Привидения в доме на Дорнкрацштрассе

– Точнее, звали. Действительно, все просто, когда знаешь язык, на котором это написано.

Она испытующе посмотрела на Макса:

– Надеюсь, вы не собираетесь заняться этим, пока ваши клиенты только готовятся к походу к вам?

Ему стало почти стыдно, но он все же возразил:

– А что здесь особенного, даже пожелай я этим заняться?

– Я рассуждаю так. Этот человек погиб в 45-м. Еще раньше он попал на фронт. Он был тогда совсем молод, и, вполне вероятно, не оставил после себя потомства. А вся остальная его родня скорее всего уже вымерла. Вот если бы кто-то вздумал заняться этим тогда, то этот человек, возможно, отыскал бы кого-нибудь. Но случилось так, как случилось. Разве я не права?

Макс молчал. Ей не откажешь в логике. Как легко какая-то студентка разбила его легкомысленные планы! И она, пожалуй, права. Чтобы как-то парировать, сказал:

– А если он оставил потомство? Я, фрау Бергер, верю в его величество случай.

Все так же логично она ответила:

– Безусловно, это исключать нельзя. Но разве вы возьметесь за это? Как я поняла, вы не финансируетесь государством. Если бы вы были каким-нибудь шейхом из Арабских Эмиратов, могли бы, конечно, на досуге заняться этим. Из исторического, так сказать, интереса.

И тут она права. Догадалась, что он не купается в деньгах, приносимых ему сыском. Ему осталось только сказать:

– Если бы я был шейхом, наверное, не стал бы частным сыщиком.

Она вдруг улыбнулась:

– Мне предстоит поездка в Россию. Еще не знаю точно, когда. Попутно я попробовала бы что-то выяснить. Мне тоже интересно, можно ли от случайно всплывших через много лет фактов протянуть ниточку в прошлое. Тем более, что эти факты не касаются важных исторических персон, а относятся к простым историям простых людей. Но только попутно, господин Вундерлих. Никаких высокозатратных начинаний.

Ему начала нравиться его новая помощница. Он уже был в нее почти влюблен – пока не за ее женские качества, а исключительно по причине ее неоспоримой логики, так необходимой в их деле. Молодец Мартина: она прислала неплохую замену себе.

Новая помощница снова встала с диванчика. Уже почти покинув офис, Катрин Бергер обернулась и сказала:

– Мне вот что пришло в голову, господин Вундерлих. Вы ни разу не подумали о том, что подобные расследования могут привести к нежелательным последствиям? – спросила она так, как будто поинтересовалась, что он ел сегодня на завтрак.

Макс дернулся всем телом.

– Что вы имеете в виду, фрау Бергер? Вы словно пытаетесь нагнать на меня какой-то мистический ужас.

– Ничего особенного, Россия – страна непредсказуемая.

– Надеюсь, не более, чем остальное человечество. Взгляните на карту, фрау Бергер. В какое место на ней ни ткни пальцем, попадешь в зону конфликтов – больших или малых.

– Речь идет не о военных и политических конфликтах, а о потемках русской души.

– Я не верю, фрау Бергер, в особенности человеческих душ в связи с их этнической принадлежностью, – он немного помолчал и добавил. – Равно как сомневаюсь в приписываемой душе природе. Я верю в разум.

Она снова улыбнулась загадочной улыбкой, а он подумал о том, что смысл этой загадочности пока ему не доступен.

***

Катрин Бергер ушла, посеяв смятение в его душе, о существовании которой он несколько минут назад так неопределенно высказался.

Тем не менее, в его жизни наметился некоторый поворот. И как бы там ни было, у него снова появится сотрудница, с которой можно будет посоветоваться в тяжкие минуты раздумий над очередным ходом в каком-нибудь новом расследовании. А новые расследования не заставят себя ждать. И нужно сейчас думать о них, а не об удовлетворении собственного исторического любопытства. Вот даже неопытная студентка аккуратно сообщила, что дело не стоит выеденного яйца. И ведь как поразительно точно она схватила его собственные сомнения, терзающие его всякий раз, как только он начинал думать об этом русском, убитом в 45-м. Одном из миллионов других русских и нерусских. Она мягко так сказала, что ей это тоже интересно. Это понятно – не хотела обидеть нового шефа. Почувствовала его готовность броситься головой в омут, не считаясь с последствиями!

Макс взял в руки фотографию, некоторое время рассматривал ее, потом, потянув выдвижной ящик стола, положил ее туда рядом с иконкой, которая долгие годы хранила адрес, с которого когда-то было отправлено письмо в далекую Россию.

8

Когда в конце февраля 1917 года новости о революционных выступлениях в Петрограде докатились до Москвы, здесь тоже началось революционное брожение. Павел Николаевич Севрюгин с восторгом "бродил" вместе с другими представителями его класса, считая, что революция принесет новые возможности таким промышленникам, как он. Севрюгин даже поучаствовал в революционном митинге возле гостиницы "Метрополь". Нацепив на грудь красный бант, Павел Николаевич с трудом протиснулся поближе к трибуне, где выступал очередной оратор, стянувший с головы шапку и энергично "рубивший" воздух правой рукой. Севрюгин пытался понять, подтвердят ли слова выступавшего его собственные мысли о новой жизни. Слышно было плохо, и Павел Николаевич попытался еще ближе протиснуться к трибуне, но натолкнулся на широкую спину мужика, который совсем не желал посторониться, чтобы пропустить Севрюгина. Более того, мужик с сердитым лицом развернулся в сторону размечтавшегося буржуа, скользнул взглядом по его недешевой одежде и сказал:

– Вот царя сбросили, а скоро и буржуев начнем резать.

Эти слова неприятно поразили Севрюгина и он, не переставая, думал о них по дороге домой. Когда он переступил порог своего особнячка, решение уже было принято. Павел Николаевич крикнул супруге:

– Голубушка, надо уезжать!

Марья Никитична Севрюгина всплеснула руками.

– Куда, Паша?

– Ты еще спрашиваешь! Как все – в Париж.

Супруга бурно возразила:

– Что-то я не слышала, чтобы все уже собирались.

Павел Николаевич сверкнул глазами:

– Когда услышишь, поздно будет. Именно сейчас, пока еще тихо. Через полгода, думаю, все завертится.

– Что завертится, Паша?

– Не понимаешь? Буржуев резать будут, – ответил Севрюгин словами мужика с митинга.

Последние слова мужа оказались для Марьи Никитичны более доходчивыми, и она, пустив слезу, заикаясь спросила:

– А как же все нажитое? За что мы в твоем Париже жить будем?

– Капиталы я уже перевел в иностранные банки. Все ценное заберем с собой.

– Как же ты заберешь наши мануфактуры?

Павел Николаевич подивился вдруг проявившейся хозяйственности супруги. До сих пор она ни разу не продемонстрировала своей озабоченности делами мужа – напротив, вместе с дочерьми успешно тратила доходы, приносимые текстильным бизнесом. Спокойно ответил:

– Попытаюсь продать. Много за это уже не возьмешь, но что ж…, – Павел Николаевич нервно сунул руки в карманы так и не снятого теплого пальто. – Когда речь идет о сохранности головы, приходится чем-то жертвовать.

Супруга снова пустила слезу, к ней присоединились дочери. Севрюгин топнул ногой:

– Довольно! Начинаем собираться. И держите язык за зубами!

Перепуганная Марья Никитична почти завопила:

– А на чем же мы поедем, Пашенька? Война ведь.

– Железные дороги работают. По Николаевской до Петрограда, оттуда с Варшавского вокзала на Норд-Экспрессе сначала по Варшавской ветке до станции Вержболово, а оттуда по Прусской восточной дороге через Берлин до самого Парижа. Не пропадем, голубушка. Капитал – он везде капитал, и у немцев, и у французов…

Успокоенные главой семейства домочадцы принялись за сборы. Они заняли две недели. Это время в основном было потрачено на споры матери и дочерей о том, что брать с собой, а что оставить. Павел Николаевич молча наблюдал за этим, но в женские разборки не встревал. Закончив официальные дела, он то и дело наведывался в собственный кабинет, где подолгу размышлял, что делать с его личным богатством. Кое-что он продал, но оставалось много вещей, расстаться с которыми было выше сил Павла Николаевича. И он тщательно упаковывал каждый предмет, который занимал свое место в одном из прочных чемоданов "Самсон", приобретенных Севрюгиным задорого по такому случаю. Однажды, забыв о существующем в доме запрете, супруга без стука вошла в кабинет. Павел Николаевич как раз занимался упаковкой канделябра о четырех подсвечниках. Он сверкнул глазами, а Марья Никитична, уставившись на канделябр и словно вспомнив что-то, прошептала:

– Паша, уж не тот ли это канделябр?

– Какой – не тот? – вспылил Севрюгин.

– Из церкви Святителя Григория Богослова.

– С чего ты взяла?

– Тогда ходили слухи, что именно четыре подсвечника имел тот церковный канделябр.

– Ну и что? Мало ли канделябров с четырьмя подсвечниками? Не лезь не в свое дело.

Но супруга продолжала твердить:

– Еще ходили слухи, что он когда-то принадлежал императорской семье…

Павел Николаевич резко обернулся:

– Где он, твой император? Не слыхала, что он отрекся от престола?

Павел Николаевич взял Марью Никитичну за плечи, развернул ее в сторону двери и легонько подтолкнул. Она поняла, что разговор закончен, но перед самой дверью вдруг снова повернулась лицом к супругу.

– Кстати, все забываю спросить. А как же наш дом? Ты его тоже продашь?

– Нет, дом пока остается на прислугу. Мало ли что еще может произойти. Все должно выглядеть так, словно мы едем за границу на отдых. Так и отвечай при возможных расспросах.

Севрюгин многозначительно посмотрел на супругу, и она поняла, что сказанное есть последнее, что ей надлежит знать. Дверь за ней затворилась, а Павел Николаевич продолжил упаковывать чемоданы.

Когда к особняку Севрюгиных подъехал заказанный Павлом Николаевичем автомобиль, чтобы отвезти на вокзал все семейство вместе с багажом, слуга на все случаи Прохор принялся загружать в автомобиль собранные чемоданы и сундуки. Павел Николаевич суетился, отдавая Прохору указания. За всем этим молча наблюдала молодая служанка Груня. Всякий раз, когда хозяин пробегал мимо Груни, она жестами пыталась привлечь его внимание. Севрюгин не обращал на нее внимания, пока она плачущим голосом не позвала:

– Павел Николаевич, задержитесь.

– Чего тебе? – грубовато спросил Севрюгин, хотя понимал, о чем пойдет речь.

– Как же я, хозяин?

– А как и раньше. Дожидайся, пока вернусь.

Груня, уже две недели наблюдавшая за суетой в доме хозяев, считала, что все это неспроста и не похоже на простую заграничную поездку. Она была беременна от Павла Николаевича, и сердце ее разрывалось от неопределенности и беспокойства за собственную судьбу. Ей казалось, что она видит хозяина в последний раз. Сказала, пустив слезу:

– Похоже, Павел Николаевич, не свидимся мы больше.

– Уймись, дуреха. Дожидайся и ни о чем таком не думай. Денег я тебе дал. На некоторое время хватит.

Груня сделала шаг вперед. Ноги едва держали ее. Севрюгин быстро проговорил:

– Еще раз говорю, не дури. Вон уж Марья Никитична на нас взгляды бросает.

Супруга Севрюгина давно подозревала, что Павел Николаевич имеет связь со служанкой, но деликатно помалкивала в надежде, что супруг скоро перебесится. Теперь же, исподтишка наблюдая за этой сценой, невольно порадовалась предстоящему отъезду. Любовная связь Севрюгина была для нее пока единственной причиной в пользу отъезда. В это время Груня отступила, а Павел Николаевич твердо сказал:

– Ну все. Ступай. Я напишу.

От Николаевского вокзала Москвы до Николаевского же вокзала Петрограда по Николаевской дороге всего-то часов двадцать, потом короткий переезд на Варшавский вокзал – и вот уже темно-коричневые вагоны Норд-Экспресса плавно поплыли , оставляя позади себя Варшавский вокзал Петрограда. В одном из своих вагонов поезд уносил семейство фабриканта Севрюгина навстречу новой неизвестной жизни. На станции Эйдкунен (в двух километрах от русской Вержболово) уже на прусской стороне пассажиров на той же платформе пересадили в точно такие темно-коричневые вагоны поезда, стоящего под парами уже на узком европейском железнодорожном пути. Теперь все технологические проблемы позади, и Норд-Экспресс беспрепятственно продвигался по немецкой территории. Вот он Берлин, потом Ганновер – Севрюгины с восторгом смотрели в окно спального вагона, проезжая на тихом ходу через немецкие города. Павел Николаевич, глядя в расписание, удовлетворенно отметил про себя, что скоро уже Кельн, а там и до французской границы рукой подать. "Получилось!" – пело его сердце.

Незадолго до Кельна поезд вдруг остановился. По вагонам побежали люди в немецкой военной форме. Пассажиры испуганно переглядывались, спрашивая друг у друга причину остановки. Но никто ничего не знал и не понимал. Примерно через час всем было объявлено, что в связи с военным положением поезд дальше не пойдет. Будет сформирован обратный состав, и пассажиры через несколько часов смогут отправиться назад в Россию за счет немецких властей. Севрюгины, распахнув глаза, смотрели на немецкого офицера. По-немецки никто не понимал, но офицер, посмотрев на дочерей Павла Николаевича, вовремя сообразил и заговорил по-французски. И он не ошибся. Обе дочери бойко вступили в разговор. Обрадованный отец напряженно ждал. Старшая Анастасия наконец сказала:

– Отец, немецкий офицер говорит, что наша семья может остаться в Германии, – дочь запнулась и добавила, посмотрев сначала на отца, потом на мать. – Если мы, конечно, желаем. Господин офицер знает, что в России какие-то беспорядки.

Они остались. На платформе, возле кучи багажа, Павел Николаевич, окруженный дочерьми, изучал карту Германии. От станции, где их высадили, ближайшим городом, о котором что-то слышал Павел Николаевич, был Висбаден. А что он о нем слышал? Старшая Анастасия сказала:

– Как же отец? Этот город любили русские Достоевский и Тургенев.

Слова дочери произвели магическое действие. Решение было принято. Семейство кое-как добралось до Висбадена и разместилось в отеле, название которого так и не отложилось в голове взвинченного произошедшим Павла Николаевича.

А вскоре бывший фабрикант Севрюгин, разобравшись в обстановке, купил дом в предместье Висбадена Игштадте.

9

Преступники, безусловно, продолжали творить свои черные дела, но живые жертвы их преступлений не спешили обратиться к сыщику Максу Вундерлиху за справедливым возмездием. В последний раз к кнопке в бронзовом обрамлении прикасалась рука Катрин Бергер, его потенциальной новой помощницы. Сейчас она, пожалуй, сидит в университете на каком-нибудь семинаре, а у него нет никаких оснований позвонить ей и предложить "выйти на работу". Как будущему следователю ей пока не за кем следовать.

Отсутствие клиентов напрягало его. Появись сейчас хотя бы какой-нибудь со своим хотя бы каким-нибудь делом, он был бы бесконечно счастлив. Тогда бы в голову не лезли всякие посторонние мысли, побуждающие к очередному сеансу философствования, который мог иногда так разбросать мозги, что после завершения сеанса их приходилось долго собирать, прежде чем они вновь приобретали способность к концентрации на конкретном деле. Вот, например, рассуждения о судьбе убитого в 45-м русского тоже можно отнести к категории посторонних мыслей, и, слава богу, не без помощи Катрин Бергер ему удалось избавиться от этого наваждения. Или не удалось? Помощница обещала при случае что-нибудь разузнать. Ну и пусть разузнает. Какое ему теперь до этого дело? Найдет она какого-нибудь потомка или не найдет – какое благо и кому будет принесено через столько лет? Есть ли сегодня кому-то до этого дело? Но это там, в России… Ниточка-то тянется отсюда, из Германии. А сыщик Вундерлих так и не попытался потянуть за ее конец, который находится в Висбадене, где-то на Дорнкрацштрассе. Там тоже еще могут жить потомки того, кто написал то письмо в Россию. В каком это было году? Неизвестно. Можно лишь утверждать, что это случилось до 45-го. Даже, наверное, до 42-го. Ведь этот русский мог попасть на фронт примерно в это время. Макс ущипнул себя за мочку уха. Его снова понесло. Какая разница, когда было отправлено письмо. Его снова завертел вихрь посторонних мыслей. Бегом, бегом отсюда. Никакой Дорнкрацштрассе, никаких германских потомков… Зачем думать о них? Им точно все равно, что произошло с русским из 45-го. О мозг, чем остановить твою пустую работу? Только другой более рациональной…

Макс встал из-за стола, прикурил сигарету. Нервно заходил по комнате – четыре шага до сейфа, потом обратно до стола и четыре шага до окна. За окном шумела Шиллерштрассе. Люди сновали туда и сюда, и им было все равно, что творится в душе сыщика Вундерлиха. Почему он так разволновался? Может быть, виновато одиночество, в котором он, по сути, постоянно жил? Раньше у него была Мартина. В такие минуты он всегда мог позвонить ей, и через полчаса она уже входила в комнату с ее обычным "Хай, Максик". Катрин Бергер не позвонишь: между ними еще нет доверительных отношений. Что он такое вообще смеет думать? Между ними еще нет никаких отношений. Они едва знакомы. Он плюхнулся на диван, и в это время зазвонил офисный телефон. И это было очень кстати для его измотанной нервной системы.

К его крайнему удивлению в трубке он услышал знакомое мягкое жужжание. Вот это фокус – почти телепатия! Бесстрастно ответил:

– Слушаю вас, фрау Бергер.

Голос помощницы демонстрировал легкое волнение.

– Господин Вундерлих, помните, я говорила вам, что планирую поездку в Россию?

– Безусловно, фрау Бергер.

– Так вот обстоятельства сложились так, что я уже должна туда отправиться.

– Можете отправляться, у нас по-прежнему нет новых клиентов, а если кто-нибудь появится, то я, как всегда, займусь им самостоятельно.

Она зажужжала еще взволнованнее:

– Я не об этом. Я по поводу вашей истории, я ведь обещала при возможности что-нибудь разузнать.