Ледовое небо

— Вздор, — поймав его покорный умоляющий взгляд, она едва удержалась от слез. — Ничего такого не будет, — отчеканила по складам. — Запомни накрепко. Я тебя вылечу.

ОЗЕРО ЛАМА

Темные рои комаров рваной завесой простерлись над речкой. Порывы ветра относили их под защиту юров, но едва наступало затишье, возвращалось и кошмарное марево, танцующее над оловянной зыбью. Ветер хоть и выдувал стремительно опадавший на палубу рой, но отдельные кровососы ухитрялись запутаться в волосах, проникали в одежду, прятались в люках и подволочных углах. Даже под рындой роился реденький столбик, наполняя тончайшим звоном надраенную медь.

Видавший виды буксир, на котором вместе с бригадой проходчиков обосновались Лосев и Мечов, развил невиданные обороты. Оглашая притихшие дали победным ревом гудка и лихо огибая окаймленные пеной каменистые мысы, торопился вырваться из узкого фарватера на озерный простор. Косая волна заливала валуны и долго качала ольховые ветки, отчетливо видимые издалека. Скупо роняя тяжелые капли, они сверкали каждой шишечкой, каждой мокрой сережкой, словно вобрали в себя весь разлитый в безбрежности свет.

Одинокое облачко таяло в отрешенной пустоте желтого неба. Чуть подсвеченное ослепительным рефлектором солнца, где перебегали и корчились зеленоватые вспышки, оно казалось инопланетным гостем, зависшим над зачарованной далью.

Прошло почти четыре часа, как пароходик отвалил от пристани, но ничего не изменилось вокруг. Не стали ближе приземленные черно-фиолетовые горы. Все тот же низкорослый лес то расходился, то смыкался в извивах суровой и быстрой реки.

За кормой, где надрывался кассетный магнитофон и лихо отплясывали чуть захмелевшие горняцкие жены, кипела лиловая, как от марганцовки, пена.

Лосев не мог понять, откуда возник этот изощренный больной колорит. Он был столь же нереален, как остановившееся на ночь солнце, холодный пар над цинковым плесом, застывшее облако. Как облачная тень, угольным эллипсом пятнавшая синий отрог Путорана.

«Вечная печать», — подумал Лосев.

Он сидел в одиночестве на передней скамье, пришибленный скупым великолепием неизменного дикого мира. Пытаясь определить суровые тона реки и бескрайнего неба, не находил ни точных названий, ни метафор, чтобы хоть обходным путем запечатлеть ускользавшие образы. Противостоя окружающему оцепенению, немоте, заливающей горло, безуспешно искал слова, чтобы выразить несказанное.

До рези в глазах вглядывался в туманную полосу, разрезавшую горы, и что-то несвязно бормотал, не пытаясь удержать и запомнить едва народившийся образ.

«…Бесчеловечная красота. Пустыня вод, пустыня гор. Обнаженное мироздание. Одинокая природа. Такой и была она за миллионы лет до ящеров и пирамид. Бесприютен лес на другом берегу, низкий, как мох. И эти лиственницы и пихты, мелькающие светотенью стволов, дурманят одичалым бредом. Обманчиво золото, полыхающее по зазубренным контурам гор. Ничего нет за ними. Откуда тогда растерянность? Предощущение слез? Невозможно ни высказать, ни понять. Немота, неподвижность. Все притихло и замерзло — лес, берега, дисковидное облако, горы и свет за горами. Только волны бегут. Волны… И встречный ветер. И слезы от встречного ветра…»

Герман Данилович поднял воротник, до отказа застегнул молнию, поплотнее упрятал в карманы руки. Стало совсем свежо. Обнаглевшее комарье жгло уши и веки. Нестерпимо чесались искусанные сквозь носки ноги. Их не мог спасти даже репудин, плескавшийся в литровой банке, заткнутой комом гигроскопической ваты. Ежась от холода и почесываясь, Герман Данилович незаметно задремал.

Было далеко за полночь и приуставшие матери в нижнем салоне давно спали на кожаных подушках, прижимая к себе посапывающих ребятишек. Разметав локтями костяшки, заснули, не отходя от стола, любители домино. Разбрелись по теплым, попахивающим соляркой углам танцевавшие под магнитофон юные пары. Только общительный Мечов, привыкший быть в центре любого веселья, никак не желал угомониться. Не обращая внимания на музыку, летевшую над бессонной водой, топтался в несусветном без конца и начала танце. Он смертельно умаялся и уже не танцевал, а только покачивался, обнимая за плечи верных партнерш, видимо, поклявшихся выстоять до конца. Дабы избежать всяческих пересудов, Андрей Петрович оказывал обеим дамам равное внимание и вообще предпочитал держаться у всех на глазах.

Танцевальное трио составилось таким образом несколько вынужденно. Разочарованная очевидным равнодушием московского гостя, Люся Огарышева волей-неволей держалась возле подруги, а Гале приходилось с этим мириться. Непривычно молчаливая и покорная, она ни на шаг не отходила от Мечова. Пока длилось общее застолье и взлетали кружки с разбавленным спиртом, шампанским и красным вином, она с женской мудростью держалась в стороне. Но стоило палубе опустеть, прильнула к нему с тихим стоном.

— А как насчет вздремнуть, красавицы? — спросил Мечов, выключая магнитофон. — Лично я не откажусь.

— Все места, небось, заняты, — Люся откровенно зевнула.

— Попробуйте все же где-нибудь приткнуться, — он ласково подтолкнул их к трапу. — А я москвича поищу. Неудобно как-то: бросили человека.

— Вялый он какой-то у вас, — посчитала нужным заметить Люся. — Совсем на себя не похож.

— Устал, надо полагать, — вздохнул Мечов и, как подрубленный, рухнул на скамейку. — Ничего, отведает ушицы, как огурчик станет. Ну, двигайте…

Как только подруги сошли вниз, он с трудом поднялся и, обогнув рубку, пробрался на бак, где, сжавшись в комочек, спал на скамейке Герман. Мечов сочувственно улыбнулся и, с трудом передвигая отяжелевшие ноги, поплелся к капитану за одеялом. Раздобыв два роскошных шерстяных пледа, накрыл Лосева и расположился на соседней скамье.

Лена-гора вынырнула из расцвеченной радугой дымки, когда солнышко тронулось к обратный путь, стремительно набирая высоту и уменьшаясь в размерах. На пароходе застопорили машину, и он по инерции проскользнул в узкую продолговатую бухту. Над тишайшей гладью пресмыкался летящий к берегу пар. Заволакивая бурую гальку и низкорослый рябинник на склоне, он незаметно смыкался с молочной пленкой, сползавшей с плоской вершины, где цеплялись за скалы одиночные пихты.

Ткнувшись железным носом в гремящую каменистую россыпь, суденышко взбурлило воду за кормой и замерло возле почерневшей от времени сваи, на которую после нескольких безуспешных попыток закинул, наконец, веревочный гаш неопытный матросик. С носа, прямо через фальшборт, спустили дощатый, пружинящий под ногами трап. Первыми соскочили на берег парни с орущим магнитофоном, гитарой и цинковыми ведрами. Образовав цепочку, живо перетаскали нехитрую туристскую кладь.

База находилась в глубине острова, на самой вершине, где темнели выгнутые постоянными ветрами тонкоствольные пихты. Неуютный бревенчатый сруб с запутанными переходами и сумрачными комнатами прятался в чаще. С берега были видны лишь дымы костров на поляне и круто забиравшая кверху тропа. Пахло багульником, грустной озерной прохладой.

— Удить пойдете? — спрыгнув на берег, поинтересовался Лосев.

— Здесь? — Мечов оглянулся на сваленные в кучу рюкзаки и сумки. — Вы шутите! Я даже снасти не прихватил.

— А как же обещанная уха?

— Насчет этого не сомневайтесь. Два ведра чира с собой привезли. Осталось только костер развести. Рыбу женщины в пути выпотрошили.

— Вот как? А я, признаться, даже не заметил.

— Вы много чего упустили, пока впитывали в себя северную печаль, — кивнул Мечов. — Природа природой, но без человека она только вместилище. Не храм и не мастерская.

— Чира, выходит, загодя наловили? И кто, если не секрет, спроворил?

— Понятия не имею, — Андрей Петрович снял с трапа мальчугана с сачком и поставил его на твердую землю. — Никак бабочек ловить собрался? — спросил он с веселым удивлением.

— Были бы тут бабочки, — пренебрежительно скривился малыш. — Мне стрекозы нужны.

— Смотри в болото не провались, кузен Бенедикт…

— Андрей Петрович! Герман Данилович! — оживленно подскочили к ним Галя и Люся. — Считайте себя мобилизованными на лесозаготовки! Для костра дрова требуются. — Обе были в элегантно потертых джинсовых костюмчиках с яркими небрежно повязанными шарфиками. Умело подведенные глаза искрились смехом и ожиданием.

— Топор найдется? — Лосев проявил живейшую готовность блеснуть удалью. Словно воспринял неуловимое дуновение молодости.

— Не нужно, — остановил Мечов. — Весь берег плавником завален. Собрать пара пустяков… Может, к водопаду прогуляемся?

— И мы с вами! — просияла Галя.

— Стоит ли? — смягчая отказ дружеской улыбкой, покачал головой Мечов. — Вы лучше женщинам подсобите… Мало ли что? И не забудьте про колбасу в моем рюкзаке. Ясно?

— Правильно Андрей Петрович говорит, — обернулась к подруге Люся. — Нужно нашим помочь, а то неудобно получится…

— Ну, пожалуйста, — умоляюще заморгала Галя, состроив горестное личико. — Мы будем скучать без вас. Он не хочет, — указала она на себя. — Это ему не нравится.

— Отдыхайте, девушки, веселитесь, — невозмутимый Мечов прощально взмахнул рукой. — «Не плачь девчонка — пройдут дожди». Мы скоро вернемся… У Германа Даниловича как-никак сегодня рабочий день, так что не обессудьте.

— Пойдем, — настойчиво позвала Люся. — Неудобно.

— А нам удобно? — спросил Лосев, забираясь вслед за Мечовым в плотные заросли ивы и черной ползучей ольхи.

— Безусловно. Полно ж молодых парней, которым ничего не стоит навалить гору плавника… В противном случае мы бы, конечно, взяли заботу о костре на себя, — добавил Мечов с затаенным ехидством, — как подобает суровым мужчинам.

— Боитесь показного демократизма? — спросил Герман, склоняясь над удлиненными стебельками бледного колокольчика.

Растительность оказалась не столь уж скудной, как думалось. В жесткой траве, пробившейся из каменных щелей, даже розовели гвоздички, а у самой воды белела скромная кашка дудника.

— За столом я этого почему-то не замечал.

— Все должно быть естественным, профессор, органичным, — не оборачиваясь, бросил Мечов.

— Тогда не называйте меня профессором.

— Почему?

— Неорганично как-то. Проще обращаться по имени. Как-никак мы с вами почти однолетки.

— Идет. Я даже готов пойти дальше и предложить брудершафт?

— За время наших совместных скитаний выпито было предостаточно, — карабкаясь в гору, Лосев изо всех сил старался не отставать. Дыхание с непривычки сделалось учащенным. — Поэтому обойдемся без церемоний. Лады?..

— Как хочешь, Гера, — чуткий на слух, Мечов задержался возле бурого валуна, забрызганного ярко-желтыми мазками лишайника. В распадке, открывавшемся сверху, пряталось осоковое болотце. На затененной крутости еще лепились грязные полосы снега.

— Люся, между прочим, превосходно разбирается в травах, — отдышавшись, Герман Данилович погладил упругий хлыстик рябинки. От камня, на который он было присел, тянуло лютым холодом.

— Это нынче чуть ли не всеобщее поветрие. Прямо помешался народ на траволечении, знаках зодиака и прочей муре. Под Новый год даже лошадь на эстраду вывели, в честь Черного Коня, значит.

— Откуда в Заполярном городе? — вяло поинтересовался Лосев, тронув резиновую губку лишайника.

— Цирк как раз гастролировал, — рассмеялся Мечов. — Вот директору нашего дома культуры и ударило в голову… Восторг бешеный!

— Не сомневаюсь, — кивнул Герман Данилович, машинально срывая желтую нашлепку. — Только не такая уж это чепуха, — смахнув бурую пыль, он принялся энергично расчищать валун, на котором обозначился затейливый рисунок. — Отнюдь!

— Что это? — заинтересовался Мечов, всматриваясь в обнажившуюся причудливую фигуру, как бы сплетенную из одной многократно изогнутой нити.

— Балбэ, — восхищенно прошептал Лосев. — Вот уж не думал наткнуться… И главное, где? На четыреста километров севернее Полярного круга!

— Какое еще «балбэ»?

— Так его именуют монголы. Это древнеиндийский знак, символизирующий линию жизни, судьбу. Тибетцы несколько непочтительно называют его «кишками Будды».

— У нас-то он какими судьбами оказался? — Мечов поплевал на платок и до блеска вытер глубоко врезанную в камень эмблему. — Из Индии сюда едва ли кто мог добраться.

— Лично я встречал этот знак на церковной фреске в Ростове Великом, на мраморном саркофаге мусульманского святого в Хиве, на финских монетах, на царских банкнотах, даже на стальных латах немецкой работы в Рыцарском зале Эрмитажа. Переходя от народа к народу, как некое зашифрованное послание, он скоро утратил конкретный смысл и превратился в самый обыкновенный орнамент. И совершенно не важно, что прочитать узор могут теперь далеко не везде. Сам факт его поразительного распространения крайне интересен для историков. Едва ли можно найти более убедительное и вместе с тем простое свидетельство обширности контактов древнего мира.

— Но в Заполярье, на диком острове, где никто и не жил, как он мог очутиться?

— Ничего удивительного. Якуты и чукчи до сих пор используют узор плетенки для украшения всевозможных изделий. Они свободно могли заимствовать его у бурятов, калмыков или тувинцев, воспринявших тибетскую веру.

— Зачем? Какой во всем этом смысл?

— Да просто так. Понравилось и захотелось повторить. Разве не интересно? Смотри, как переплетается нить? — Лосев обвел рисунок пальцем. — Запоминающаяся штука… Но могло быть и иначе. Известно, например, что буддийские проповедники забирались далеко на север. Даже вступали в контакт с эвенками.

— С эвенками? — не поверил Мечов. — Так ведь у них шаманы!

— Шаманы? Да будет тебе известно, что первоначальное слово шаман, — Герман Данилович сделал упор на первом слоге, — санскритского происхождения и означает ни много ни мало — монах. От эвенков, кстати, оно перешло во все сибирские языки. Так что не будем спешить с выводами, ибо наше прошлое — загадка. Темна вода во облацех. Я не удивлюсь, если этот знак окажется причастным к тайне Золотого идола.

— Ты веришь?

— Почему бы нет?

— Сказки.

— Бывает, что и сказки становятся былью… Кстати, что означает название Лама?

— Кто его знает. Одни говорят — озеро, другие — вообще вода.

— Скорее всего, что так, — Лосев с трудом оторвался от вещего камня. — Но, с другой стороны, лама — буддийский монах, или буквально «выше нет», по-тибетски. Такие дела… Однако мы засиделись. Все равно всех загадок не решить. Двинем дальше?

— Отдохнул уже?

— А я и не устал.

— Ну-ну…

Взобравшись на плоскую подковообразную вершину, они обогнули заболоченную осоковую падь. Кустарник поредел, тропа расширилась и повела под уклон, вихляя меж ржавых сухостойных лиственниц, обезображенных мертвым мохом и паутиной.

Под ногами лопались и рассыпались в пыль высушенные до черноты мухоморы. Отчетливо различался гул падающей воды, заглушенный дотоле горой.

— Кажется, дело идет к тому, что я застряну у вас до осени, — сбивая очередную шляпку, заметил Лосев. — Увижу грибы, растущие выше деревьев…

— Эка невидаль! Мы с тобой еще на буровые махнем, на стойбищах побываем. Найдется, на что поглядеть, о чем рассказать… Статьи в Москве писать будешь? Когда вернешься?

— Почему так думаешь?

— Был вроде такой слушок…

— У нас, как и деревне, все про всех известно, — усмехнулся Герман Данилович, прислушиваясь к нараставшему с каждым шагом шуму водяного каскада. — Два материала я уже отправил на прошлой неделе, с самолетом.

— Ну! — то ли удивленно, то ли с разочарованием воскликнул Андрей Петрович. — Даешь прикурить!.. А показать? Просто так, по-товарищески?

— В газете прочтешь… Под рубрикой «Письма с заводов и фабрик».

— Перед свершившимся фактом ставишь? — Мечов задержал шаг и, оглянувшись, с треском сломал качавшуюся перед глазами ветку. — Красиво!

— Перестань. Неужели ты думаешь, что я приготовил тебе неприятный сюрприз?

— Не о том речь, — с напускным безразличием отозвался Мечов. — Не о себе пекусь, о деле. Все-таки мы посвятили тебя в самые сокровенные, так сказать, планы и нам, естественно, не безразлично, какое они получат освещение. Тем более, что от этого многое зависит. Слишком многое.

— Доверяй и надейся, — добродушно пообещал Лосев. — Главное, как всегда, впереди. Итоговый очерк, где все будет разложено по полочкам, я пока не написал.

— Тебе виднее, — отчужденно отозвался Мечов, перепрыгивая через ручей. — Осторожно, здесь топкое место, — предупредил.

— Со стороны всегда виднее. — Лосев благополучно миновал поросшую болезненно-сизым мохом ложбинку и остановился на краю каменистого каньона, где бушевал, срывающийся с вертикальной скалистой стены, поток. Вывороченные с корнем деревья образовали внизу завал, в котором металась, не находя выхода из теснины, яростная пена.

— Тут бы турбинку поставить, и остров оживет, — Лосев тихонько толкнул ногой лежавшую у самого обрыва сланцевую плитку.

— Мало ли где можно построить электростанцию. Пока нам хватает. По крайней мере так видится изнутри.

— Поверь, Андрей, что я очень старался сделать ваши проблемы своими, личными. Собственно, так оно и случилось в конце концов. Но стать чьим-то рупором я, откровенно говоря, не желаю. Это противоречит самой сути профессии журналиста. А я горжусь своей причастностью к ней и хочу сохранить за собой право на собственный взгляд. В особенности здесь, в заполярном городе, где так легко соскользнуть на привычную стезю бездумного восторга.

Из-за грохота водопада говорить было почти невозможно, и они, незаметно для себя, перешли на крик, сопровождаемый энергичной жестикуляцией. Так уж случилось, что разговору, назревавшему неделями, суждено было завязаться в самом неподходящем месте, на краю ревущего сырого ущелья, где только пена взлетала клочьями и клубился холодный туман.