Матросские досуги

С весны государь отправил 200 гребных судов с 16 тысячами войска в Гельсингфорс[6], а сам воротился в Кронштадт для высылки парусной эскадры в море. Она, под командою вице-адмирала Крюйса, состояла уже из 8 кораблей и 8 мелких парусных судов, и государь был при эскадре этой контр-адмиралом под именем Петра Михайлова. В Ревеле стояли еще 4 корабля и 1 фрегат, купленный в Англии. Только в этом, 1713 году флот наш сходил в первый раз от Кронштадта до Ревеля. Государь дал об этом такое приказание:

«Флоту идти к Ревелю, держа впереди три мелких судна для разведок. Если встретит неприятеля не по силам, то отступить; а коли по силам, то гнать, а в Ревель послать, чтобы тамошние корабли скорее выходили».

Контр-адмирал Петр Михайлов хотел сам быть в походе этом, но вице-адмирал Крюйс сильно убеждал его поберечь себя и остаться там, где он был нужнее. Царь хотя очень огорчился этим, но, как добровольный подчиненный, повиновался. Таков был государь этот всегда; если принимал на себя какую должность, не исключая и самой низшей, то строго исполнял все, что относилось до воинского послушания.

9 июля эскадра вступила под паруса; впереди шли четыре крейсера, а прочие суда, по малому опыту в морском деле, еще не могли держаться в линии. Адмирал наказывал много раз всем командирам:

«Пороху напрасно не тратить, а сойдясь борт о борт, дать залп, закрыть нижние порты и идти на абордаж».

При тихом попутном ветре крейсеры наши известили в полдень на следующий день, что впереди три неприятельских судна. Погнались, вечером миновали Гогланд, ночью ветер стих. Некоторые суда стали буксироваться, другие отставали; к утру опять ветер засвежел, и стали догонять неприятеля у Гельсингфорса. Адмирал поднял красный флаг, знак погони, часу в пятом передовые корабли наши: «Антоний», «Полтава» и «Выборг» — уже перестреливались, готовясь к абордажу.

В это время шведы вдруг повернули, будто и сами готовы встретить нас, но они сделали это, обходя подводный камень, а обошедши его, опять спустились.

Нам места эти еще не были коротко знакомы. Верных карт в то время также не было, и корабль «Выборг», настигая неприятеля прямым путем, сел на подводный камень. Вплоть за ним шел корабль «Рига», адмиральский, и также приткнулся к мели; на беду, неприятельское ядро в это самое время пробило на «Риге» крюйткамеру: пороховая пыль поднялась столбом, а ее сочли дымом и закричали: «Пожар!» Пошла суматоха; красный флаг спустили; в то время не умели еще разговаривать сигналами, как теперь. Адмирал полагал, что начальство над эскадрой, как само собой разумеется, примет старший по нем; а тот, не зная этого, ожидал приказания. Прочие корабли, видя бедствие передовых и опасаясь незнакомых им подводных камней, стали поворачивать, не доходя до этого места, и становились на якорь. Они оправдывались тем, что красный флаг погони был у адмирала спущен.

Часа через два корабль «Рига» стянулся с мели и адмирал сам отправился для распоряжений на «Выборг». Созвали на совет командиров; никакими силами не могли стащить бедствующего корабля, который к вечеру даже переломился от перевесу — так он врезался на каменную гряду; а потому свезли, что было можно, и зажгли его.

Шведская эскадра, соединившись с флотом своим — всего 9 кораблей, 3 фрегата, 1 шнева, — на радостях открыла общую пальбу, но оставалась в дальнем от нас расстоянии, не решаясь напасть.

Мы ушли в Ревель, а шведы в Гельсингфорс; по слабости и неопытности своей кажется, что мы их боялись, а они нас. И сбылась пословица, что изломанного лука двое боятся! Затем вся эскадра наша с покупными в Англии кораблями пришла в Кронштадт; а шведская эскадра была вытеснена из Гельсингфорса нашими галерами и береговыми батареями и ушла в Карлскрону.

Финляндия была покорена сухим путем, но на море владычество осталось еще спорным. Государь был очень огорчен неудачей и хотя утешал себя тем, что-де первую песенку можно и зардевшись спеть, однако отдал адмирала и многих других начальников под военный суд за упущение неприятеля, и многие были разжалованы, отставлены или иначе наказаны.

Как быть, сказал контр-адмирал Петр Михайлов, помучимся — так научимся.

ПЕРВАЯ ПОБЕДА НА БАЛТИЙСКОМ МОРЕ

Пришел 1714 год. В прошлом году флот наш сходил первый поход свой, до Ревеля и обратно в Кронштадт, и в первый раз парусный флот наш вступил в дело с неприятелем, которое кончилось, впрочем, потерей одного нашего корабля, севшего на камень и нами же сожженного; а в 1714 году мы одержали первую на море победу.

Материк, соединявший нас со Швецией, был весь завоеван, но война все еще длилась, нас теперь разделяло море. За море шестом не досягнешь — надо было снаряжать флот. С этого года начинается морская война со шведами, и первый успех необычайно обрадовал царя.

Петр Великий решил сделать высадку на шведских берегах и поиск, но «в землю неприятельскую не гораздо в даль ходить». Он еще опасался, чтобы не потерять своего флота, и приказал остерегаться этого и с сильнейшим неприятелем не связываться. В готовом для похода флоте в Кронштадте было: 9 кораблей и 7 меньших судов, под началом контр-адмирала Петра Михайлова; в гребном: 99 галер, много транспортных судов и 16 тысяч сухопутного войска, под началом генерал-адмирала графа Апраксина.

Галерному флоту назначено идти вдоль берегов Финляндии, выгрузить, где нужно, провиант, принять там еще дивизию войска, идти к Аландским островам, а оттуда сделать высадку на берега Швеции.

Корабельному флоту, проводив гребной до шхерного фарватера, за Выборг, идти в Ревель; а соединясь там с 7 кораблями — частью пришедшими из Архангельска, а частью купленными еще у англичан, — возвратиться, стараясь отыскать на обратном пути неприятеля.

Оба флота вышли 20 мая; 31-го галеры вошли в шхеры, а корабли пошли в Ревель. Гребной флот выгрузил в Гельсингфорсе провиант, отослал транспорты обратно, принял еще 12 разной величины судов и пошел далее. В Поэ-Кирке также сдали часть провианта, приняли пришедшие из Або войска, и 28 июня гребной флот пришел в Твереминне, на полуостров Гангут, и здесь только узнали, что неприятельский парусный флот, из 16 линейных кораблей и 2 фрегатов, у мыса Гангут загородил нам дорогу. По одну сторону Гангута лежит Гельсингфорс, откуда шла флотилия наша, а по другую Або, куда надо ей было попасть, а шведы стали поперек дороги.

Этот полуостров Гангут, выдаваясь глубоко в море, разделяет шхеры Финляндии, или островитый берег ее, на две половины; по приглубости его он очень удобен для парусных судов, и им, стоя тут, легко перерезать путь судам, которые должны обходить этот мыс.

Генерал-адмирал Апраксин остановился у перешейка полуострова в шхерах и дал знать о своем положении государю в Ревель, предлагая отвлечь неприятеля корабельным флотом; «а без того, — писал он, — не знаем, можем ли пройти к Абову: неприятель стоит в открытом море, где нам миновать нельзя».

Государь пришел 11 июня с корабельным флотом в Ревель, нашел там новые 7 кораблей еще не в порядке. Люди на флоте стали сильно болеть, а между тем вдруг 17-го вечером увидели шведскую эскадру. В больших попыхах стали готовиться к выходу в море; и тут опять все еще боялись друг друга; шведы, высмотрев эскадру нашу, удалились; 27-го было получено донесение графа Апраксина, который просил царя отвлечь неприятеля, говоря, что шведы у Гангута довольно слабы.

Числом судов, а в особенности числом орудий, шведы были сильнее нас; но, кроме того, государь находил, что у нас только два надежных корабля, а прочие, в особенности покупные, плохие ходоки. И потому, если подойти к неприятелю близко, говорил государь, то в случае неудачи нельзя будет отступить; а если показаться издали, то был бы только «смех неприятелю». Притом для незнакомых нам мест в море не было лоцманов. Положено было не выходить в открытое море, а искать кораблям прохода к галерам шхерами; а царь отправился этим же путем к галерному флоту, куда и прибыл 20 июля.

Три недели наш галерный и неприятельский корабельный флоты стояли в одном положении у мыса Гангута. Царь осмотрел лично положение и думал поставить на берегу несколько батарей и под их прикрытием провести под берегом свои галеры, но вскоре нашел и это неудобным. Капитан-командор Змаевич отыскал узкое место гангутского перешейка, версты в две; царь осмотрел его и тотчас решил перейти галерами волоком. В тот же день, 24 июля, стали готовиться, настилать подмосты, делать катки; и кабы нам еще несколько дней покоя, то не успели б оглянуться шведы, как сотни галер наших очутились бы в тылу у них, по ту сторону перешейка. Но чухонские рыбаки дали знать неприятелю, что у нас делается, и шведский адмирал Ватранг распорядился так: 1 фрегат, 6 галер и 3 шхербота послал он навстречу галер наших, к самому переволоку. Сам с 6 кораблями и двумя фрегатами остался на прежнем месте, на мысу, а всю остальную часть эскадры отправил к Твереминне, чтобы отрезать выход из шхер нашим галерам со стороны Гельсингфорса.

В самое это время царь, с 35 галерами, стоял за Гангутским мысом, высматривая неприятеля и полагая, что отделившаяся часть эскадры пошла в Ревель, дал туда об этом знать. Между тем, видя, что пост у самого мыса весьма ослаблен, придумал другое: посоветовавшись с генерал-адмиралом, приказал он 20 галерам обойти неприятеля, взяв мористее его, и войти опять в шхеры по ту сторону полуострова, к волоку.

26 июня 20 галер, под началом командора Змаевича и бригадира Волкова, пошли на веслах и благополучно обошли неприятеля; затем прошли также и остальные 15. Шведский адмирал безуспешно хотел перерезать им путь — они проскочили. Испугавшись, он воротил к себе корабли, посланные в Твереминне, и не знал, что начать. Он упустил гребной флот наш, разбросал свой и видел, что быть беде.

Однако ж что теперь было делать и нашим 65 галерам, отрезанным по ту сторону полуострова? Волок был открыт и занят неприятелем; обойти усиленную эскадру его, у мыса, при засвежевшем ветре, для гребного флота было слишком трудно; надо было огребать далеко в море, и легко неприятель мог бы перехватить галеры; осталось разве одно, необыкновенно смелое средство — пробиться у берега. На это и решились, сделавшись от бывшей оплошности неприятеля посмелее.

Галеры подошли ночью к самому мысу и с зарею пустились в путь, держась вплоть под берегом: авангард вел генерал Вейде, кордебаталию — генерал-адмирал Апраксин, арьергард — князь Голицын. Неприятель, ушедши в прошлую погоню от берега, теперь, поняв, в чем дело, стал под всеми парусами опять подходить, но, на наше счастье, стояло маловетрие; только три корабля подоспели на выстрел и если бы одна галера наша не стала на мель, то все дело кончилось бы у нас одним раненым; но галера эта и с нею 232 человека команды были взяты. Прочие галеры наши все благополучно соединились по эту сторону мыса.

Таким образом, смелое и едва сбыточное намерение — перетащить сотню галер волоком — исплошило неприятеля, заставило его разделить силы свои и дало нам средства, несмотря на первую неудачу, провести весь гребной флот в абовскую половину шхер.

Теперь перейдем к описанию того, что сбылось после прорыва нашего гребного флота.

Первые прошедшие за мыс 35 галер заперли шведские суда, отделившиеся для наблюдения за волоком, и потребовали сдачи их. Тут был 1 фрегат, 6 галер, 3 шхербота, под адмиралом Эреншильдом. Он отказал и, поставив фрегат посреди шести галер, шхерботы — позади себя и выбрав притом место для этого между тремя камнями, ожидал нападения. На шведских судах было всего 116 орудий и 941 человек команды.

У нас было до ста галер, на них до 300 орудий и до 20 тысяч человек. Конечно, мы были несоразмерно сильнее; но надо вспомнить, что едва ли половина сил наших могла вдруг вступить в дело и употребить орудия свои. Кроме того, возвышенность фрегатской батареи против галеры, возможность потопить ее немногими выстрелами и, главное, неопытность наша в бою не дали нам дешево купить эту победу.

В два часа 26 июля начался приступ; с фронта 11 галер, под начальством бригадира Лефорта и капитана Дежимонта; с правого фланга 9 галер, с генералом Вейде — он же и главный начальник; с левого фланга 9 галер, под бригадиром Волковым и капитаном Демьяновым; за ними, в таком же порядке, остальные, под предводительством контр-адмирала Петра Михайлова.

На тесном месте под жестоким огнем артиллерии галеры наши два раза подступали и два раза были отбиваемы; видя это, царь бросился вперед и стал отчаянно пробиваться со своими галерами на приступ; тогда передовые галеры наши кинулись на «ура», сцепились сперва с гребными судами, а потом и с фрегатом. Когда лезли наши на фрегат, то многих разорвало пушечными выстрелами в упор; одни падали, другие лезли за ними. Шведы не успевали заряжать пушек и должны были взяться за ручное оружие. Пошел рукопашный бой.

Храбрый шведский адмирал Эреншильд был ранен в руку и в ногу, упал в свалке за борт, запутался в снастях и взят был в плен капитаном Бакеевым. Затем наши захватили фрегат в плен, перебив много команды. Сражение длилось два часа.

Счастливый победой, Петр I поцеловал своего знаменитого пленника и сам заботился о приведении его в чувство. Государь, благодаря сподвижников своих, говорил им, какое славное выиграно дело: взяты суда — фрегат, шесть галер и три шхербота — и взят храбрый адмирал, флагман! Первый блин, да не комом, говорил радостный царь: никто в первую победу молодым флотом своим не пленял флагмана!

У неприятеля убито 9 офицеров и 352 нижних чинов; но и мы потеряли много: убитых 124, раненых 342, в числе первых полковник и 7 офицеров; в числе раненых бригадир Волков и 16 офицеров.

Эту первую победу нашу в море государь почтил великими почестями. В то время не было еще введено многих знаков отличий, которые ныне даются по заслугам. Но царь всех наградил медалями, генералу Вейде пожаловал орден Св. Андрея Первозванного и даже контр-адмирала Петра Михайлова пожаловал в вице-адмиралы. Выбиты также и розданы золотые и серебряные медали с надписью: «Прилежание и верность превосходят сильно» — и другая медаль с латинской надписью: «Первые плоды Российского флота».

Победители с торжеством вступили в столицу таким порядком: наперед наши три галеры, украшенные флагами; три пленных шхербота; шесть шведских галер; шведский фрегат с пленным флагманом; наша адмиральская галера с контр-адмиралом Петром Михайловым; две галеры с войском и генералом Вейде. Берега Невы покрыты были народом, который целый час кричал «ура»; пальба шла с галер наших, из крепости и со всей набережной. На берегу также устроилось шествие — с пушками, пленниками и со взятыми знаменами и флагами; царь был в адмиральском мундире, и проходили через торжественные ворота, над которыми орел держал в когтях слона, с надписью: «Орел не мух ловит». Надо припомнить, что пленный фрегат шведский именовался «Слоном».

Воротившись, по окончании торжества, на свою галеру, царь тотчас поднял вице-адмиральский флаг, по новому сану своему, и вновь началась пальба, салюты флагу этому и ответы. Затем был обед у князя Меншикова, куда царь привел с собою и пленного адмирала. За столом он милостиво беседовал с ним и сказал:

— Господа! Вы видите здесь верного и храброго слугу своего государя, который заслуживает милость нашу и уважение. Прощаю ему, что он немало побил моих храбрых солдат и матросов; он сделал свое дело честно.

Адмирал Эреншильд со слезами отвечал:

— Правда, что я служил государю своему верно; я не берег себя от смерти. Одно мне, несчастному, осталось утешение: что я побежден и пленен великим и славным адмиралом.

Испугавшись победы нашей и боясь высадки, шведский флот ушел к своим берегам, а наш вышел из Ревеля, крейсировал с неделю около Гогланда, зашел в Гельсингфорс, а потом под начальством самого царя и с пленными судами прибыл в сентябре в Кронштадт. Галерный флот прошел шхерами мимо Або, захватив в море несколько вражеских судов. Одним словом, первая и, по-видимому, не весьма значительная победа эта доставила нам господство в этой части моря.

ОПАСЕНИЕ

Подумаешь — каких страстей нет на море! Разобьет судно — потонешь; затопит его, опрокинет — не лучше того; упадешь в море — туда же ко дну; либо упадешь с рея да убьешься; либо убьет тебя переломленный нок рея или брам-стеньга; либо захлестнет снастью да выкинет за борт, или руки оторвет при пушечной пальбе; либо живой сгоришь, как пожар сделается, а не хочешь гореть — топись; или подымет на воздух, как взорвет судно, что и волоса своего не соберешь; либо смерч набежит; а уж о морском сражении и говорить нечего — это сущий ад!

Когда государь Петр Великий снаряжался в морское сражение на шведов в 1713 году, то адмирал Крюйс, страшась и одной мысли, что царь мог при этом погибнуть, упрашивал его не идти самому с флотом и при этом случае представил царю доклад, на котором было рассказано несколько примеров бедствий на море: такой-то шведский корабль разбило и все погибли; такой-то датский корабль взорвало порохом, и прочее.

Петр Великий написал на докладе этом своей рукой:

«Дворянин Никита Долгой, ехав Окою, вез себе бочонок пороху, который взорвало, и Долгого искалечило.

Год тому, как фейерверком на Москве подорвало подполковника Страсбурга и многих обожгло.

Ивана Ивановича Бутурлина палаты задавили; а окольничий Засекин свиным ухом подавился.

Бояться пульки — нейти в солдаты; или кому деньги дороже чести, тот оставь службу.

Слишком рисковать не велят, не советуют, а деньги брать и не служить стыдно».

Написав это, государь прибавил:

«Восемнадцать лет, как служу своему государству и в скольких сражениях, делах и осадах ни бывал, везде от добрых и честных офицеров прошен был, дабы не отлучался, а не отсылай, дабы дома, яко дитя, сидел; но не хочу быть помехой доброму и нужному делу и оставляю свою команду, предлагая только мнение свое; а таким или иным образом, все равно, лишь бы дело было сделано».

Чтобы понять этот отзыв государя, надо объяснить, что царь в это время числился шаутбенахтом (контр-адмиралом) своего флота; а как Крюйс был вице-адмирал и главный начальник, то Петр I, умея быть в одно время славным царем и послушным подчиненным, не хотел показать примера непослушания. Несмотря на сильное желание быть при флоте, он на сей раз от этого отказался.

В другой раз, когда дела с поляками, турками, саксонцами и шведами были весьма запутаны (шведы старались усыпить и обмануть царя пустословием, а между тем подымали турок и татар на Россию), Петр Великий писал адмиралу своему Апраксину:

«Здесь все еще дело и безделье как брага бродит, и не знаем, что будет, однако если всё несчастия бояться, то и счастия не будет. Неопасение, конечно, в беду вводит, но трусость прямо губит».

ПЕТЕРБУРГСКАЯ ВЕРФЬ

После заложения крепости в Санкт-Петербурге при самом основании столицы этой, в Троицын день 1703 года, первым делом Петра Великого было заложение верфи корабельной и адмиралтейства. 1714 года в сентябре царь спустил со стапеля корабль «Шлиссельбург», заложенный по его чертежу и собственными его руками. Царь при спуске этом распоряжался лично, как корабельный мастер, и, когда корабль сошел прекрасно, в общей радости сказал всем бывшим тут такое слово:

— Товарищи! Есть ли кто из нас такой, кому бы за 20 лет пред сим пришло на мысль, что он будет со мною на Балтийском море побеждать неприятеля на кораблях, построенных нашими руками!

А думал ли кто, что мы переселимся в эти места, усвоенные по́том нашим и кровью?

Думал ли кто видеть здесь таких победоносных матросов и солдат русской крови и город этот, новую столицу, наделенную нами и большим числом чужестранцев — мастеровых, торговых и ученых, — прибывших к нам, как на общий пир, для сожития с нами?