Помоги проекту - поделись книгой:
— Почем знаю? — усмехнулся он. — Раз говорю — значит знаю! А лавочник — тоже человек необыкновенный! Ведь стучатся в его лавку, а не в другую! Понимаешь? И каждый раз об одном и том же спрашивают: «Уже рассвело?» Кто спрашивает — лица не видно. Да он бы и не осмелился взглянуть! Нарушишь волю Неба — гром поразит! А стучится истинный император. Это уж точно.
При этих словах лицо у Хуана стало деревянным, глаза закатились — страшно было смотреть. Почудилось женщинам «тук-тук-тук» — и от страха волосы у них зашевелились. Все четверо стояли на ветру, дрожа от холода.
— А твои соломенные человечки? Они кто такие? — вдруг вспомнила Лю-бао.
— Великий смысл заключен в них, да, великий смысл, — вновь закатив глаза, гордо ответил Хуан и, подняв руку, несколько раз указал пальцем на север.
Женщины невольно посмотрели в ту сторону, куда указывал старик. Сы показалось, будто темным костлявым пальцем Хуан кого-то пронзил, даже сердце у нее запрыгало от страха.
— Оттуда грядет истинный император, — грозно изрек Хуан, в упор глядя на женщин. — И вспыхнет багряный свет! Поняли? Багряный свет!
Он так страшно завращал белками, что женщины не на шутку перепугались. Они не знали, что такое «багряный свет», но суровый тон Хуана заставил их трепетать. «Погибло много людей и еще много погибнет, — вдруг осенило Сы. — Рождение истинного императора не может обойтись без крови». Хуан снова поднял руку и трижды указал на север, и каждый раз сердце Сы сжималось. Неожиданно старик ткнул пальцем в собственный нос и уныло сказал:
— Здесь, здесь тоже багряный свет! Через полгода-год все погибнете от меча, и великое пламя сожжет деревню.
Он опустил голову, губы его шевелились: не то дрожали, не то шептали молитву. Женщины вздохнули, Хэ-хуа покосилась на Лю-бао: «Интересно, кто раньше умрет — ты или я?» Но Лю-бао не заметила ее взгляда. Она все еще с сомнением смотрела на Хуана.
— Как же так? Неужели нет спасенья? — с отчаянием в голосе едва слышно спросила Сы.
— Кто говорит, что нет, — рассердился Хуан. — Мои божества могут предотвратить все несчастья. Семь недель — сорок девять дней! Еще есть несколько дней в запасе. Напиши на бумаге, в каком году, месяце, в какой день и час ты родилась, да приложи пятьсот монет, и мои божества возьмут на себя все твои беды. Ясно? Еще есть несколько дней.
Превозмогая боль в пояснице, Хэ-хуа спросила:
— Когда же он придет, истинный император?
Хуан молчал, глядя перед собой немигающим взглядом, словно не слышал вопроса. Шумели сосны на кладбище. От резкого ветра слезились глаза.
Хуан смахнул слезинку, и лицо его снова стало непроницаемым.
— Когда придет? Когда исчезнут все сосны с кладбища Чжана.
— Все сосны! — в один голос воскликнули женщины.
Страх на их лицах сменился надеждой. Они хорошо знали, что за каждое срубленное дерево приходится держать ответ перед кровопийцей Чжаном, и все же готовы были поверить бредням Хуана.
3
В последнее время перед Сы встал вопрос, который она никак не могла решить. Отец звал ее в город. Устроишься, говорил, служанкой, и ртом в семье станет меньше, и деньги прибавятся. Отец прав. Но как быть с мужем, который и слышать не хочет о городе? Оно и понятно, мужчине найти в городе работу труднее, чем женщине. Если же он останется в деревне, ему не обойтись в хозяйстве без женских рук.
У А-до было на этот счет свое мнение.
— Опять арендовать землю? — зло говорил он. — Все равно семью не прокормишь, как ни гни спину. В самый урожайный год больше трех даней риса с участка в один му не соберешь, с пяти му — пятнадцать даней! Шесть даней пять доу отдашь арендатору, глядишь — самому ничего не останется. А проценты за долги! А расходы на удобрение? Из кожи вон лезешь, и даже на похлебку не хватает.
А-сы угрюмо молчал. Он и сам понимал, что в аренде — проку мало. Пусть лучше жена пойдет в служанки: хоть немного заработает, а сам он наймется на сезонную работу — как-нибудь прокормится! И все же на душе у него было неспокойно: не дело это — так поступать. А-сы выжидающе смотрел на жену.
— Нечего раздумывать, — уговаривал А-до. — Ведь землю всю до последнего вершка продали, а все равно в долгах. Развалюха, в которой живем, и то не наша. Ничто нас здесь не держит. Идите оба в город, найметесь на работу, а об отцовских долгах нечего думать. Ну их…
— А как же Сяо-бао? Придется ему жить у деда… — растерянно произнесла Сы. «Семьи у отца нет, — думала она, — живет у чужих людей. И так хозяин сыном его попрекает. А если он еще внука приведет, наверняка выгонит. В городе не хотят брать с детьми. Да, работать на чужих не так-то легко!»
— У меня это тоже из головы нейдет, — чуть не плача, сказал муж. — Выходит, мальчонке деваться некуда?
— Ай-ай-ай! Ну что вы за люди! Всего боитесь! — потеряв терпение, произнес А-до. — Да я за Сяо-бао буду присматривать. Кормить его, одевать. Мальчишке двенадцать лет. Не грудной ребенок. — А-до готов был поссориться с братом, но тот лишь печально качал головой.
Сы данян тоже воспротивилась:
— Нет, нет! Нельзя! Я тогда покоя себе не найду, коли мы разбредемся, кто куда. Так и семья развалится! Не допущу!
— Нашли о чем думать: «Семья развалится!» Это сейчас, когда тысячи людей мрут с голода?! — в сердцах произнес А-до. — «Семья развалится!» Тут люди мрут, как мухи, а вы — «семья»…
А-до, кажется, съел бы этих трусливых людей, так был на них зол. Суровый его тон и справедливые слова возымели действие. А-сы и его жена виновато молчали. Не хотелось А-сы расставаться с деревней, но не батрачить же всю жизнь на чужом поле! А в городе что его ждет? А-сы не знал, на что решиться. Хорошо, думал он, что его брат наконец понял, почему они не хотят идти в город па заработки, — боятся семью разрушить. У них всегда была земля, которую они обрабатывали, и семья. Семья — это главное, так считали А-сы и его жена. Если семья распадется, ни предки, ни сын их, Сяо-бао, никогда им этого не простят. Семья — святыня; пусть они лишились земли, пусть потеряли имущество, почитать святыню они никогда не перестанут. Слова А-до, словно острый нож, вонзились им в сердце, задели самое сокровенное. «Нашли о чем думать: „Семья развалится!“ Тут люди мрут, как мухи, а вы „семья“». Думы, одна другой печальней, тяжестью легли женщине па душу. Она не выдержала и заплакала. «Когда же, наконец, придет истинный император? Ждать ли спасения от соломенных божков Даоса?» Сы казалось, будто сквозь слезы она уже видит багряный свет.
4
С каждым днем холодало, выпал снег. Многие овощи вымерзли, и крестьянам снова нечего было менять на рис. Торговля с городом надолго прекратилась. Наступил голод. Кто-то случайно обнаружил, что корни тутового дерева по вкусу напоминают батат, и все принялись откапывать тутовник. Сы ненавидела тутовые деревья, они были ее врагами — из-за них семья разорилась, когда выкармливала шелкопрядов, а земля, на которой эти деревья росли, попала в лапы кредиторов. Но когда-то Сы верила, что шелкопряды принесут им счастье. Друг за Другом уходили в город девушки и парни: А-до, Лу Фу-цин, Ли Тигр, схватившийся в прошлом году с живодером Чжаном, — ушли неожиданно, неизвестно куда. Но их судьба односельчан не тревожила. Одна была у всех печаль — все чаще исчезали кладбищенские сосны богача Чжана. Даже снег не остановил любопытных, они хотели посмотреть, сколько деревьев еще осталось. «Пророчества» Хуана облетели всю деревню, и многие им верили. Соломенные божки были буквально увешаны бумажными полосками с указанием года и дня рождения. Значился тут и Сяо-бао, Сы из кожи вон лезла, чтобы скопить еще пятьсот монет — ведь надо было спасать и мужа. Среди женщин одна Лю-бао не очень-то верила болтовне Хуана и не украсила божков Даоса заветной бумажкой. Кстати, в деревне ее не было. Одни говорили, будто она уехала в Шанхай и там устроилась на завод, другие уверяли, что она в соседнем городке.
Приближался дунчжи,[68] когда по деревне поползли слухи, будто истинный император уже появился в местечке Цицзябан, совсем рядом. Чжао А-да на рисовом току рассказывал, что видел императора собственными глазами.
— Годков ему от силы одиннадцать — двенадцать. Ростом с нашего Сяо-бао, ну, может, чуть повыше. Сопли тоже за версту видно.
Кто-то громко засмеялся. Чжао А-да побагровел.
— Не веришь? Сам пойди погляди! Думаешь, не появился? Нет, появился! Погоди-ка, дай вспомню, как это было. Так вот, нынешним летом мальчик, истинный император то есть, тяжело заболел; три дня и три ночи без памяти был. А как очнулся, оказалось — он волшебное слово знает. Толком ничего не известно. Говорят, в середине восьмого месяца пошел он с людьми батат выкапывать. Лежит поперек борозды камень. Здоровенный такой! А мальчик возьми да и скажи камню: «Откатись!» Камень и вправду откатился. Вот, значит, какое оно было, «волшебное слово»!
Односельчане во все глаза глядели на Чжао А-да, потом невольно перевели взгляд на худенького Сяо-бао, прятавшегося за материнскую спину.
— Вообще-то давно ему пора явиться, истинному императору, — сказал кто-то тихо, будто выдохнул.
— А еще что-нибудь говорил мальчик «золотые уста»? — допытывался А-сы.
Чжао А-да выпучил глаза, открыл было рот, но не прибавил ни слова — лгать он не умел.
— В каждой деревне толкуют, будто это у них появился император, — взволнованно сообщил он. — Годов ему одиннадцать — двенадцать, а сопли точь-в-точь, как у Сяо-бао.
— Ай! Всего двенадцать? — воскликнула Сы данян. — Да пока он сядет на трон, мои кости давно в земле сгниют. — Сы зябко поежилась.
Хэ-хуа, конечно, не упустила случая с ней сцепиться.
— Вот еще! Это только кажется, что долго. А время быстро бежит! Помогут ему духи звезд,[69] которые военным да гражданским чинам покровительствуют, так он и в двенадцать лет императором станет. А покуда твои кости в земле сгниют, до тех пор никого в живых не останется.
— Может, и ты волшебное слово знаешь, бесстыжая! — огрызнулась Сы, хотя слова Хэ-хуа пришлись ей по душе; уж очень ей хотелось, чтобы император поскорее появился. Но уступать этой твари, да еще при народе!
Ссора, казалось, была неминуема, но тут вмешался в разговор все время молчавший Хуан.
— Не надо ругаться, мы все здесь свои, — стал успокаивать он женщин и обратился к А-да: — Цицзябан ведь недалеко отсюда? Не дальше одной девятки? Значит, и наша деревня попала в полосу «багряного света». Несколько дней назад в храме, у моста, Бодисатва лил слезы, и вода в реке покраснела. Да! Уже скоро! Через полгода-год! Запомните это хорошенько!
Последние слова старика прозвучали пророчески, будто совиный крик. Людей пробрала дрожь. Надежду сменил страх. Все невольно подумали о трех соломенных божках, увешанных бумажными полосками. И те, кто уже выложил пятьсот монет, почтительно взглянули на Хуана.
— Недавно еще три сосны срубили, — пробормотала Хэ-хуа, оглянувшись на кладбище.
Люди понимающе закивали. Кто-то с облегчением вздохнул.
Чжао А-да не ожидал, что его новость будет воспринята так серьезно, и не на шутку встревожился. Он еще не повесил на соломенных божков бумажку и даже с женой из-за этого поссорился, но сейчас был не прочь раскошелиться. Пятьсот монет сумма, конечно, не малая, но Чжао А-да нашел выход. Вот уже месяц, как он не платил налог на содержание «отряда самообороны»[70] (ему полагалось платить один цзяо). Может, еще месяц удастся не платить.
Так делали многие, чтобы сэкономить на покупку жертвенной бумаги для божков Даоса. На отряды каждый месяц платить один, а то и два цзяо, — рассуждали они, а тут отдашь пятьсот монет, и все. К тому же никто не верил в могущество трех винтовок, которыми располагал так называемый объединенный отряд, квартировавший в храме Бога земли, в трех ли от деревни. На весь отряд — три винтовки! Ясное дело, божества Хуана куда надежнее — вот уж кто убережет крестьян от всяких бед. Вообще неизвестно, кому нужны эти отряды. Ведь винтовки получены были в июле, когда из-за голода вспыхивали рисовые бунты. А какие ценности у голодных крестьян, чтобы их охранять?! Но у этого отряда было немало «дел», и три человека, из которых он состоял: командир, офицер и солдат, всегда находили себе работу. Из-за холода трое вояк целые дни сидели в храме, и вдруг они услыхали, что в Цицзябане появился «истинный император», что в хижине Хуана спрятаны какие-то соломенные человечки и что Чжан А-да рассказывал сельчанам, будто собственными глазами видел «истинного императора». Им было также известно, что крестьяне перестали платить налог на содержание отряда, а вместо этого ублажают соломенных божков Даоса.
И вот, спустя несколько дней, вояки из «объединенного отряда» схватили в Цицзябане мальчишку с соплями под носом и приволокли его в храм. Это было после полудня; небо почернело, моросил дождь, временами переходящий в мокрый снег. В храме стало темно. Вояки изрядно устали от трудов праведных. Командир велел привязать пленника к ноге глиняного божка, стоявшего на алтаре. Офицера назначил дежурным, а солдата поставил у дверей — в карауле. Завтра они обо всем доложат в штаб и получат дальнейшие указания. «Истинный император», сидя у ног божка, тихо всхлипывал, шмыгая носом.
Командир вытащил из кармана помятую сигарету, осторожно расправил ее, закурил и обратился к офицеру.
— Как по-твоему, сколько мы получим, если раскроем это дело?
— Говорят, еще нет указа о зимнем обмундировании, где уж: тут о награде мечтать… — уныло ответил офицер.
Командир нахмурил брови и с жадностью затянулся. Совсем стемнело. Офицер зажег керосиновую лампу и пошел сменить караульного, чтобы тот мог приготовить ужин. Вдруг командир резко поднялся. Осветив лицо «истинного императора», он несколько секунд сосредоточенно его разглядывал, потом крикнул зычным голосом:
— В императоры захотел? Да за такое дело тебе голову отрубят. Голову! Понял?
Мальчик молчал. От страха он даже перестал плакать.
— Кто был с тобой? Признавайся. Ну! — прикрикнул стоявший рядом офицер.
Мальчик покачал головой. Тут командир рассвирепел. Он поставил лампу, схватил пленника за волосы и, грозно глядя на поднятое кверху худенькое грязное личико, гаркнул:
— Ты что, оглох? Кто сообщник? Отвечай, не то прибью!
— Дяденька, я ничего не знаю! — пролепетал мальчуган. — Я хворост собирал. Люди про меня говорят, а что — я знать не знаю.
— Прибью тебя, паршивца! — еще громче заорал командир. И несколько раз стукнул мальчика головой о глиняного божка. «Истинный император» заревел, как поросенок, которого режут. На голову ему посыпалась глина. Офицер, заложив руки за спину и склонив голову набок, тупо глядел на полусгнившую белую бороду божества. Он догадывался о намерениях командира, далеко не бескорыстных, но чего добьешься от глупого мальчишки?! Когда командир успокоился, офицер тронул его за рукав и что-то зашептал на ухо. Они отошли в сторону и стали тихо совещаться.
На голове у «императора» вскочила здоровенная шишка. Он больше не плакал и сидел молча, словно окаменел.
— Завтра же возьмем Даоса, и делу конец, — сказал офицер.
Командир кивнул и ухмыльнулся, затем подошел к мальчугану и теперь уже ласково проговорил:
— Зря тебя обидели, малыш! Завтра пойдешь домой! Только скажи, у кого в вашей деревне денег много? Не скажешь — опять буду бить!
И командир изо всех сил пнул ребенка. Мальчик задрожал, но снова покачал головой и заплакал.
Топнув ногой, командир заорал:
— Ты у меня заговоришь, сукин сын!
Офицер уже держал наготове палку и только ждал приказа. Вдруг за воротами раздался истошный крик. Командир и офицер быстро обернулись. Схватившись руками за голову, к ним бежал караульный, а за спиной у него мелькали какие-то таинственные тени. Офицер бросил палку и выбежал в маленькую дверь возле алтаря. Командир, храбрясь, что-то крикнул и ринулся вперед. Но едва он схватил висевшую на глиняном божестве винтовку, как почувствовал сильный удар по голове и, даже не вскрикнув, испустил дух.
Лу Фу-цин бросился к караульному и снял с него патронташ.
— Один сбежал, — крикнул А-до, вытирая щеку. Когда он стукнул командира мотыгой по голове, кровь забрызгала ему лицо и одежду.
— Винтовки все здесь. И патроны целы! — сказал Ли Тигр. — Один, правда, успел сбежать. Простим его, а?
Все рассмеялись.
А-до отвязал «истинного императора» от ноги божества и осветил лампой его лицо. Мальчуган от страха совсем обезумел, он смотрел на А-до широко раскрытыми, испуганными глазами, зубы у него стучали. Лу Фу-цин с Ли подняли его, похлопали по плечу, ласково погладили по голове. Наконец мальчик пришел в себя и заплакал навзрыд.
А-до опустил лампу и рассмеялся:
— Вот так император! Ну-ка марш домой!
Порыв ветра принес с улицы кружившиеся снежинки.
КОМЕДИЯ
1
— Один, два, три, четыре… Один, два, три, четыре… — уже в который раз пересчитывал содержимое своего кармана молодой человек по имени Хуа. — Четыре… всего четыре медяка!
Хотя он был истощен от голода и в пустом желудке урчало, Хуа достаточно хорошо соображал, чтобы не сбиться со счета.
— Один, два, три, четыре… Все!.. Только четыре медяка…
Он подошел к торговцу жареными лепешками, здоровому верзиле, родом, должно быть, из провинции Шань-дун, разжал сухую коричневую ладонь и, торжественно предъявив свои четыре медяка, схватил пару лепешек.
— Э… так не пойдет! — закричал тот и, вытирая грязную руку о штаны, сердито уставился на него. — Пара лепешек стоит восемь медяков. Гони еще четыре.
Услышав шаньдунский акцент и взглянув на страшную рожу с налитыми кровью глазами, Хуа сразу притих. Продавец этот живо напомнил ему свирепого солдафона, который пять лет тому назад задержал его на проспекте и жестоко отдубасил прикладом. За эти пять лет, проведенные в тюрьме, из памяти Хуа исчезли лица многих близких друзей, но облик звероподобного солдата из частей армии маршала Сунь Чуань-фана, крепко вбитый в сознание ударами приклада, остался неизгладимым.
И надо же было так случиться, чтобы именно сегодня, когда молодой человек вышел из заточения и встретился наконец с людьми, в этот первый день свободы подобная же образина со свирепым взглядом и шаньдунским акцентом вновь предстала перед ним! «Неужели за пять лет ничего не изменилось?» — подумал Хуа, и на какое-то мгновение ему показалось, что его арестовали только вчера.
Протянутая рука его дрогнула. Взглянув на горячие лепешки в другой руке, Хуа спросил запинаясь:
— Как… это… восемь медяков?… Будет тебе людей дурачить!.. В первый раз, что ли, я покупаю лепешки? Еще вчера платил по два медяка за штуку…
— Иди ты… знаешь куда! — разозлился продавец. — Два медяка за одну лепешку! Вчера покупал? Во сне тебе приснилось! В наше-то время по два медяка за лепешку? Не видишь ты разве белое солнце на синем небе?[71] Потому все и вздорожало. Это при твоей бабушке лепешки по два медяка продавались.
Толкавшиеся около лотка рабочие расхохотались и с любопытством стали разглядывать молодого человека. Хуа поднял на них глаза. Те же изношенные до дыр куртки из синего холста, те же измученные желтые лица, что и пять лет назад. Какая знакомая, какая привычная картина!..
Заметив растерянность парня, верзила шаньдунец сгреб четыре медяка, отнял одну лепешку и, отвернувшись, начал зазывать покупателей…
Хуа по привычке присел на корточки и отправил лепешку в рот.
— Революция, революция, а еда и одежда с каждым днем все дороже!.. К черту такую революцию!..
Молодой человек вскинул голову. Говорил какой-то рабочий в короткой синей куртке, торопливо отсчитывая продавцу деньги за лепешку и глотая слюну.
Поделиться книгой: