько наветренных (от своего флота) турецких кораблей не загорались и продолжали пальбу, то командор также открыл опять по ним огонь.

К трем часам ночи вся бухта стояла в страшном огне. Турки замолкли и были заняты только своим спасением. Гребные суда их тонули или опрокидывались от множества народу, который бросался в них толпой; целые команды, обеспамятев, кидались в воду, прыгая с корабля друг на друга и затопляя десятки и сотни людей. Вся бухта, среди тесноты и множества объятых пламенем судов, покрылась несчастными, которые, спасаясь, топили один другого. Не многие из них добрались до берега. Командор от жалости к ним приказал остановить пальбу. На турок нагнали такого страху, что они не только бросали на произвол судьбы не загоревшиеся еще корабли свои, но даже бежали из крепости и города Чесмы, откуда жители ушли еще прежде.

Приказав прочим кораблям отойти немного для безопасности от пожарища, «Ростислав» остался наблюдать за развязкой. На корабле этом перекрепили паруса потуже, чтобы искра не могла завалиться, и обливали их и весь такелаж из пожарных труб, а палубы и борты ведрами.

Гребные суда посланы были, чтобы постараться выбуксировать один из двух не загоревшихся еще турецких кораблей. Ближайшие корабли уже взрывало один за другим на воздух; несмотря на это, посланные два офицера исполнили поручение, но один из кораблей этих загорелся уже на буксире от близкого взрыва и был брошен; другой, «Родос», благополучно выведен к флоту. На свету взяты были также брошенные турками галеры и баркасы. Затем в бухте не осталось не только ни одного корабля, но даже шлюпки, которая бы не сгорела или не была выведена к эскадре.

Командор вышел из бухты, отсалютовал флагману и отправился к нему с отчетом. Наш урон был ничтожный: на «Европе» убито 8, на «Не тронь меня» — 3. На «Ростиславе» пострадали только снасти. Турки потеряли более 10 тысяч человек, взрывы продолжались до 9 часов утра. Все командиры собраны были у главнокомандующего. После обеда граф Алексей Григорьевич поехал осматривать побоище и, нашедши нескольких раненых и тонувших турок, приказал подать им помощь. Медные пушки с батарей и частью с затонувших кораблей были взяты. Князь Юрий Долгорукий, поехавший с графом Орловым, говорит в записках своих:

«Вода в бухте помутилась от крови и золы с угольем. Трупы запрудили проезд на шлюпках…».

Чесменская победа — одна из самых полных и знаменитых, какие были одержаны когда-либо на море.

Кроме семнадцати кораблей и шести фрегатов, погибло в деле этом большое число всякого рода турецких судов: шебек, бригантин, полугалер, галер, фелюк, всего близко сотни. Мы променяли «Евстафий» на «Родос» и помянули вечною памятью храбрых офицеров и команду первого, погибших со славою. В наши времена выстроен был корабль «Память Евстафия».

БИТВА ПРИ ГОГЛАНДЕ

Эта битва наша со шведами замечательна тем, что была очень кровопролитна, что мы, будучи слабее, если и не разбили неприятеля, то, по крайности, осилили его, согнали с места сражения, заставили бежать и скрываться, так что шведский флот после Гогландской битвы во все лето не смел более показываться в море. Это было в 1788 году.

У нас была уже в это время война с турками; шведы думали этим пользоваться: один неприятель с юга, другой с севера; не в первый и не в последний раз суждено было России воевать разом вдруг на обоих концах государства.

В Петров день 1788 года вышел манифест о войне со шведом, и в тот же день адмирал Грейг выступил с флотом из Кронштадта. Он бил уже турок в Средиземном море и отличился под Чесмой. У него было 18 линейных кораблей, в том числе один стопушечный, «Ростислав», 6 фрегатов и 9 мелких судов; через неделю, 6 июля, он завидел шведов у Гогланда и при тихом, попутном ветре пошел на них. У шведов было 15 кораблей и 8 больших фрегатов, 4 малых, и 3 пакетбота; не выждав нашего флота на выстрел, они поворотили на другой галс, а наш за ними сделал то же и продолжал идти, линия на линию, корабль на корабль. В 5 часов вечера передовые корабли нашего авангарда, который выдался вперед, открыли бой.

Вскоре передовой корабль наш, «Болеслав», сильно избитый, поворотил по ветру, прошел между обеих линий и примкнул к арьергарду. Второй, «Иоанн Богослов», также избитый, сам кинулся к ветру; катер, посланный, чтобы забуксировать нос корабля в линию, был тотчас разбит ядрами; прочие гребные суда были уже прежде разбиты; «Иоанн» поворотил против ветра и выбыл из строя. Третий, «Всеслав», оставшийся первым, продолжал драться один против троих, но, наконец, избитый, вышел из линии к арьергарду. Адмирал на «Ростиславе» сначала дрался со шведским адмиральским кораблем, но так как шедший перед ним «Мстислав» не мог удержать своего места и все более осаживал, то «Ростислав» обошел его, продолжая пальбу, и вошел в кильватер «Елены».

Между тем в арьергарде последний корабль, «Дерис», вовсе не вступал в дело, и потому надобно считать наших только 16 кораблей, а неприятельских 15 и 8 фрегатов. Отчего «Дерис» не поспел к делу, осталось в потемках; но командир его после был обвинен и разжалован. Второй за ним, «Память Евстафия», дрался два часа против трех кораблей, но, избитый, также вышел за линию. Только три корабля во все время удержали места свои. Во время боя сделался штиль, так что суда насилу слушались руля, и потому четвертый наш корабль, «Владислав», потерпевший более всех прочих, не мог править и стал валиться на неприятельскую линию; его обстреливали почти кругом, громили продольными выстрелами; четыре неприятельских корабля окружили его, и часу в десятом командир его, капитан 1 ранга Берх, собрал военный совет. Оказалось, что, избитый в корпусе и рангоуте, «Владислав» носится по произволу ветра, управлять им нельзя; что убитых было 257 человек, но что мичман Смирнов, бывший в крюйткамере, стоял с фитилем над бочкою пороха, ожидая приказания взорваться на воздух. Команда на вопрос капитана отвечала: «На все готовы, отец наш; что хочешь, то и делай!» Командир, не видя возможности более драться и пожалев людей, спустил флаг.

Прочие корабли, всего счетом десять, дрались до темной ночи отчаянно и без оглядки, кому с кем приходилось — то с одним, то с двумя и тремя неприятельскими кораблями. К семи часам передовые и средние корабли неприятельские стали было отходить, а наши за ними, но вскоре опять встали и продолжали бой; в девятом весь шведский флот стал отходить, но, преследуемый нашим, опять встал, что сделали и наши корабли, и сражение продолжалось почти одиночное, потому что обе линии вовсе расстроились. Наш адмирал сошелся с шведским вице-адмиралом, графом Вахмейстером, командовавшим авангардом; он наконец спустил флаг и был взят «Ростиславом». В десятом часу, вслед за сдачей «Владислава», весь флот неприятельский пошел на побег; ночь наступила, и адмирал наш велел кончить погоню.

Со шведским вице-адмиралом взят был 66-пушечный корабль «Принц Густав», на котором оказалось убитых и раненых до 306. Только через час наш адмирал узнал о пленении нашего «Владислава», хотел гнаться за неприятелем, но за темнотою не мог собрать далеко разбросанных врозь кораблей своих; он даже посылал с приказанием этим шлюпку на ближайшие корабли, но они были слишком разбиты, а арьергард наш, менее пострадавший, далеко отстал. Шведы ушли в неприступный Свеаборг, который тогда был у них в руках, заперлись там и не выказывали носу во все лето, хотя наши корабли их стерегли; только 9 ноября, когда наши ушли на зимовку, шведский флот вышел и отправился в Карлскрону.

У нас из числа 11 738 человек — на всех 17 кораблях — было до 400 убитых и раненых с 700. Адмирал Грейг доносил государыне Екатерине II, что никогда еще не видел такого жаркого и такого с обеих сторон упорного сражения.

АДМИРАЛ КРОН

Кто не помнит бойкого, веселого, живого и почтенного Романа Васильевича Крона, который, прослужив более полувека на море, все еще летал бегом на марс и салинг, если марсовые не скоро или не ладно управлялись. Кто не помнит адмирала, который, бывало, когда чем недоволен, говаривал: «Какой это ка́раб! Это стыдно для видно; какой это матрос — кажни человек ничего не знает; это карошо для ничево!» Кто не знавал Романа Васильевича, которого всегда укачивало на берегу и который год за год порывался в море, как на простор; который не выходил в море без супруги своей, занимавшейся в море присмотром и уходом за больными, а в военное время перевязкою раненых.

Не меньше того живо предание, что адмирал Крон, еще в капитанских чинах, взял бригом шведский фрегат, а фрегатом корабль.

Вступив в службу нашу из английского флота в 1788 году лейтенантом, Роман Васильевич через неделю пожалован был в капитан-лейтенанты и назначен командиром 22-пушечного брига «Меркурий». В то время началась война со Швецией, и высланный на крейсерство «Меркурий» в одно лето взял до 30 неприятельских купецких судов.

На следующую весну Роман Васильевич Крон едва успел выйти в море на «Меркурии», как взял с бою, между островом Борнгольмом и Карлскроною, шведский 12-пушечный катер «Снапоп» с 60 человеками экипажа. Затем эскадра наша из двух кораблей, двух фрегатов и брига «Меркурий» отправилась в Норвегию, чтобы провести оттуда зазимовавший там на пути из Архангельска корабль. Бриг для разведок держался несколько ближе к берегам и увидел тут на якоре шведский 44-пушечный фрегат «Венус», который также выслан был на крейсерство, но, заметив 31 мая эскадру нашу, спустился в залив Христиания и за островами бросил якорь. Капитан Крон 1 июня подошел вплотную к фрегату, дал по нему залп с брига и кончил тем, что заставил спустить флаг. На «Венусе» было 300 человек команды, а на «Меркурии» 80 человек; пушек на одном 44, на другом 22, и еще меньшего калибра.

Так-то имя «Меркурий» для бригов наших роковое и счастливое: в Балтийском море бриг этого наименования отличился в 1789 году, а на Черном море в 1829-м, под начальством А. И. Казарского, как рассказано в книжке этой в особой статейке.

По возвращении с пленным фрегатом Крон произведен был во 2-й ранг, награжден орденом Св. Георгия 4-го класса, сделан командиром взятого им фрегата «Венус» и зимовал со всей эскадрой нашей в Ревеле.

Весной 1790 года шведский флот напал на нашу ревельскую эскадру, но, потеряв сам при этом два корабля, должен был уйти. Затем ревельская эскадра, при адмирале Чичагове, соединилась с кронштадтскою, под вице-адмиралом Крузом, и, обложив шведский флот в Выборгском заливе, заперла его там; а Р. В. Крон отряжен был 8 июня с двумя фрегатами и четырьмя катерами к Питкопасу, для борьбы с мелкою флотилией шведов. Крон взял четыре из осьми найденных там мелких судов; затем одно было сожжено самими шведами, а три успели уйти в глубину шхер. 21 июня неприятельская флотилия из 50 судов напала на Крона; но после трехчасового сражения она должна была спешно отступить и ушла опять в шхеры, оставив на берегу две свезенные туда для атаки пушки; да при побеге сам неприятель сжег шесть канонерских лодок своих, которые были так избиты, что не могли за ним следовать.

22 июля, при общем прорыве шведского флота из Выборгского пролива сквозь флот адмирала Чичагова, Крон с фрегатом своим атаковал сильную гребную флотилию, перетопил и разбил несколько судов; шведские канонерские лодки спускали флаги свои, сдаваясь, и даже подымали русские флаги, но коль скоро Крон оставлял их, обращаясь на других, то они поспешно уходили, под веслами и парусами; это и вынудило его не давать пардону, а добивать до конца все перехваченные им лодки. Пустившись затем в погоню, вместе с флотом нашим, за бегущим неприятельским флотом, Крон настиг ночью, в 11-м часу, у острова Гогланда фрегат и заставил его спустить флаг; на беду, однако, в общей тревоге фрегат этот в ту же ночь, пользуясь свежим попутным ветром и темнотою, ушел.

Продолжая погоню за неприятелем, который бежал к Свеаборгу (тогда еще шведскому), Крон 23 июля настиг шведский линейный 64-пушечный корабль «Ретвизан», вступил с ним в сражение, несколькими удачными выстрелами избил ему рангоут, так что замедлил ход его, потом дрался с ним еще час с четвертью, дав время подойти спешившему на помощь, но отставшему от «Венуса» кораблю нашему «Изяслав». Тогда «Ретвизан» спустил перед фрегатом флаг. За этот подвиг Крон произведен в капитаны 1-го ранга и награжден орденом Св. Владимира 3-й степени.

Таким образом Р. В. Крон взял с бою бригом «Меркурий» шведский фрегат «Венус», а фрегатом «Венус» шведский же линейный корабль «Ретвизан».

Р. В. Крон скончался в 1841 году, на 88-м году от роду, полным адмиралом, оставив по себе память отличного моряка и воина, счастливого, как говорили, на попутные ветры. Счастье счастьем, а уменье пользоваться им во всякую минуту, не упуская времени и случая, также чего-нибудь да стоит. Для этого, конечно, нужны такая пылкость и рвение к службе и морю, какими наделен был благородный и хотя вспыльчивый, но справедливый начальник, адмирал Р. В. Крон.

«РЕТВИЗАН»

_{(Рассказ матроса Ситникова)}

Был у нас отбитый у шведов корабль «Ретвизан»: он взят славным образом на погоне нашим фрегатом «Венусом» в 1790 году капитаном — которого все мы еще знали адмиралом — Кроном. Этот «Ретвизан», как упрямый швед, чуть не отбился от рук наших, но покорился. Об этом матрос Ситников, бывший в 1799 году на «Ретвизане», рассказывал так.

Командиром был у нас А. С. Грейг, сын знаменитого адмирала и сам после адмирал. И офицеры «Ретвизана» все почти были известны всему флоту: М. Т. Быченский, С. И. Миницкий, Н. А. Хвостов, ходивший вокруг света и после пропавший без вести, с товарищем своим Давыдовым…

Славное это было время. Русская эскадра под адмиралом Макаровым была послана в товарищи английской, к адмиралу Дункену; хоть и нельзя сказать, чтобы мы много наделали дела — потому что больших сражений не было, — да зато ни в чем не ударили лицом в грязь: и дружно жили с англичанами, как офицеры, так и наша братия, да и ни в чем не отставали от первых в свете моряков, от англичан. Это можно молвить без похвальбы. Бывало, все матросы взапуски рвались, чтобы ни в чем не отстать от англичан; и разве что только один разок удастся им в каком-нибудь приеме перещеголять нас, а на второй и третий раз — смотришь уж, они сами только держись, чтобы не отстать!

Бывало, не только офицеры, где ни сойдутся, толкуют все о своем деле: кто чище стал на якорь, отдав разом все фалы и шкоты и осаживая гитовы, кто кого чем перещеголял, кто из-под кого вышел на ветер при лавировке, — а и наша братья одно это во сне видела, да за трубкой ли вкруг кадки, за чаркой ли на берегу, — все об одном этом речь вела, да, отбирая расторопных от вислоухих, с первыми только зналась и водилась.