Червоточина II. Апгрейд

— Простите, господин капитан, не положено, никак нельзя мне оставлять вас там одного.

Капитан раскрыл ладонь второй руки — на белой замше его перчатки блеснула золотая монета.

— Простите, месье Жиль, при всём уважении к вам... Не могу... — упрямился тюремщик.

Жиль де Риньяк отнял руку от двери, которую собирался открыть, и ободряюще потрепал мужчину по жирной щеке.

— Не волнуйся, дружище; ты — отличный солдат, и я не пытаюсь подкупить тебя, а просто проверяю. Теперь держи премию за отличную службу, и подожди меня в конце коридора.

Раскрытая ладонь офицера превратилась в кулак, а когда снова разжалась, взгляду тюремщика предстали уже три золотых монеты. Он жадно схватил их и поплёлся прочь. Капитан толкнул массивную дверь, вошёл в камеру и остановился на пороге, не в силах сделать ни шага вперёд. Чернейшая безнадёга, предчувствие гибели сжало в ледяных тисках его сердце, и без того ноющее от неизбывной тоски.

Из тёмной камеры повеяло холодом; запах тлена и сырости преобладали, однако Жиль де Риньяк уловил в этом тяжёлом воздухе едва различимые нотки липкого, приторного аромата — сандал, мускус и мирра. Камера разделена решёткой. Толстые прутья тускло блестели в свете единственного факела, укреплённого на каменной стене. Серебро. С поперечин свисали многочисленные крестики, распятия и иконки. За преградой угадывались очертания узкой кушетки. На ней сидел человек в просторной монашеской рясе — капюшон скрывал лицо; длинные рукава и подол надёжно прятали кисти его рук и ступни.

— Узнаёшь меня? — спросил капитан.

— Жиль де Риньяк, мой пленитель, — голос узника шуршал палой листвой, — Ты — последний из тех, с кем я хотела бы поговорить, но выбирать не приходится. Выкладывай, с чем пожаловал.

— С предложением, — капитан сделал приглашающий жест.

Фигура поднялась с кушетки и приблизилась почти вплотную к решётке. Капитан слегка понизил голос, но нотки решимости в его тоне никуда не пропали.

— Я хочу предложить тебе свободу. Взамен за твой дар. Да, я тебя сюда упёк, но именно благодаря мне тебя до сих пор не препарировали, как подопытную лягушку.

Узник издал протяжный вздох.

— Ты же знаешь, милый Жиль — чтобы получить мой дар, нужно горячее желание стать чудовищем. Иначе ничего не выйдет. Кто хочет быть проклятым по собственному выбору?

Капитан упёрся лбом в серебряные прутья.

— Спаси моих дочерей и я дам тебе свободу. Обещаю. Мои девочки знают о тебе. Я рассказал им. Они желают стать такими же. И я хочу видеть их подле себя, а не в гробах. Ты согласна? Это твой единственный шанс выбраться отсюда.

Пленник не мешкал с ответом:

— Конечно же я согласна, месье де Риньяк. Один вопрос.

— Говори, — воодушевлённый драгун вцепился в решётку и сильно потряс прутья.

— Где ты будешь брать кровь для своих дочурок?

Прекрасно очерченные губы офицера растянулись в зловещей ухмылке.

— Император идёт на восток. В этом походе нас ждёт целое море свежей крови.

Капюшон слегка качнулся — на короткий миг чёрный провал явил мертвенно-бледное лицо.

— Хорошо, Жиль. Я сделаю, как ты просишь. Но я обязана предостеречь тебя ещё раз. Последний. Ты осознаёшь, что вместо спасения и жизни я дам твоим прекрасным дочуркам проклятие и смерть?

Жиль де Риньяк, капитан полка драгун Её Величества не ответил — отпустил решётку и направился к выходу из камеры.

— Через час я вернусь с документами. Будь готова и обещай мне сдержать свой голод. Постарайся никого не убить по дороге.

— Не волнуйся, капитан, я сыта как кошка, нажравшаяся рыбьей требухи. Меня здесь потчуют кровью казнённых.

4.

Крытый экипаж, запряжённый четвёркой превосходных чёрных жеребцов, въехал на узкие улочки городка. Солнце садилось — унылые фасады скособоченных домишек окрасились багровыми тонами. Солдат на улицах не было — строжайший указ императора запрещал тревожить покой будущих союзников. Однако на улочках не появлялись и жители — бюргеры не доверяли своему возможному суверену. Особенно его солдатам. Магазины и трактиры наглухо закрыли свои двери.

Повозка и пара сопровождающих всадников достигли ратушной площади. Там уже ожидал гвардейский лейтенант. С ним ещё один офицер. Секундант. И человек в штатском с пухлым чемоданчиком в руке.

— Простите, что заставил ждать, господа. С моим солдатом случился несчастный случай, — извинился Жиль де Риньяк, — У вас есть на примете некое местечко, где бы мы могли спокойно уладить наши дела?

— Простите и вы, господа, — криво улыбнулся в ответ лейтенант, — Я не смог найти второго секунданта — никто не хочет ввязываться в неприятности с непревзойдённым Жилем де Риньяком. А что касается местечка — пожалуйста, прошу вас.

И он направился в сторону фахверковых домов, что жались друг к другу, словно нищие на паперти.

Прибывшие спешились и последовали за ним. «Местечком» оказался глухой дворик — прекрасная площадка для выяснения отношений.

— Что вы решили с оружием, месье? — спросил капитан, освобождаясь от мундира.

Лейтенант лишь пожал плечами и уставился на свою куцую полусаблю.

— Я хочу предложить вам опробовать настоящий клинок, — усмехнулся Жиль де Риньяк, делая знак своему драгуну.

Солдат вынул из ножен прекрасный палаш и, взяв оружие за лезвие, предложил эфес лейтенанту.

Тот снова улыбнулся волчьей улыбкой, обозначил лёгкий кивок и принял предложенное.

Они прогнали прочь с площадки секундантов, что, по правилам этикета, предложили решить вопрос взаимными извинениями, отсалютовали и начали сходиться.

Капитан держался прямо, острие палаша смотрело в лицо противнику — приставным испанским шагом он мягко приближался навстречу противнику. Лейтенант же исполнил настоящий танец — видимо на потеху следящих за поединком секундантов — несколько раз поменял стойки, плавно перетекая из одной в другую.

Они схлестнулись, демонстрируя молниеносные, скупые движения настоящих мастеров.

Рубящий удар в лицо — капитан изящно отклонился. Выпад — Жиль де Риньяк мягко парировал, сделал точный рипост.

Отпрянули, застыли в стойках.

Капитан слегка тряхнул палашом, стряхивая с кончика клинка пару кровавых капель.

Лейтенант скосил глаза на распоротую на груди рубаху — прореха быстро краснела.

Снова сошлись.

Жёсткий рубящий удар по левому боку — лейтенант с трудом увернулся.

Хлёсткий, словно плеть, удар снизу — его парирующую руку откинуло в сторону.

Резкий выпад — лейтенант успел выставить перед собой ладонь — острие капитанского палаша пробило её насквозь, клинок увяз, погрузившись под левую грудную мышцу.

Удар кулаком в висок — теряя сознание, лейтенант вяло ткнул своим оружием в сторону противника.

Поединок закончился.

Лёжа на пыльных каменных плитах немецкого дворика, Жиль де Риньяк хмурился, тщетно пытаясь понять, где же он ошибся. А потом осознание пришло к нему, даруя отдохновение и спокойствие. Он нигде не ошибся. Рано или поздно, на каждого мастера меча найдётся более искусный мечник. Слабо улыбнувшись, он вдохнул полной грудью вечерний воздух, прикрыл глаза и умер.

* * *

Красное солнце давно спряталось за верхушками елей. Сумерки обернулись непроглядной тьмой, поглотившей старый особняк, затерянный в лесу. Маленькие огоньки показались на старой лесной дороге — то горели тусклые светильники на козлах крытого экипажа, что торжественно и скорбно въезжал на маленький дворик. Лошади встали, понуро опустив вниз лохматые головы, животные чувствовали свой печальный груз. Входные двери распахнулись; Мортен и солдат, опекающие раненного Кристиана, встречали капитана и его людей, высоко подняв масляные лампы.

Следом за экипажем показался молоденький трубач — слева от него шёл великолепный конь. Под седлом, но без всадника.

— Вы привезли врача? — поинтересовался Мортен, но, почувствовав неладное, отступил назад.

— Где командир? — хмуро спросил драгун, принимая поводья капитанского жеребца.

— Убит, — коротко ответил ротный трубач; его лицо осунулось, значительно прибавляя ему в возрасте, — Принимайте командование, вахмистр.

— Его противник? — вахмистр недоверчиво глянул на паренька.

— Мёртв, — ответил тот.

Вахмистр кивнул и подкрутил ус.

— Слушайте меня, — он обратился к трубачу и драгуну, исполняющему обязанности возницы, — Завтра мы отправляемся навстречу нашему полку. Не знаю, что за задание имел капитана, но теперь мы обязаны позаботиться о его теле. Сборы начнём после короткого отдыха. Но, прежде всего, я прошу вас двоих пройти в комнату раненного Кристиана. Мы обязаны помянуть нашего командира — месье Жиля де Риньяка, солдата, не проигравшего в своей жизни ни одной схватки.

* * *

— Кто может спать — спите, — вахмистр широко зевнул, обнажая металлическую пластину вместо передних зубов, — Кто не может — пейте. Но с первыми петухами всем быть на ногах.

— Я не держу петухов, — сконфуженно произнёс Мортен.

— Ты неплохой парень, даром что бош, — вахмистр снисходительно похлопал мужчину по плечу.

— Нам и не требуется живой петух, у каждого солдата Великой армии вот здесь, — он постучал себя по коротко остриженной голове, — Находится встроенный. А ещё имеется вот это.

Драгун вытащил карманные часы, поднял вверх за цепочку, и, когда циферблат оказался на одном уровне с синим носом Мортена, покачал ими взад-вперёд.

— Ладно, по последней кружке за нашего командира, и я, пожалуй, вздремну пару часов.

Но вахмистр так и не выпил последний бокал вина. Его рука, протянутая за сосудом, безвольно упала, глаза закатились и бравый вояка повалился на пол с колченогого табурета. Остальные участники поминок — трубач, солдат и бедняга Кристиан, тот самый, что попал под ящик, вскоре разделили участь старшего — повалились, где кто сидел.

Мортен подождал пару минут, потом поднялся, собрал оружие драгун и вышел прочь, заперев за собой дверь. Он направился прямиком в подвал. Спустился по лестнице, миновал коридор и оказался в пустынной зале. Нажав нужный кирпич, мужчина исчез в тёмном проёме тайного хода.

* * *

— Mutter... — мужчина снял с носа зелёные стёклышки и почтительно опустился на колени возле громоздкого, грубо сработанного кресла, — У меня хорошие новости.

На белом, словно вырезанном из мела, лице женщины, расположившейся на сидении, медленно поднялись тяжёлые, набухшие веки. Распахнувшиеся глаза не имели ни белка, ни радужки, ни зрачков. Лишь беспросветная, влажная чернота. От края до края.

— У нас есть богатое подношение. Французские солдаты. Их командир мёртв. Никто не знает, что они тут застряли.

Мортен поднял вверх руку с четырьмя растопыренными пальцами.

— Беззащитны, как овцы. Я подмешал им в вино снотворное. Немного опия, болиголов, цикута... Можно начинать. Адепты ждут вашего слова.

Его опущенная вниз голова склонилась ещё ниже, когда женщина встала.

Он так и стоял коленопреклонённый — стоял до тех пор, пока не затихли удаляющиеся шаги.

5.

Они проснулись одновременно. Они всегда пробуждались вместе — и когда были живы, и сейчас, когда их сердца уже не бились. Проснулись и сразу осознали — что-то случилось. Что-то страшное, ужасное, невозможное.

Их разбудило пение. Приглушённый хор хриплых, дрожащих голосов.

Когда они жили в родном поместье, их будил папочка — снимал прочь ненавистную цепь, откидывал крышку сундука, протягивал наполненные чаши и ждал, пока близняшки утолят свою жажду. Потом они обнимались, смеялись и готовились провести вместе всю ночь — бродить по тёмному парку, сидеть возле журчащего ручья, беседовать, читать книги, изучать языки, играть на фортепиано... Потом они отправились в военный поход, и появились некоторые трудности, но папа продолжал о них заботиться, а драгоценной влаги стало намного больше. А сегодня их отец не пришёл, и вот они лежат в своём ящике — испуганные и голодные.

Монотонный гул голосов усилился. Поющие принялись лупить во что-то — барабаны или тамбурины. Сбивчивый, рваный ритм мелодии завораживал, угнетал.

— Где папа? Я голодна. Что с нами случилось, Арманда? — младшая не выдержала — в голосе слышались нотки крайней тревоги.

— Не знаю, милая Флёр, подожди немного, — старшая, которая семнадцать лет назад появилась в этом мире на пять минут раньше сестры, была испугана не меньше. Но чувствовала всю полноту ответственности за близняшку.

Арманда перевернулась на бок — лицом к той стенке сундука, откуда, по её мнению, доносились звуки. С удивлением обнаружила на своих удлинившихся пальцах крепкие, прямые и острые, словно итальянские стилеты, ногти. Такое уже случалось с ней — один раз, когда папа опоздал вовремя дать им крови. Она воткнула своё оружие во внутреннюю, атласную, как у гроба, обивку ящика, и принялась рвать материал. Скоро обнажились доски. Крепчайшая древесина крошилась, будто труха под клювом дятла. Маленькая щель становилась всё шире и шире и...

— Ой, — Арманда дёрнулась и отпрянула назад, придавив своим весом сестру.

Рука девушки наткнулась на звенья серебряной цепи, опоясывающей ящик.

Она перетерпела приступ отчаянного ужаса и, когда её пальцы прекратили дымить, осторожно припала лицом к проделанной щели.

— Дай и мне посмотреть, — в голосе Флёр теперь слышалось больше любопытства, чем испуга.

— Ползи, малышка, тут хватит места, — Арманда подвинулась.

Под атласной обивкой их пристанища — большого, невозможно удобного ящика, скрывалась пуховая перина; множество подушек поддерживало комфорт. Правда иногда папа заставлял их пережидать день в совершенно другом месте — то был мерзкий короб, наполненный землёй. Папа говорил им, что для таких, как они — земля — будто ванная с дорогими лечебными маслами. Где же ты, отец?

Девушки прижались к смотровой щели, обе были сильно напуганы и старались не шуметь — благо, что не надо сдерживать шумное от волнения дыхание. Сёстры не дышали.

Их глазам предстало ужасное, отвратительное и невозможно притягательное зрелище.

Глухие арочные проёмы с выступающими красными кирпичными колоннами, мерцающими тусклым пламенем редких факелов, обрамляли стены просторной залы, в середине которой, на мощёном, блестящем от сырости каменном полу, толпилась кучка людей. Они жались друг к другу; некоторые стояли на коленях, другие же низко пригнулись. Многие крепко цеплялись скрюченными руками за одежду рядом стоящих. Пара человек раскачивались в трансе — они били в маленькие бонго, зажатые между сведёнными вместе коленями.

Посередине залы, возле грубо отёсанного прямоугольного камня лежали обнажённые связанные люди. Белые тела вздрагивали, конечности содрогались, из широко распахнутых ртов вырывались клочки белой пены.

— Это же Поль, — Флёр ткнула локтем сестру, — А с ним и Кристиан, и Серж, и...

Она не договорила.