Кого не взяли на небо

Кого не взяли на небо

Пролог

Мощный подземный толчок нарушил многовековой сон некрополя, вырубленного глубоко в сердце монолитной скалы. Не успели каменные своды унять свой плач, пролившийся струйками жёлтого песка на древние истёртые плиты, как земля снова содрогнулась. Изящная колонна, устремлённая в потолок, испещрённый странными иероглифами и пугающими рисунками, надломилась. Третий толчок чудовищного землетрясения обрушил куски чёрного мрамора на исполинский саркофаг, установленный в центре огромного зала. Багровый терракотовый гроб, повторяющий очертания громадного волка, стоящего на задних  лапах, треснул. Недра земли вновь сотряслись — ещё три строгие колонны, казавшиеся непоколебимыми, рухнули. Оскаленная волчья морда покрылась паутиной трещин, керамика осыпалась. Раздался хриплый рык, что-то ударило в стенки усыпальницы, и зловещее изваяние разлетелось шквалом мелких осколков. В кромешной тьме склепа медленно разгоралась пара тусклых огоньков, превращаясь в два огромных звериных ока, багряно-жёлтых, словно пылающая осенняя листва.

Глава первая. Явление

«В тыкве надо быть круглым, в трубе длинным». Поговорка снайперов.

Утро случилось сумрачное и промозглое. Мелкий холодный дождь лил не только с неба: все четыре проклятые стороны света прыскали противной моросью. Резкие порывы колючего ветра трепали оранжевую рыболовную палатку, растянутую на вершине небольшого, лысого, как череп, пригорка, по склонам которого стекали вниз бурые ручейки грязной воды. Откинутый палаточный полог, исторгающий густые клубы сизого дыма, являл окружающему миру пару ног, обутых в армейские берцы, щедро заляпанные грязью. К длинным ногам прилагался полутораметровый винтовочный ствол, торчащий из-под складок апельсинового брезента. Дуло покоилось на воткнутом в землю упоре для рыболовной удочки. Владельца ног, пушки и оранжевого убежища звали Монакура Пуу.

Странное имя принадлежало худому, чудовищно высокому мужчине с длинной светлой бородой, заплетённой во множество косичек, и копной густых, опускающихся ниже пояса, волос, частично скрученных в неряшливые дреды. В миндалевидных голубых глазах плескалась медитативная отрешённость. Приклад семнадцати-килограммовой снайперской винтовки бренда «Анцио» вдавил его в пляжное складное кресло, втиснутое внутрь означенной палатки. В правой руке Монакура Пуу держал чадящую самокрутку, левой сжимал блестящие бока двухлитрового алюминиевого термоса. Монакура Пуу развлекался. И немного охотился. Ожидание жертвы притупляло чувство голода, усиленного крепким самогоном и ядрёным, самосадным сортом трубочного зелья.

У палатки валялось несколько громадных гильз, и большая куча чего-то, что напоминало фарш из мяса, кишек и меха. Немного раньше эта груда окровавленной плоти была двумя одичавшими собаками и сумасшедшим лосем, непонятно на кой ляд блуждавшими по этому необъятному полю. В качестве охотничьих трофеев Монакуре Пуу достались лосиные рога, и те части убиенных зверушек, что удалось найти в покрывающей поле жиже.

Да и нормально. За те годы, что провёл он в этом городке, он сам и те, кого он встретил, и оставил в живых, гурманами быть перестали. Встретил он семь человек. Семь живых людей за семь лет. Вряд ли просто совпадение. Четверых из них — трёх мужчин и бесполезную сумасшедшую старуху он пристрелил. Но пощадил двух женщин. Послушных и понятливых. Теперь они — одна из немногих услад в его нынешней жизни. Оставил в живых и маленькую девчонку, найденную на пепелище обезлюдевшего белорусского посёлка. Возможно, зря. Теперь она — его постоянная головная боль. Совсем недавно была ребёнком, а нынче расцветает, гордая и колючая, словно роза.

Монакура глубоко затянулся гигантским косяком, сделал большой глоток из термоса, вгляделся в линию горизонта и подавился.

Когда-то, в той прошлой жизни, что казалась теперь сном, он был солдатом, и неплохим. Да что там неплохим. Превосходным солдатом. Сержантом великой армии. Дурман, окутавший разум, не сильно ослабил инстинкты воина, и глаз опытного снайпера чётко уловил неясное движение далеко впереди, на расстоянии гарантированно удачного выстрела из «его девочки», как он ласково называл тяжелую снайперскую винтовку «Анцио». Бывший сержант схватил полевой армейский бинокль, посмотрел, отбросил в сторону термос, плюнул косяк и снял ствол винтовки с кронштейна. То, что двигалось прямо на его палатку, шло на двух ногах.

«Кенгуру, пингвин, страус. Кто ещё ходит на двух ногах? Человек?»

Монакура Пуу встречи с человеком не боялся. Он вообще не боялся того, что ходит по этой долбаной земле, жрёт, срёт, спит, и умирает. С последним он и его «девочка» могли помочь любому незваному гостю. Красные глаза сержанта пытались разглядеть движущийся объект, а воспарившее сознание — осознать, что же именно неторопливо направлялось прямо в его руки. Оно выглядело, как пугало и явно придерживалось выбранной цели. Целью этой твари была оранжевая рыболовная палатка.

— Обожди милая, вальнуть успеем, — сказал Монакура Пуу своей винтовке, нежно погладил длинный ствол, и приник к прицелу.

Он уже успел, обняв огромную «Анцио», скатиться с пригорка, и теперь лежал в привычной снайперской позиции, наполовину погрузившись в грязь и жижу, что покрывала поле. Бывший сержант задержал дыхание, приготовившись к стрельбе, но тут его правая рука, указательный палец которой лежал на спусковом крючке, слегка дрогнула. Очертания цели постоянно изменялись. Сейчас это был огромный волк, идущий на задних лапах. Зверь зловеще скалился — гигантские стоячие уши напоминали рога демона. Монакура Пуу отстранился от оптики и прикрыл глаза. Сосчитал до десяти. Снова уставился в прицел. Теперь объект опять напоминал пугало — к сержанту пожаловал Страшила. Долбаный мешок соломы из его самой любимой в детстве книжки. Западло валить Страшилу.

Монакура с размаху влепился красной рожей в  холодный кисель чернозёма, отсчитал про себя шестьдесят ударов сердца, вынырнул, и, стараясь не проблеваться,  отёр грязь со лба и глаз. Опять приник к прицелу. Купание помогло — дурманящий сознание марихуановый морок таял, как гонимый рассветом призрак. Теперь он чётко разглядел того, кого принял за пугало. Существо было одето в гилли, маскировочный халат снайперов.

Монакура ухмыльнулся. После Судного дня, что начал за здравие семь лет назад, но так и не вытянул библейской кульминацией, на Земле осталось полным-полно всякого припрятанного добра: оружия, боеприпасов, топлива и одежды. Если бы сейчас на Монакуру пёр танк, он бы и ему не удивился. Те дни ужаса, пока Ангелы трубили, пережить удалось немногим. Но если тебе посчастливилось остаться в живых на Земле, после всего, что проделали с ней Небеса, ты мог одеваться, как пожелаешь. Можешь нарядиться Бэтменом, можешь велосипедистом-пидором, или, вот полюбуйтесь, американским снайпером.

«Коллега», — подумал бывший сержант, собираясь разорвать захватчика в мелкие кровавые сопли, бронебойным, двадцати-миллиметровым «Вулканом».

Однако не спешил спустить курок. Хмурился.

«Что же за пушка у паренька? Оружие никогда не бывает лишним.»

После выстрела из «Анцио» от пухи оккупанта мог остаться лишь не поддающийся опознанию металлолом. Монакура опять уставился в прицел, пытаясь распознать вооружение противника. Но распознал другие, гораздо более важные детали.

«Ёп-твою-мать. День сюрпризов и наград.»

Грязный палец на спусковом крючке снова дрогнул, из дыры в бороде на приклад винтовки потекли слюни сосредоточения.

Маскировочное гилли, напоминающее свалявшийся, грязно-серебристый мех хищника, куда-то исчезло.

Идущий не был ни кенгурой, ни пингвином, ни снайпером-бро.

Это ваще был нипацан. Идущий был либо бабой, либо кем-то, кто выглядит, как баба.

Например, престарелым Мерилином Менсоном.

«Цель распознана». «Захват цели». «Уничтожить цель?»

«?»

«??»

«???»

Монакура бережно отложил в сторону свое, больше похожее на корабельное орудие, чем на винтовку, оружие. Откатился чуть вправо и пополз вперед, подражая движениям ящерицы, угодившей в лохань с говном. Метров через двадцать остановился, переполз влево на пару шагов, перевернулся на спину и замер. Правая рука, лежавшая на груди, сжимала удобную пластиковую рукоятку австрийского пистолета «Глок». Пуу лежал и слушал. Вскоре послышалось плюханье и чавканье — звуки больше походили на возню свиней в грязи, чем на шаги человека. Плюханье приближалось. Лёжа на спине, Монакура выгнулся дугой, оперся затылком об кочку, колени слегка подтянул.

Плюх, чавк, плюх, чавк.

Десять шагов, девять, восемь.

Бывший сержант распрямился, как плечи английского длинного лука, моментально оказался в упоре на одно колено, и, безошибочно определив положение цели, всадил Менсону две пули в ногу. Упал, перекатился. Упор на колено, готов к стрельбе.

«Что за хрень?»

Цель пропала. Артист, что должен корчиться от боли в простреленной ноге, крича и сквернословя, исчез. Монакура ошеломленно водил стволом вправо-влево, влево-вправо. Справа, из кашеобразной поверхности поля выглядывали кочки, покрытые жухлой травой и густыми зарослями невнятного кустарника. Оттуда послышался скрежет: кто-то ожесточённо терзал ручку допотопного патефона. Раздался треск песчинок, попавших под иглу проигрывателя, а затем виниловый голос озорно запел:

«Венн им фельде блицен

Бомбен унд гранатен

Вайнен ди медхен

Ум ире зольдатен», — пел красивый, как у Марлен Дитрих, голос.

Монакура непечатно выругался и всадил в кусты пять пуль.

«Цвай фарбе тюшер

Шнауцбарт унд штерне

Херцен унд кюссен

Медхен ист цу герне».

Чувственно продолжал Мерилин.

— Пидор, — скрипел зубами сержант.

Еще пара  пуль, и Монакуру охватила холодная ярость. Выхватив из чехла армейский штык-нож, отчаянный воин бросился кромсать ненавистного артиста. До кочек с кустами оставался один прыжок, и Монакура увидел поднимающуюся с земли высокую, стройную фигуру. Тут что-то втащило* ему точно в лоб, и мир погас.

«Ай варум, ай дарум.

Ай варум, ай дарум.»

*Примечание: «втащить» — доставить переживания, оказать сильное влияние, применить физическое воздействие.

* * *

Монакура лежал у подножия пригорка, где раньше стояла оранжевая палатка, связанный одновременно и жёстко и нежно, словно над ним поработал искушённый мастер шибари. Руки были сведены вместе, заведены за спину, и соединены со связанными лодыжками. Демонтированная палатка была расстелена рядом с ним в грязи, тут же стояло складное рыболовное кресло. На палаточном брезенте лежали мотки веревки, его винтовка, его пистолет и его штык-нож. В кресле сидел Мерилин Менсон и пристально вглядывался в Пуу.

— Очнулся? — спросил дряхлый артист бархатным и низким, чуть с хрипотцой, женским голосом, сунул себе в рот окурок огромного косяка, чиркнул извлеченной из нагрудного кармана золотой «Зиппо» и выпустил в рожу Монакуре мощную струю дыма.

Потом встал над сержантом и поднял штык-нож.

— За «пидора» ответишь, — прошипел он, и воткнул нож Монакуре в лоб.

Тот заорал и очнулся.

Он лежал, связанный буквой «О»; в его любимом розовом складном кресле сидела пленившая его дева и пырилась* на бывшего сержанта несуществующей ныне армии.

*Примечание: «пыриться» — медитативно созерцать объект, свое собственное сознание, и сам процесс созерцания.

— Очнулся, малыш? — спросила она красивым, низким, чуть с хрипотцой голосом и встала с кресла. Монакура забарахтался в луже от страха и любопытства, словно навозный жук в коровьей лепешке. Теперь он мог разглядеть своего захватчика во всей его девичьей красе.

Вся перемазана бурой грязью. Лет двадцать, двадцать пять. Неестественно высокая для женщины. Волосы, спутанные и грязные, до плеч, неровно остриженные рукой бухого в хлам цирюльника. Вздёрнутый вверх заостренный нос, как у молодой ведьмы. Из-под пушистых ресниц поблескивают жёлто-зелёные глаза. Кожаные сапоги с высокими, проклёпанными голенищами, ощетинившиеся острыми шипами. И платье. Короткое, что едва прикрывает задницу, с глубоким вырезом на спине. Чёрное, усеянное жёлтыми пятнами в виде мёртвых смайликов. При порывах ветра Монакура мог видеть её чёрные, узкие трусики. Связанный сержант завороженно таращился на тётку взглядом водяной крысы, что узрела кобру, величественно распускающую капюшон.

— Привет, Ширли, — прохрипел пленник, — Клёвый закос. Здорово стиль скопировала. Однако я угадал — фамилия той, кому ты подражаешь, действительно Менсон.

— Ты обознался, малыш, — она стояла прямо над ним, немного расставив ноги, и недоумённо улыбаясь, — Моё новое имя — Ельня.

— Ладно, пусть будет Ельня, главное не волнуйся, — сержант обеспокоенно переводил взгляд от её голых ног на расстеленную палатку, где лежало всё его оружие, и обратно на ноги.

— Ельня — очень необычное имя, тебя так родители назвали?

— Нет, — ответила она, — Прочла вчера на дорожном указателе перед сожжённым городком. Слово понравилось.

— А как звучит твоё настоящее имя?

— Упуаут, — улыбнулась девушка, — Но я хочу, чтобы ты называл меня Ельня. Мне так нравится.

Бывший сержант задрал голову и ещё раз внимательно изучил облик той, что смогла одолеть выпускника российской диверсионной школы.

«Наглухо отмороженная», — предположил он, — «Психопаты могут быть нечеловечески сильны, а быстроте их движений позавидуют искушённые мастера единоборств.»

Губы шизанутой девы растянулись ещё шире, демонстрируя жёлтые, звериные клыки.

«Ёбаный карась», — осознание прошлось по его позвоночнику ледяной волной мурашек, — «Они всё-таки не миф. Грёбаные киборги. Сраные синтетические андроиды. Значит все эти слухи о разработке секретного оружия, что будоражили армейские умы перед самым Апокалипсисом — действительно правда. Интересно, «Упуаут» — это название проекта? Тогда понятно, почему двухметровый спецназовец валяется связанный, а эта сука стоит рядом и дружелюбно лыбится. Мне надо выиграть время. Тупой робот не может взять верх над русским солдатом.»

Сержант уже нашёл слабое место в узлах связывающей его веревке. Теперь надо немного напрячь мышцы здесь, расслабить там...

— Никакой я не робот, — обиженно произнесла Ельня; с уголка её приоткрытого рта стекла струйка вязкой слюны.

Спорить было недосуг: правая рука Монакуры была уже свободна, а больше ему ничего и не требовалось.

«Ёбну её головой вон об тот булыжник», — приметил Пуу подходящую под его цели каменюку, — «Дурной пластиковый череп, набитый электроникой, разлетится в брызги.»

Сержант исполнил молниеносный бросок, но кончики его ногтей лишь чиркнули по женской обнажённой ноге, и тут же носок стрёмного сапожища влетел ему прямо в рот, разбивая губы и кроша передние, коричневые от дыма и крупные, как у жеребца, зубы. Монакура всхрапнул и забулькал. Грязная борода окрасилась красным. Он стал похож на людоеда из книжки-раскраски для детей.

Ельня морщилась, взирая на глубокую, кровоточащую царапину на своей ноге.

«Нихуя не киборг», — грустно подметил Монакура, — «Но я не могу с ней справиться. Позор тебе, сержант.»

— Я же сказала, что не робот. Будешь ещё пытаться? — Она слегка склонила голову к плечу и напоминала сейчас лохматую немецкую овчарку, внимательно ожидающую приказа.

— Буду,— прорычал сержант, отплевываясь сгустками крови и кусочками зубов.

Он уже частично избавился от своих пут — стоял на четвереньках. Распрямляться вверх — на все свои два метра десять сантиметров — не было ни времени, ни терпения.

Он бросился вперёд в убийственной кабаньей атаке.

И снова поймал пустоту.

Носок клёпанного кожаного сапога, что вошел ему в лоб, наверняка был укреплён металлической пластиной.

Потом Монакуру некоторое время методично били. Но не очень сильно. Просто, чтобы немного успокоить.

— Ладно, твои попытки закончены, — Ельня присела над ним; одной рукой ухватила копну дредов и приподняла его голову, — Расклад такой. Называй меня Ельней. Я говорю — ты выполняешь. Говоришь, когда я разрешу. На трусы мои пялиться можно. Понял?

— Не понял, — в щеке Монакуры зияла дырка, оттуда пузырились и текли слюни, перемешанные с кровью.

Молниеносный удар свернул его длинный нос на бок, что-то отвратительно хрустнуло и второй удар зафиксировал его новое положение на физиономии сержанта. Красное, измазанное грязью и кровью, лицо, моментально побелело, сам он обмяк и повис, намотанный за косицы на руку кровожадной суки.

— Я буду звать тебя Йолей, — слабо пролепетал Пуу, теряя сознание, — Ельня — реально дурацкое имя.

* * *

Когда он снова пришел в себя, ноги его оказались свободны, а руки скованы спереди вполне себе комфортными полицейскими наручниками. Боль в голове, сломанном носе и разбитом рту изрядно доставляла: похоже, он пытался проглотить гранату, но не успел. Йоля что-то протянула ему.

— Возьми, попей, — её рука, покрытая густым рыжим пушком и россыпью веснушек сжимала термос с диким пойлом из липового чая и самогона.

Монакура потянулся вперед скованными руками и она вложила в них сосуд. Отрава выливалась через дырку в щеке. Пуу посмотрел на девушку, как обиженный щенок. Йоля понимающе моргнула и ладонью зажала рану. Сержант пил, и с каждым глотком наступало облегчение. Нежная ладонь мягко забрала бутылку и разбитых губ сержанта коснулся фильтр прикуренной сигареты.

— Сейчас я буду тебя спрашивать, попытайся отвечать. Не надо оскорблений и бесполезных ругательств, — она подмигнула ему, — Понял?

Монакура закивал головой вверх-вниз, как китайский болванчик.

— Кто-нибудь ждёт тебя?

Кивание.

— Сколько их?