Рок в Союзе: 60-е, 70-е, 80-е...

"Экспериментатор движения вверх-вниз Видит простор, там где всем видна стена. Он знает ответ, он уверен в идее, Он в каждом процессе достигает дна".

Костя Кинчев не побоялся взвалить на себя роль "рупора поколения" и открывателя новых горизонтов. Он начисто отбросил двусмысленность и скрытую иронию, столь характерные для нашего рока, и взял на вооружение самые громкие слова и страстные призывы — все то, что наша недоверчивая публика привыкла издевательски называть словом "пафос". Плакатность его песен часто бывала сродни официальным комсомольским гимнам, но музыкальный и визуальный контекст, естественно, переводил их в иное измерение. И ребят это удивительно воодушевляло. Оказывается, рок-народ устал от собственной социальной ущербности и нуждается в лозунгах и лидерах. Песни назывались "Энергия", "Мое поколение", "Идет волна", "Мы вместе"…

"Кино"

"Импульс начала, мяч в игре. Поиск контакта, поиски рук. Я начал петь на своем языке, Уверен — это не вдруг. И я пишу стихи для тех, кто не ждет Ответ на вопросы дня. Я пою для тех, кто идет своим путем. Я рад, если кто-то понял меня — Мы вместе, мы вместе!"

Слова звучали актуально. Холод доходил и до Ленинграда. "Аквариум", "Кино" и особенно "Зоопарк" часто ругали в прессе. III фестиваль проходил в довольно нервной обстановке: присутствовали наблюдатели от Министерства культуры. Делать фотографии и записи разрешалось только избранным членам рок-клуба. При входе все сумки обыскивались.

"Аквариум" выступил на фестивале вместе со знаменитым авангардным саксофонистом Владимиром Чекасиным, был принят довольно холодно, и после этого группа навсегда оставила "эксперименты". "Странные игры" блеснули напоследок остроумной интерпретацией популярной антифашистской песни военных лет "Барон фон дер Пшик" и вскоре после фестиваля распались. "Джунгли" сыграли более интровертную полуакустическую программу, но все равно были хороши.

Отличное представление дал биг-бэнд "Популярная механика". Дирижер и композитор оркестра, фри-джазовый пианист Сергей Курехин, собрал на сцене человек тридцать. Среди них были "Странные игры" в полном составе, Борис Гребенщиков, Виктор Цой и все дежурные представители ленинградской художественной богемы. Вся компания была разделена на секции — джазовую (медь), роковую (электрогитары), фольклорную (какие-то длинные кавказские трубы), классическую (струнный квартет) и "индустриальную" (листы железа, пилы и т. п.). Получасовая композиция (она называлась "Чем Капитана ни корми, он все равно в лес смотрит")[73] казалась шумной и несколько бесхребетной, но было очень весело. К сожалению, "Поп. механика" не репетировала постоянно и собиралась в разных составах лишь по нескольку раз в год, непосредственно перед концертами. "Я собираю всех, кто есть под рукой, а затем придумываю для каждого занятие" — так определил концепцию "Поп. механики" ее руководитель.

Лучшую, на мой взгляд, песню фестиваля представил "Телевизор". Она называлась "С вами говорит телевизор":

"Облачный край"

"Двести двадцать холодных вольт. Система надежна, она не откажет. И вечер не даст ничего — Программа все та же. А люди едят, им хорошо: Это век электрических наслаждений. Кому-то здесь нужен электрошок — И я почувствую пробужденье. Оставьте меня, я живой, Я хочу думать своей головой. Я не хочу называть героев, Я не хочу говорить о крови!"

…Это было противоречивое время. Административное давление на рок породило ответную волну. Концертов было мало, но пленки слушали вовсю. Успех помимо прочих имели записи из далекой провинции: хард-роковый "Облачный край" (Архангельск) и "ДЦТ" (Уфа)[74], которые пели горькие и сердитые песни о провинциальной тоске и "централизованном" лицемерии. И в Москве рок не умер, а только ушел глубоко в подполье: группы записывали свои "низкокачественные" альбомы. Например, желчные "ДК":

"Ты понял, что жизнь — дерьмо! Смейся и веселись. На каждом шагу — вино. Не мучай себя — нажрись…"

Саша Башлачев

Фото А. Усова

Фактически это и был главный результат "политики запрета" — не было выхода и даже не было куда пойти. Но так не могло продолжаться долго: молодежь устала жить в цинизме и тоске, а энергия и талант рокеров требовали реализации.

В сентябре 1984 года я приехал по приглашению местного телевидения в Вологодскую область. Это край незабываемой красоты, с мощными лесами, тихими реками и древними монастырями. Это "глубинка" России. И там, в городе Череповце, я встретил человека двадцати четырех лет по имени Александр Башлачев. Он работал корреспондентом районной газеты, слушал пленки "Аквариума" и "ДДТ" и когда-то пописывал тексты для единственной местной группы "Рок-сентябрь". Он сказал, что с недавнего времени начал сочинять песни сам, и предложил их спеть. Я слушал, и глаза мои расширялись: это был фантастический поэт, сконцентрировавший в себе целую вселенную любви и боли. Пожалуй, он не был чистым рокером — скорее, явлением плана Владимира Высоцкого. Но у него была одна песня, посвященная русскому року, "Время колокольчиков". Там есть слова:

"…Что ж теперь Ходим круг да около, На своем поле Как подпольщики?.."

Что же теперь? Строго говоря, этот отчаянный вопрос задавали не только рокеры — вся страна.

Глава 8

Перест-рок

Новая пресса В истлевшем переплете. Новая музыка, новые стили! Идет волна — Прислушайтесь к звуку, Пока не начался новый стиль… Идет волна! Идет волна!

Группа "Алиса"

Идет волна

ак известно, долгожданный новый курс, был провозглашен М. С. Горбачевым на Пленуме Коммунистической партии в апреле 1985 года. Вскоре после этого среди затравленной и озлобленной московской рок-публики пронесся слух, что в столице наконец-то организуют рок-клуб. Занимались этим сугубо солидные официальные организации: комсомол, управление культуры, профсоюзы. Никто из рокеров не испытывал к этим товарищам доверия, не говоря о симпатии, однако жажда выступать и общаться была настолько сильна, что практически все московские группы, включая "диверсантов" из "Звуков Му", подали заявки на официальное прослушивание в надежде вступить в рок-клуб. Я не имел к этой акции никакого отношения и с легким сердцем уехал на Рижское взморье. Вернувшись в Москву, прямо с вокзала я поехал в Дом самодеятельного творчества, где началось прослушивание групп. У входа меня решительно остановил некий комсомольский босс: "А где ваше приглашение?" Я пожал плечами: "Моя фамилия Троицкий, меня здесь все знают…" Тот на всякий случай подозвал двух помощников и сказал: "Мы вас тоже хорошо знаем. Именно потому, что вы Троицкий, вы в этот зал не пройдете". Я не стал апеллировать и ушел. Так обескураживающе началось для меня "новое время".

В мае я не поехал в Тарту — впервые за много лет. "Турист" уже распался — Харди Волмер занялся мультфильмами, — и ничего нового и сенсационного организаторы не обещали[75]. Вместо этого мы с Сашей Липницким предприняли замечательное путешествие по северным русским рекам и слегка приобщились к "корням". Впрочем, рок дошел и до этих краев: в центре старинного города Вологды на танцплощадке местная группа "Календарь", к радости молодежи, играла рок-шлягеры из репертуара "Машины времени" и "Альфы".

Прямо с севера, уже один, я направился в Вильнюс, столицу Литвы, куда был приглашен на первый рок-фестиваль "Литуаника-85". Вильнюс, на мой вкус, самая красивая и комфортабельная из прибалтийских столиц; этот город немного напоминает мне сладкий призрак детства и юности — Прагу. Холмы, костелы, кафе. Идеальное место для художников и джазменов. И целина для рокеров. Единственной цветущей ветвью современной "электрической" музыки здесь были возвышенные синтезаторные группы, среди которых выделялись "Арго" симфониста-отступника Гердрюса Купрявичуса. Фестиваль не развеял этого благородного образа: лучшей из местных групп был квартет клавишных с характерным названием "Катарсис"…

Любопытны были делегаты других рок-провинций. "Пост скриптум" из Тбилиси: рафинированные подростки, включая девушку-пианистку, в стиле "Битлз" и очень обаятельные. "Олис" оказались первой армянской группой, проявившейся вне пределов республики за пятнадцать лет; пели они по-русски, выглядели "новоромантично" и явно старательно слушали "Спандау Баллет". Неужели новый рок-бум на Кавказе? К сожалению, из разговоров выяснилось, что на "южном фронте" все по-прежнему слишком спокойно и рокеры чувствуют себя одиноко.

Новое поколение белорусского рока было представлено группой "Метро" — техничной, но ужасно усредненной по стилю. Да и это название… Я уже давно заметил, что некоторые банальные слова привлекают музыкантов, не обремененных фантазией. "Чемпионы" в этом разряде — "Зеркало", "Пилигрим" и "Метро"; ансамбли с такими названиями есть, кажется, почти в каждом городе. Так же общеупотребительны "Рондо", "Наутилус", "Сталкер", "Орнамент". Навязчивое стремление групп именовать себя "международными" словами объясняется затаенной надеждой на мировую славу.

Между тем в Москве назрело крупное событие: XII Международный фестиваль молодежи и студентов. Несмотря на титанические усилия по организации и координации, в городе творился настоящим бедлам. Десятки концертов каждый день, противоречивая информация… "Культурного шока", как в 1957 году, конечно, не произошло, — но все равно было много нового и интересного. То, что мы знали в лучшем случае из видеозаписей, здесь предстало "живьем". Многие концерты были закрытыми[76] и проходили в неполных залах, однако все главные рок-группы фестиваля дали по крайней мере по одному шоу под открытым небом для неограниченной аудитории. К удивлению и нежданной радости для испуганных комсомольцев, атмосфера повсюду была очень миролюбивой. Случился, кажется, единственный инцидент — когда во время выступления югославского "хэви метал" "Бело дугме" толпа в Парке Горького снесла ограждения и концерт был остановлен. В целом же все проходило под знаком спокойного любопытства, некоторой официальности и обмена сувенирами.

"Мисти ин Рутс" оказались первым настоящим реггей-бэндом в Советском Союзе. Всамделишные растаманы с "косичками" и в вязаных шапочках, они совершили ритуальное раскуривание кальяна на Красной площади и были очень горды этим. Все концерты "Мисти" заканчивались массовыми танцами, что совершенно не в традициях нашей заторможенной публики. Второй британский ансамбль, привезенный энергичным импресарио Ником Хоббсом, дуэт "Все, кроме девушки", был по-английски стильным и скромным, не имел шумного успеха, но был оценен музыкантами. Им не повезло на их "открытом" концерте — после нескольких песен пошел дождь, — зато группу пару раз показали по первой программе и "Мелодия" сразу же после фестиваля выпустила сингл…

До сих пор непонятно — "пиратский" или нет? Самыми "горячими" точками фестиваля были кубинский и финский национальные клубы. У кубинцев ночи напролет шли танцы под аккомпанемент потрясающих оркестров "салса". Финны не только скупали пиво в валютных магазинах по всей Москве[77], но и привезли самую внушительную рок-делегацию из всех — порядка десяти групп всех направлений, включая даже женский феминистический квартет… Легендарным аттракционом, который здесь вспоминали еще долго, были "Сиелун Вельет" — смесь лунатизма, секса и брутальности под знаком "металлического" панка. Они носились по сцене как бешеные; не глядя, кидали инструменты (которые тут же ловили бдительные техники), раздевались и ныряли в публику, облизывали снизу доверху стойки микрофонов… Самым сюрреалистическим опытом фестиваля было их выступление на сцене чопорного Государственного театра эстрады, с его красными атласными шторами и позолоченными виньетками. Шокирующим фактором, однако, было и то, что эти ребята обладали такой энергией и раскрепощенностью, какая многим нашим музыкантам и не снилась. "У нас это просто невозможно, — сказал озадаченный Крис Кельми (экс — "Високосное лето" и "Автограф", а в то время лидер "Рок-ателье", группы Театра Ленкома), — и не потому даже, что "запрещено", а потому, что мы так не сможем…" Как же, после стольких лет в системе Минкульта!

Другие факты настраивали на более оптимистический лад. Польская "группа № 1" "Леди Панк", незадолго до того заключившая контракт и выпустившая альбом на "МСА", оказалась претенциозной, но довольно слабой командой, на уровне наших профессионалов. Главная звезда фестиваля, Удо Линденберг из ФРГ, был "в порядке", но я не сказал бы, что он заметно лучше очень похожего на него Гуннара Грапса… Наш рок был представлен на фестивале спокойными "филармоническими" ансамблями ("Автограф", "Машина времени"[78] и т. п.), но даже они выдержали конкуренцию. Первая крупная "очная ставка" советского и мирового рока закончилась обнадеживающе… Не такие уж мы отсталые и забитые, как сами часто про себя думаем.

Единственным большим разочарованием была неуловимость Боба Дилана, появившегося в наших краях совершенно неожиданно и исчезнувшего столь же загадочно. Он выступил в одном большом официозном концерте, где спел две или три старые песни, и затем растворился в кругах культурной элиты поселка Переделкино. Кажется, оттуда он поехал в Грузию и Одессу… Его разыскивали, в надежде встретиться, "духовные дети" — Гребенщиков и Макаревич, — но безуспешно…

Фестиваль закончился фейерверком и факельным шествием, но жизнь продолжалась. Медленно, но верно раскручивалась пружина "перестройки". В промышленности и сельском хозяйстве начались реформы и эксперименты; стало интереснее читать газеты, повсюду заговорили о "гласности"; сменилось множество министров и прочих руководителей высшего эшелона; стиль контактов администрации с людьми стал более открытым и демократичным.

Культурное руководство явно находилось в состоянии растерянности и оцепенения. Душить рок по-прежнему они уже никак не могли в силу четырех обстоятельств. Первое: в политических заявлениях партии постоянно говорилось о необходимости реалистического и неформального подхода к молодежи, изучении ее вкусов и настоящих потребностей, поощрении инициатив — а рок здесь играл одну из первых ролей. Второе: ряд тем (коррупция, наркомания, фарцовка), бывших ранее табу и за освещение которых рокерам здорово доставалось, теперь оказались вынесенными на полосы центральных газет. Третье: в почете теперь была не только критика, но и возможные экономические рычаги, понятия прибыли и рентабельности — а в коммерческих преимуществах рока можно было не сомневаться. Четвертое: монументальная антиалкогольная кампания подразумевала создание альтернатив молодежному пьянству: клубов по интересам, дискотек, концертов и прочих форм "трезвых" развлечений — и опять рок был неизбежен.

Однако все прежние культур-чиновники находились еще на своих постах и не спешили действовать. Понятия "инициатива" и "предприимчивость" были для них равнозначны опасному авантюризму, и единственное, чему они были готовы подчиниться, — это приказу свыше. Пока из Центрального Комитета партии не поступало никаких указаний конкретно о рок-музыке, вся эта повязанная галстуками бюрократическая братия топталась на месте в тайной надежде, что все останется по-старому и им удастся сохранить свои теплые кресла. Из-за этого в подвешенном состоянии находился и московский рок-клуб, который теперь получил официальное наименование "Рок-лаборатория". Ни одна из городских организаций — комсомол, профсоюзы, управление культуры — не решалась взять на себя всю ответственность, поэтому у "лаборатории" не было ни статуса, ни крыши над головой, ни даже руководства — только список из сорока групп, которые в ней как бы участвовали…

Тем не менее атмосфера была уже не та, что год назад: в городе начались концерты и какие-то странные, но очень занятные мероприятия, где рокеры участвовали в общей заварухе наряду с авангардными поэтами, художниками-концептуалистами, брейк-дан-серами и изобретателями новых философий. Представители "альтернативных искусств" демонстрировали невиданную доселе сплоченность и деловую активность. Все говорили о клубах и объединениях. Художники "дикого стиля" малевали декорации для рок-групп. Поэты "мета-метафористы" выкрикивали свои строчки под стон саксофонов и кастрюльный бой фри-джаза…

Мне кажется, что настроение каждого периода точно передают ключевые слова жаргона. Например, в беспечное время начала 80-х главным понятием было "кайф", то есть блаженство, радость. "Ребята ловят свой кайф" — так назывались знаменитая песня "Аквариума" и моя первая статья об этой группе (1981). Затем самым характерным и популярным термином стало словечко "облом": нарушенный кайф, неприятность, неудача… "Везде крутой облом", — пел Майк в "Блюз де Моску". Что же до нынешнего переломного этапа, то королевой слэнга стала "тусовка". "Тусовка" — это значит "что-то происходит", это какая-то суета и деятельность, может быть, совершенно бесполезная — но обязательно модная и интересная. Вопросы дня: "Где сегодня тусовка?" и

Жанна, звезда

Фото А. Шишкина

"Что за тусовка?" — то есть кто именно выступает, или выставляет картины, или справляет свадьбу в "диком стиле" и т. п.

Рок-тусовка дошла до апофеоза в начале января 1986 года, обернувшись первым фестивалем "Рок-лаборатории". В небольшом помпезном зале одного из домов культуры собрались все лучшие московские любительские группы — и их оказалось не так уж мало. Даже ревнивые коллеги из ленинградского рок-клуба, которые специально приехали в количестве человек тридцати, были под впечатлением — несмотря на ужасную аппаратуру.

К счастью, все старые знакомые не только выжили, но и остались вместе. Жанна Агузарова вернулась из тайги еще летом, поступила в музыкальное училище и продолжала теперь петь с "Браво". Их образ нисколько не изменился, хотя обаяние новизны немного поблекло. Зато за спиной была правдивая легенда. Их новый хит начинался со слов: "Облейте мое сердце серной кислотой…" Жанна продолжала перетряхивать гардеробы всех своих знакомых в поисках костюмов для сцены: у меня нашлись детский карнавальный фрак с золотым орнаментом и старомодные лыжные брюки.

"Центр" сыграл последний концерт с прекрасным "гаражным" гитаристом Валерой Саркисяном. Василий Шумов выпроводил его из группы со словами: "К сожалению, ты стал слишком хорошо играть…" Их новую песню "Признаки жизни" я бы выбрал в качестве символа фестиваля и всей ситуации. Длинное тягостное повествование о тупом быте, нелепых мечтах и неврозах неожиданно перерастает в очень короткий, но страстный финал:

"Нервы как-то привыкли К снотворному порошку. Но даже в клетке Пантера готова к прыжку. Ис-че-зает Венера!.. Появляются птицы! Признаки жизни!! Да! Да!"

"Звуки Му" были вне конкуренции. Они стали лучше играть и не так злоупотреблять алкогольной тематикой. Это было одно из немногих выступлений, где они спели свою самую сильную и суггестивную песню — "Консервный нож": о парне, которого не стало и от которого не осталось ничего, кроме имени "КОЛЯ", вырезанного на кухонном столе. Любимцем публики был "Серый голубь":

"Я грязен, я тощ, моя шея тонка. Свернуть эту шею не дрогнет рука у тебя-а-а… Я самый плохой, я хуже тебя, Я самый ненужный, я гадость, я дрянь — ЗАТО Я УМЕЮ ЛЕТАТЬ!!!" —

в этом патетическом месте Петр Мамонов делал неповторимые и неописуемые движения — что-то среднее между имитацией полета птицы и болтанием висельника в петле, — и зал просто рыдал от восторга. Все эти антисоциальные уроды и таланты подполья со стоящими волосами и серьгами в ушах чувствовали себя "серыми голубями" — грязными, уязвимыми, но гораздо более "высокими", чем благополучные и холеные молодые люди…

На фестивале выступило и несколько новых групп, создавших себе некоторую репутацию летом и осенью. "Бригада С" по коммерческому потенциалу уступала только "Браво": четко сыгранная "новая волна" и буги с развязным и агрессивным шоуменом Игорем Сукачевым, чей "хамский" образ почеркивался натурально бандитской физиономией.

Они выступали последними и закончили фестиваль, распевая хором со всем залом навязчивый припев:

"Моя маленькая бэби, побудь со мной! Моя маленькая бэби, я твой плейбой!"

Глупо, но весело.

Группа "Николай Коперник" обнаружила редкое сочетание безупречно грамотного "музыкантства" и свежих идей. Я давно с прискорбием отметил, что если у нас какой-нибудь рок-любитель начинает по-настоящему хорошо играть, то он или уходит в профессиональный поп, или начинает практиковать джаз-рок… "Коперник" состоял из хорошо образованных молодых музыкантов (кажется, там был даже кто-то из консерватории), которые играли модерн-фанк[79] и мистические "волновые" пасторали.

Игорь Сукачев ("Бригада С")

Фото Г. Молитвина

Достоин упоминания и "Ночной проспект": гитарист-вокалист и клавишник, выступающие под ритм-фонограммы. Их концепция близка к "Крафтверк": оба молодых человека — преуспевающие молодые ученые, и на сцене они представляют несколько "дегуманизированных" интеллектуалов. Из песни "Мой день":

"Ночной проспект"

"Словно улей, кипит институт, Проходная работает четко. Молодые сотрудники рядом идут, Кабинеты ждут только. Слышен шелест бумаг И щелчки репродуктора. Объясняет по радио диктор. "Работаем быстро и слаженно", — Говорит мой коллега Виктор…"

В устах любой другой группы (может быть, за исключением "Центра") такой текст прозвучал бы как издевка, но "Проспект" делает это столь, серьезно и внушительно, что остается только гадать: насколько они хитры? На некоторые песни дуэт приглашает вокалистку — аскетичную блондинку Наташу, и именно она несет ответственность за величайший хит "Ночного проспекта":

Юрий Орлов ("Николай Коперник")

"Ох, если бы я умерла, когда я маленькой была, Я бы не ела, не пила и музыку не слушала… Тогда б родители мои давно имели "Жигули" — Мне не давали бы рубли и деньги экономили… Ох, если бы я умерла, когда я маленькой была, То я была бы купидон и улетела в Вашингтон, И там сказала бы ему, чтоб не развязывал войну".

После фестиваля "Рок-лаборатория" была удостоена хвалебных публикаций, а Управление культуры Москвы утвердили в качестве их куратора.

Вскоре состоялось собрание всех музыкантов и выборы Совета. Все стало солидно. Странное чувство: членами совета стали Липницкий, Мамонов, Шумов, Хавтан, люди, которым еще совсем недавно приходили повестки из милиции.

…Давно я не видел наших рок-профессионалов. И наконец случай представился. Городской комитет комсомола организовал в одном из престижных концертных залов Москвы — Центральном Доме туриста — не менее престижный четырехдневный фестиваль "Рок-панорама-86". За исключением "Автографа" и прибалтов, там выступили все наши ведущие филармонические рокеры…

Это было блестящее и печальное зрелище. Парад костюмов, световых эффектов, дорогих инструментов и — полная пустота за всем этим. Прямо позади меня на одном из концертов сидели два парня и постоянно обсуждали происходящее на сцене, но под одним углом зрения — в кроссовки каких фирм обуты музыканты. И это не было кощунством, это была нормальная реакция.

"Машина времени"

Фото Г. Молитвина

Первое, что бросилось в глаза человеку "андерграунда", — банальность текстов. С ужасом я понял, что звучит та же "ВИА-лирика", против которой мы когда-то поднимали рок-бунт. Когда называли авторов песен, я даже узнал фамилии давным-давно знакомых профессиональных рифмоплетов… Относительно достойно выглядели "Машина времени", Алексей Романов (только что оттуда) и А. Градский, но их трогательно-глубокомысленный "бард-рок" выглядел музейным экспонатом — и по лексикону, и по проблематике.

Еще хуже обстояли дела с музыкой: группы сменяли на сцене одна другую, а играли все как будто одно и то же. Сложился некий "синтетический" стиль, который практиковали почти все: дискоритм, электроннороковая аранжировка и пошлейшая поп-мелодика. Здесь исключением были группы "хэви метал". "Круиз" создавал компетентные пьесы по мотивам творчества Ричи Блэк-мора. Новая супергруппа, "Ария", произвела нездоровую сенсацию, выставив напоказ все агрессивные атрибуты стиля — железные цепи, кресты, браслеты с шипами и т. п. Думаю, что с пятидесяти метров их было бы не отличить от "Айрон Мейден". Увидеть такое на профессиональной рок-сцене!.. У "Арии" была и довольно хитрая текстовая концепция. Все наши ХМ-группы, опасаясь обвинений в "пропаганде насилия", украшали тяжелые риффы нормальными сладкими поп-текстами (особенно в этом преуспели "Земляне"), что, конечно, выглядело неестественно и безвкусно. "Ария" не побоялась готической символики и агрессивных устремлений, но ввела это все в выигрышный контекст: скажем, призывая повергнуть "тысячеглавого убийцу-дракона", она имела в виду борьбу за мир, а песня "Здесь куют металл", приводящая в экстаз всех "металлистов", скромно повествовала о тяжелом трудовом процессе в кузнице.

Единственное, в чем профессионалы сделали явный шаг вперед, — это в плане "сценичности": модные костюмы, грим, конвульсивные движения… Все это более или менее соответствовало мировым видеостандартам. На западных корреспондентов это произвело впечатление: судя по пресным передачам телевидения, они представляли себе все еще более убого и дисциплинированно… В целом "Рок-панорама", этот парад бескрылой вторичности, не оставила никаких сомнений в том, что советский филармонический рок твердо вышел на рубежи ширпотреба и утерял всякую связь с духовными и интеллектуальными корнями движения.

Казалось, наша рок-элита получила щелчок полосу — главный приз фестиваля и симпатии публики завоевала "Браво", единственная любительская группа, выступившая на "Рок-панораме". Однако они были вполне довольны собой, и главное, что их волновало, — это престижный статус, заработки и количество аппаратуры. Лишь очень немногих (в частности, дальновидного Стаса Намина) интересовало, что делает новое поколение, — амбиции остальных не шли дальше гарантированного сегодняшнего успеха у развлекающихся подростков. Кризис? Какой кризис?

Я не испытывал злорадства в связи с триумфом "Браво". Было даже грустно оттого, что музыканты моего поколения, судя по всему, положили зубы на полку. Смена и даже антагонизм поколений — естественная вещь, но было не очень приятно убедиться в этом воочию. Тем более что речь шла о такой идеалистической штуке, как рок, и о моих друзьях. Похоже, что повествование о героях 60-х и 70-х уже можно было заканчивать в стиле эпилогов Диккенса… Александр Градский остался самовлюбленным артистом-одиночкой, автором напыщенных рок-баллад и спустя энное число лет был принят в Союз композиторов[80], с высоты которого читал нравоучения неграмотным рокерам. Андрей Макаревич постепенно отошел от рока и, как талантливый бард, до старости радовал своих сверстников и часть ностальгической молодежи. Алексей "Уайт" Белов переходил из одного московского ресторана в другой, и уже никто не приходил туда специально, чтобы его послушать… Я буду рад, если будущее хоть в чем-то меня опровергнет.

Не дожидаясь концерта лауреатов "Рок-панорамы", я отбыл в Тарту. Стояла солнечная погода начала мая. Я не ждал больших открытий. Тартуский фестиваль обещал общее расслабление и классную традиционную музыку. Ожидания оправдались. "Рок-отель" присовокупил секцию модных инструментов и сыграл великолепную программу ритм-энд-блюза в неотразимом стиле "Братьев Блюз". Юри Розенфельд из "Мюзик-Сейф" подтвердил репутацию самого тонкого в стране блюзового гитариста. Даже Петер Волконский выступил менее радикально, чем обычно; его сюрпризом этого года стала полупародийная интерпретация песен Франца Шуберта… Весь фестиваль можно было сравнить с комфортабельным лимузином, медленно идущим на мягких рессорах по хорошему шоссе. Как контраст вечной тряске русского рока это было приятно.