Ледовое небо

— Можно, но дорого.

— Дороже ремонта?

— Пока так.

— А реактор?

— Построили на скале. Впрочем, теперь это не проблема. Горячие цеха, и те ставим на мерзлоту. Научились предохранять деятельный слой. С дорогами, конечно, сложнее. Они все равно как голенькие под открытым небом. Со всех сторон стихия: сверху, снизу. Речки опять же, ручьи. Чем длиннее путь, тем больше неожиданностей. Одна наледь ползучая такого натворит, что не расхлебаешь во век.

Сквозь пылевую завесу, оставленную встречным самосвалом, заблестела вода. Переждав тепловоз, тянувший бесконечную вереницу думпкаров, «Волга» въехала на грохочущий, пронизанный звонкой металлической дрожью мост.

— Зимой возводили, — пояснил Мечов. — Тоже недешево достался.

— Ого-го! — поддакнул шофер с русалками и якорями на обеих руках. — Могу смело сказать, что на материке, как мы, копытить не умеют.

— Копытить? — не понял Лосев.

— Вкалывать изо всех сил, может, видали, как олень долбит смерзшийся наст? В кровь издерется, пока до лишайника доколупается.

— А что ему остается? — лениво возразил Мечов. — Не из-за высокой же сознательности выкладывается? Пустой разговор.

— Все же на материке не могут, как мы, — стоял на своем шофер.

— Видимо, нет такой острой необходимости? — заметил Лосев.

— Конечно! К тому же и платят у нас соответственно, — поддержал его Мечов. — Люди едут сюда именно за этим. Работай, как нужно на Севере, и зарабатывай. Не копытить, а именно зарабатывать. Лично я ничего плохого в этом слове не вижу. Вы не согласны со мной, Герман Данилович?

— Напротив, — подтвердил Лосев.

— Да, четыре сотни в месяц на материке мне не выколотить, — неожиданно согласился шофер. — А работа такая же. Дорожки я и почище этой видел.

— Нормальная дорога, — дернул плечом Мечов. — Подлатаем маленько, будет совсем хорошо.

И, словно в подтверждение его слов, пошла бетонка, заляпанная окаменевшими отпечатками широких гусеничных траков. Слева расстилалась мокрая блестящая тундра, где по бездорожью, ломая кусты тарахтел тракторный поезд, справа — сквозь лиственничное редколесье белели стандартные городские дома.

— Вот и он, наш город-спутник, — шофер притормозил у бетонной стены с лаконичной надписью «Первым» и пирамидой на переднем плане.

— Палатка тут стояла, — пояснил Мечов, — с нее пошло. Фантастически богатые руды!

Но Лосев смотрел в другую сторону, где громыхал окутанный чадом солярки гусеничный прицеп с трубами большого диаметра.

— Я слышал, вы с Владленом Васильевичем объявили решительную войну? — ткнул он пальцем в приспущенное стекло. — Почему?

— Насчет войны, пожалуй, чересчур громко сказано…

— И все же?

— Слыхали термин такой «гусеничная эрозия»? «Термокарстовая»? Погубим же тундру кругом, к чертовой матери. Что тогда?

— Тем не менее трактора ходят. Разве слово директора не закон?

— Слово всего лишь слово… Приказ нужен.

— А приказ отдать нельзя, ибо требуется и трубы прокладывать, и высоковольтные вышки ставить, — заключил Лосев, — причем по старинке, поскольку новая техника еще в проекте. Так?

— Сами видите, — задорно подмигнул Мечов, всем своим видом показывая, что дело делом, а на сердце он ничего брать не желает.

— Не трогать существующее, но по-иному планировать будущее, — как бы размышляя вслух, протянул Герман Данилович.

— Разве плохо? Настоящий успех приносят лишь радикальные меры. Проще построить новый КамАЗ, чем перестраивать старый ЗИЛ.

— Похвальная идея, хотя и не бесспорная, — Лосев всем корпусом обернулся к Мечову, чьи разнообразные уловки уходить от прямого ответа всерьез не принимал. — Не понятно, почему при таком образе мыслей вы умудрились снискать славу отчаянного реформатора? Прямо второй Лютер и северном исполнении.

— Хуже! — засмеялся Мечов. — Потенциальный террорист. В стенгазете на меня даже шарж нарисовали. Одной рукой засыпаю рудничный ствол, другой — прикармливаю ястребов да куропаток.

— Вы это уже говорили мне там, на Хантайке. Помните?

— Значит, забыл. Виноват…

— Ничего, не в том суть. У меня еще тогда мелькнула мысль, что вы совершаете тактическую ошибку.

— Интересно, какую же?

— Какую?.. Скажу, но только не сейчас, позже. Хочу кое-что уточнить, проверить.

— Глядите, — Мечов мотнул головой на ветровое стекло. — «Комсомольский»! Вагнер хлебом-солью встречает, небось.

Лосев, как привороженный, уставился на быстро приближавшиеся бетонные монолиты копровых вышек. Их узкие, редко прорезанные оконца напоминали бойницы, а сами они — исполинские башни-донжоны. И аранжировка была соответствующая. Суровые горы, темные пихты, рассекавшие наклонно опустошенный горизонт.

Лишь административный корпус, с вентиляционными грибками на плоской крыше, широкий, длинный, придавал вневременным фантастическим сооружениям индустриальный облик. Стрелы кранов в сравнении с ними и зеленый электровоз, толкавший стотонный думпкар, доверху нагруженный рудным выколышем, казались совсем игрушечными.

— Одна — восемьдесят, другая — шестьдесят метров, — пояснил Мечов, считавший, что корреспондентов прежде всего следует напичкать цифрами. — Чтобы ускорить проходку вертикальных стволов, Вагнер решил собрать всю конструкцию копра прямо возле пробиваемой скважины. А тогда уже зима вовсю лютовала, полярная ночь опять же. Пурга, помню, прожектора так и слепила. В двух шагах ничего не видать. И все же пошли на риск. Едва закончили проходку, стали натягивать ферму на ствол. А весил копер шестьдесят тонн и был почти с Московский университет.

— Вы тоже участвовали?

— Самым косвенным образом. По линии поискового цеха… Короче говоря, выгорело дело. Можно сказать, что вырвали из рабочего цикла время, необходимое на целую операцию. Не удивительно, что горизонтальная выработка началась задолго до намеченных сроков. Так и гонят с тех пор с опережением.

— А нынешний праздник?

— Годовой план, дружище. В июне месяце! Останови здесь, Коля, — сказал шоферу. — Приехали — не запылились.

Вагнер, директор рудника, вопреки обыкновению, гостей не встречал, так как закрутился в столовой, где накрывали стол для торжественного обеда. Блюдо с румяным караваем на украинском рушнике вынесла озорная раскрасневшаяся от волнения девушка в легоньком крепдешиновом платьице, дерзко затрепетавшем на весеннем ветру.

Смущенный, растроганный Герман, не узнавая, скользнул поверхностным взглядом и, лишь склоняясь над хлебом, вдруг вспомнил свою недавнюю попутчицу. В порыве вдохновенной импровизации чмокнул заодно и прохладную свежую щечку.

Нежась под душем, Лосев переживал радостное ожидание. Он едва ли надеялся, что это упоительное полузабытое чувство еще может вернуться. Ожечь памятью о жаркой бессоннице в канун праздника. Самого пустякового, глупенького, но запомнившегося остротой предвкушений. Надежды почти никогда не сбывались. Воображение обкрадывало действительность, самонадеянно торопило, проглатывало время. Но так уж он был устроен, что понятие «счастье» неуловимо сливалось для него с завтрашним днем.

И сейчас Герман Данилович поймал себя на том, что, едва намылившись, поспешил стать под горячие приятно щекочущие струи. Словно что-то торопило его, как в детстве, отдать поскорей сиюминутную дань и самозабвенно ринуться навстречу долгожданному счастью.

Что же случилось, господи? Шахта? Подумаешь, невидаль! Ну, не был он никогда глубоко под землей и не очень рвался туда, потому что успел повидать в жизни достаточно и не ждал особых открытий. Любопытство, конечно, осталось, иначе бы он давно забросил хлопотные командировки от газет и журналов, удивлявшие, кстати сказать, маститых коллег. Но разве можно было назвать любопытством то, что с ним творилось сейчас? Горячую нетерпеливую волну, которая подхватила и несла его на радужном гребне, черт знает куда. Наваждение да и только!

Выйдя из кабинки, он с наслаждением надел свежее заботливо согретое белье, ощущая во всем теле бодрящую приподнятость, отер туманную дымку с зеркала и вынул расческу. Причесывался обстоятельно, долго, упиваясь каждым мгновением бездумного, нежданно нахлынувшего блаженства.

Комната отдыха, куда он вышел из душевой, ослепила стерильным блеском. Все — от чехлов на креслах до веселеньких занавесочек и телефона — сверкало снежной белизной. Даже легкий озноб пробегал по разгоряченной коже.

Мечов уже ждал, потягивая дрожжевой витаминный напиток, мутно опалесцировавший в зеленоватом стекле графина.

— Порядок? — спросил, вытирая ладонью обветренные резко очерченные губы. — Тогда пошли. За чистилищем следует не рай, но преисподняя.

— А, может, я тоже хочу пойла? — Лосев потянулся к чистому перевернутому стакану.

— Нечего, — с бесцеремонностью давнего приятеля отрезал Мечов и толкнул дверь в раздевалку. — Времени нет. Вагнер слезно просил не опаздывать к обеду.

Отомкнув отведенный для него шкафчик, Лосев снял с крючка брезентовую робу, спецовку. Сбросив тапочки, натянул литые резиновые сапоги. Портянки наматывать не захотел. Остался как был, в шерстяных носках.

— Каску, — напомнил ему Мечов, надевая пластмассовый шлем.

Потом они прошли в ламповую, где взяли аккумуляторы, респираторные сумки и специальные номерки. С этого мгновения, еще и шагу не сделав вниз, они уже считались находящимися в подземном царстве.

— Если в пятнадцать ноль-ноль жетоны не будут висеть на доске, поднимется тревога, — то ли в шутку, то ли всерьез предупредил Мечов. — Вагнер отпустил вас под мою ответственность. Учтите!

— Что так строго, Андрей Петрович? — неуверенно улыбнулся Лосев.

— Существуют правила, не знающие исключений, Герман Данилович, — Мечов еще раз проверил напряжение батарей и кивком указал на длинную обшитую вагонкой галерею. — Без сдачи экзамена по технике безопасности туда, — он указал себе под ноги, — дороги нет.

— Ценю, что подобное исключение сделано, — все еще храня выжидательную улыбку, заверил Лосев. — Примите мою благодарность.

— Не стоит. Но я вас очень прошу не отходить ни на шаг. Григорий Ефимович занят, иначе бы он обязательно спустился с нами.

Галерея все не кончалась. Мягкий стук рифленых подошв отчетливо разносился по дощатому коробу, освещенному жидким расплывчатым светом, скупо сочась из матовых, защищенных проволочным каркасом плафонов, он словно обозначал переходную зону меж дневным сиянием и сумраком подземелья.

«И впрямь чистилище», — подумал Герман.

У скоростного лифта их встретила крепенькая старушка в завязанном на груди пуховом платке. Ласково кивнув, толкнула решетку и пропустила в железную клеть.

Зажглись два световых глаза, ударил колокол.

— Триста пятый, — сказал Мечов.

— Почему не на самую глубину? — поинтересовался Лосев.

— Зачем? Там сплошная закладка. Жила-то снизу вверх вырабатывается.

Бетонный колодец, в который падала клеть, заблестел водяными струйками. Сливаясь, они растекались ржавой слизью по кольцевым швам, мелькавшим перед глазами, словно полосы на экране забарахлившего телевизора. Теплый дождик заливал деревянный затоптанный пол, стучал по каске, отмечая зеркальным глянцем складки робы.

— Мерзлота тает? — спросил Лосев, застегивая верхнюю пуговку.

— Артезианские воды. Много хлопот было с ними. Да и теперь много. На «Маяке» ствол на четверть километра углубился, когда хлынуло из-за тюбинга. Как ударило с самого верха, с отметки тридцать метров. Ребят пришлось в бадье на канатах опускать. Прямиком в ледяной водопад.

— И что?

— Заделали, конечно.

Пружинно покачиваясь, клеть остановилась по вызову.

— Вниз? — вошли четыре горняка с запорошенными каменной пылью блестящими лицами.

— Вниз, — кивнул Мечов. — Это какой горизонт?

— Двести десять.

— Значит, прошли мерзлоту, — понизив голос, наклонился Андрей Петрович к корреспонденту. — А на том же «Маяке», на двести девятнадцатом метре клетевого ствола, впервые жила блеснула. Так и засияла под лампой рассыпными искрами. Век не забуду.

— На «Маяке» у вас тоже свой штрек был?

— Обязательно. На каждом руднике оставляется участок для науки. Обобщаем опыт проходчиков, анализируем успехи, неудачи. Но темпы такие, что практика опережает исследования. Рекомендации, выработанные на «Маяке», Вагнеру, пожалуй что, и не пригодились. Оно и понятно. Горное дело не знало таких скоростей. А ведь условия на «Комсомольском» оказались куда труднее, чем на «Маяке». Большие глубины, высокое давление пород, повышенное содержание метана…

— Все заново пришлось начинать после шестой сотни, — подал реплику один из горняков. — Я же работал на «Маяке».

— Как ваша фамилия? — спросил Мечов.

— Ковалев, маркшейдер.

— Помню, — кивнул Мечов. — На «Октябрьском» тоже, едва дошли до горизонта тысяча сто, начались сюрпризы. Никто не знал, как поведет себя порода на такой глубине.

— Не знали, но продолжали бурить, — уточнил Лосев.

— А что делать? — пожал плечами Мечов. — Кто-то должен начать? Мы, вернее, уже не мы, а мои бывшие сослуживцы проектируют сверхглубокий рудник с нижней отметкой две тысячи. Темный лес, Терра Инкогнита.

— Если я вас правильно понял, — нахмурился Лосев, с трудом ориентируясь в незнакомой сфере, — научные рекомендации почти ничего не дают строителям будущих рудников? Меняются условия, резко возрастают масштабы…

— Так тоже нельзя говорить, — несколько смешался Мечов. — Но от неожиданностей, действительно, не застрахуешься.

— Еще как дают! — подал голос маркшейдер Ковалев, когда клеть остановилась на его горизонте. Пропустив товарищей, он задержал на мгновение решетку. — Помните, какие обвалы тут были? Бывало, крепили чуть ли не через каждые двадцать сантиметров… Ну, бывайте, — он зажег фонарь и отступил в красноватый сумрак, где шатались мутные огни.

— И вам счастливо, — приветливо попрощался Мечов. — Слыхали, что рабочий класс говорит, Герман Данилович? Не знаю, кто кому помог тогда разработать способ поддержания кровли — ученые им или они ученым, по насчет сопряжений можно сказать с уверенностью: целиком паука сделала. А сопряжения, развилки всякие, в такой породе… — он только рукой махнул.

Под бетонированным сводом, куда они ступили из клети, дышалось затрудненно. Паркий спрессованный воздух попахивал горелой резиной и кислотой, от которой слезились глаза.

— Вот она, кстати, развилка, — Мечов указал на жерла туннелей, где зеленым зраком горел светофор и глянцевито отсвечивали обычные дорожные знаки. — Пошли?

Закрепив, по примеру Андрея Петровича, фонарик на каске, Лосев двинулся следом по рельсовой колее. То, что он успел за короткое время увидеть, никак не согласовывалось с его представлениями о шахте. Больше всего рудник походил на метро. Те же рельсы, те же проложенные в несколько рядов кабели.

Даже в фонарях не было надобности. Голубоватые и желтые трубки равномерно изливали трепетный неживой свет. Дождя, струившегося по стволу, здесь не было и в помине, хоть под настилом журчала и хлюпала черная, как мазут, вода. Когда сквозь стальную сетку на потолке сыпалась потревоженная дальним взрывом бетонная крошка, в темных щелях вспыхивали золотые змейки.

Возле дрожащего неонового язычка аппарата громкоговорящей связи («Внимание! При аварии сорви пломбу и нажми кнопку») Мечов подождал приотставшего корреспондента.

— Сюда, — завернул за угол в темный зев панельного штрека, отмеченного цифрой «5». — Только не споткнитесь о камень. Не успели убрать.