Помоги проекту - поделись книгой:
Коляска Тьера ждала его недалеко от входа.
— Только бы Гизо не стал премьером! Тогда все, мсье Торвен, конец. Конец нашей партии, Франции, мне…
Зануда мысленно вычел из Вселенной перечисленное и решил, что волноваться не стоит. Без бывшего товарища министра, его партии — и даже, прости, Господи, без Прекрасной Франции! — в мире останется немало хорошего.
— А ведь он так и рвется! Боюсь, наши с вами неприятности готовились заранее. Уверен! Мои коллеги твердят про иезуитов, про козни Ватикана. Ерунда! Враги здесь, в Париже. И Гизо, чтоб он пропал — первый!
В прошлый раз, при их первом знакомстве, Гном-Расчленитель щеголял в парчовом жилете, модном фраке и белой сорочке с воротником, подпиравшим уши. Сегодня он предпочел темное — сюртук застегнут до горла, шляпа натянута на густые брови. На войне, как на войне. Сокруши Гизо — спаси Францию! Но при чем тут мирный путешественник?
Что нам какой‑то зловредный мсье Гизо?
— Не понимаете? — гномик с сочувствием вздохнул. — А ведь начнут не с меня, не решатся. С вас начнут — и с ваших друзей. Точнее, уже начали.
Зануда сложил нехитрый пасьянс. О ранении Огюста Шевалье он написал Тьеру лично. Ходили слухи, что депутат покровительствует братьям Шевалье, и слухи неложные. Гном приехал, но не сразу — утром, к смертному одру. А за ночь успел навести справки.
— Вы думаете, на Шевалье напали не случайно?
Тьер хмыкнул в ответ, разозлив даже терпеливого Зануду.
— Нельзя ли без этого, господин Тьер? Человек умирает!
Густые брови взметнулись, чуть не сбросив с депутатской головы шляпу:
— Умирает? Простите, кто?!
Настал черед изумиться Торвену.
— Кучер у меня опытный, — Тьер быстро выглянул наружу, — еще со времен Бурбонов. Я тогда две ночи подряд в одном доме не ночевал. Если есть опаска, что за нами следят, он едет по «петле» — так легче заметить шпиков. У Гизо полно дружков в полиции, таких же, как он, реакционеров, врагов нации… Если вы о Шевалье, мсье Торвен, то вас напугали, а заодно и обманули. Я только что от него — живехонек. Досталось ему крепко, но это не критично.
Зануда проглотил язык. «Не критично» — это как? Врач заживо похоронил, еле уболтали перевязать; труповозка с вечера дежурит…
— Я прямиком из палаты. Признаться, сам испугался — после вашей записки. Мы ведь с его старшим братом, с Мишелем, считай, друзья. А он, как назло, до сих пор за решеткой. Из-за таких, как Гизо, никак амнистию не пробьем. Ну, думаю, не смогу Мишелю в глаза смотреть…
Странное дело — в этот миг Гном-Расчленитель обрел сходство с обычным человеком. Нормальным, даже в чем‑то славным. Не слишком большое сходство, конечно. И не слишком надолго.
— Служители подтвердили — на поправку пошёл. Еще без сознания, но пульс ровный. И рана затягивается…
Торвен пытался унять головокружение. Луи Адольф Тьер определенно не лгал. Может, взор гномику отвели? Позвал злодей Гизо иезуитов, те кликнули колдунов-друидов…
Иначе как это всё прикажете понимать?!
— Запоминайте, дважды повторять не стану. Мсье Эрстеду надо без промедления уезжать из Парижа. Сегодня, сейчас! — ледяная ладошка легла на запястье. — Не сомневаюсь, вчера полиция умыла руки. Думаю, даже протокол не составили.
— Угадали, — кивнул Торвен.
«Час от часу не легче! — подумал он. — Полковник‑то здесь каким боком?»
— Вот! — грозный пальчик ткнул в небо, скрытое верхом коляски. — Ищейкам господина префекта нет дела до разных Галуа и Шевалье. Демократом больше, демократом меньше… Но сегодня префектура дала команду: искать трех подозрительных иностранцев!..
Гномик сделал паузу, дабы полюбоваться эффектом.
— …которые обоснованно подозреваются в убийстве Эвариста Галуа, в покушении на убийство Огюста Шевалье, а также в массовой резне законопослушных французов, случившейся в Булонском лесу. Названы имена, хотя и не все: «эмигрант Андерс Сандэ Эрстед, известный карбонарий,[6] изгнанный из Дании за организацию покушения на короля, и два его наемника — русский и китаец». Розыск начался.
Рука Торвена забралась под сюртук, где дремали верные пистолеты.
Розыск, говорите?
— Оружие не поможет! — резкий голос гномика заставил отдернуть пальцы. — Слушайте дальше. Я очень уважаю мсье Эрстеда, истинного либерала и конституционалиста, но дело не в нем. Это заговор! Убили Галуа, пытались убить Огюста — и подбросили донос с указанием нужных подозреваемых. Заговор, я вам точно говорю!
— Иезуитский? — не удержался Зануда.
— Гугенотский, — буркнул обиженный Тьер. — Неужели вам непонятно? Реакция готова перейти в наступление, создать кабинет из мракобесов типа Гизо, раскатать либералов, словно тесто, и установить диктатуру. А для этого им нужен шумный процесс — с убийством, эмигрантами-карбонариями и их парижскими сообщниками. Мсье Эрстед вполне сойдет за карбонария…
— А вы — за парижского сообщника. Я понял, господин депутат.
Подмигнув насупившемуся гномику, Зануда рассудил, что тот не похож на страшного Расчленителя. Таким не напугаешь даже Каре-Непоседу. Обычный политик, карьерист-недоминистр.
— Господин Тьер, вы меня очень обяжете, если сократите «петлю». Подбросьте меня к месту тайной встречи. Шпион по кличке «Мальбрук» желает предупредить карбонариев.
Вскоре коляска остановилась в Латинском квартале, на улице Ансьен-Комеди.
2
— Подробнее, гере Торвен. И, если можно, меньше эмоций.
Зануда скрипнул зубами. Еще меньше? Он и так вообразил себя поленом, деревянным чурбаном, чтобы не завопить с порога:
«Полковник, окружают! Драпать надо!..»
Промолчал — не на войне. Да и стыдно на войне орать такое. Чины Черного — как Гном-Расчленитель! — Ольденбургского полка не драпают. Они отступают с боем, огрызаясь и топча вражью кровь. Только как тут огрызаться? Завалится в кафе «Le Procope» полицейский наряд, накроет заговорщиков тепленькими. Не посмотрит, что за здешними столиками сиживали Вольтер, Дантон и Марат, что именно тут Бомарше ждал провала или триумфа «Женитьбы Фигаро»…
Повезло — забыла службу полиция, не явилась. Тихо в «Le Procope», малолюдно. Пьет богема парижская кофе, круассанами заедает. Нет им дела до троих иноземцев, примостившихся в углу. Хвала святому Кнуду — и святой Агнессе хвала, даром что грех поминать их истинному лютеранину.
— Мы слушаем, гере Торвен.
Зануда доложился. Андерс Эрстед изволил кивнуть. Князь Волмонтович окуляры поправил. Экзотическая красавица Пин‑эр, как заметил Торвен еще в дверях, числилась в нетях. О причинах спрашивать он не стал. Наемника-китайца нам только не хватало! И так шпион на шпионе сидит, шпионом погоняет.
— Такое вот резюме, — завершил он доклад.
Главный мэтр шпионажа Андерс Вали-Напролом на резюме не отреагировал и перешел к пункту второму повестки их злодейского совещания. Мол, пишут ли из родной Дании? Поделились бы, новостями потешили. Пишут, согласился Торвен. И попытался изложить письмо гере академика кратко, в тезисах. Не вышло — Эрстед-младший затребовал подробности.
— Сообщение от гере Андерсена излагать? — спросил дотошный Зануда. — Про пенсию, веревку и либретто?
— Не надо, — смилостивился Эрстед.
Была, была в давние годы у полковника милая привычка — заводить беседу под пулями. Страшно, а не побежишь. Перед командиром неловко. И пулям кланяться не станешь — по той же причине.
Подробности, значит?
Лейтенант Торвен на миг прикрыл веки, словно ставя заслон против картечи, сыпавшейся со всех сторон. И в самом деле, что за беда? Новости науки важнее вражеской пальбы. Металл пел над ухом, по спине не ползли — вприсядку плясали наглые мурашки.
— Ваши выводы?
— Самое важное, что гере академику удалось выяснить кое-что новое о работах Николя Карно. Я имею в виду интерес французского инженера к перегонке нефти. Как ни странно, его интересует не обычный фотоген, которым заправляют лампы, а отходы процесса. Более тяжелые фракции.
— Вы имеете в виду мазхулат и «газовое масло»?[7]
— Да.
— Но ведь их сжигают в ближайшей канаве! Или сливают в водоемы…
— Вот поэтому гере академик и обратил внимание на подозрительное увлечение Карно. Если банкир ходит возле мусорных куч — жди, что мусор взлетит в цене. Если инженер роется в помойке, он нашел для помоев место в прогрессе цивилизации.
— А я, панове, вчера по Монмартру променад совершал, — дернул бледными губами Волмонтович, изобразив светскую улыбку. — Видел полезную книжицу. Некая пани Артюр постаралась. «Легкое и эффективное лечение фотогеном: пособие для недужных дам». Мне сразу такие мысли в голову пришли, я прямо устыдился! Пан Торвен, вы уверены, что ваш депутат Тьер не брешет, как пес?
— Насчет полиции? — усомнился Торвен. — Вряд ли.
— Полиция — ладно. Я про беднягу Шевалье. Поверьте моему грустному опыту — от такой раны он уже умер бы раза три подряд.
Иронический тон не помог. Было видно без окуляров: князь взволнован. И не фотоген тому причиной. Волмонтовича смущал Огюст Шевалье, не желающий умирать. Странное дело — князю бы порадоваться…
— Не каждый, панове, кто выжил — в самом деле жив…
— Погодите, Казимир! — оборвал друга Эрстед. — Сейчас главное — Карно. Его слова, которые брату пересказал в своем письме Мориц Якоби. «Пора переходить от бессистемных попыток механического ускорения к созданию настоящего Механизма Пространства». Я правильно запомнил, Торвен? Механизм Пространства… Карно, должно быть, нащупал что‑то очень важное. Поэтому его жизнь кое-кому сильно мешает. А насчет бедняги Шевалье…
Он допил кофе и махнул гарсону, требуя счет.
— Нам лучше убедиться самим. Для того мы сюда и приехали, верно?
— Нет, — возразил Зануда. — Лично я приехал в Париж, несмотря на мою хромоту, с целью уговорить Николя Карно поделиться своими разработками. Не со мной — с учеными Европы. С вашим братом, гере Эрстед. С Морицом Якоби, который со дня на день обещает нам действующую модель «магнитного аппарата». С его коллегой и соперником Сальваторе даль Негро, взявшим патент на первую электродвижущую машину. С Сесилем из Кембриджа, создателем атмосферного двигателя; с Райтом, запатентовавшим двигатель газовый. Что знают двое, извините, то знает свинья. А всех свиней, еще раз извините, не перебьешь. Мне бы не хотелось читать некролог, посвященный упрямцу Карно, в какой-нибудь «Прекюрсер».
— А я в Париже потому, что в Париже вы, друг мой, — заметил Волмонтович. — Все остальное меня интересует мало.
Андерс Эрстед поморщился:
— Не надо, господа! Человек ранен. Пострадал он в том числе и по нашей вине. Мы обязаны узнать, как его дела — и помочь, чем сумеем. Мы немедленно отправляемся в лечебницу. Согласны?
Горький вздох Волмонтовича был слышен даже на улице. Торвен развел руками. Иного от Вали-Напролом он не ожидал. Все верно, господин полковник, первое дело — раненые.
Остальные сами о себе позаботятся!
3
— Поразительно, государи мои! Фан-тас-ти-ка!..
Врач кашлянул со значением и повернулся к Эрстеду, безошибочно определив в нем старшего.
— Честно говоря, вчера я был уверен, что этот случай никому не интересен. Ни в плане медицинском, ни, извиняюсь, в социальном. Таких бедолаг к нам привозят часто. Они наскучили всем — семье, полиции, репортерам. Парижу подавай иные сенсации…
Эрстед вежливо кивал и поглядывал за спину лекаря — туда, где на узкой койке лежал Огюст Шевалье. Ближе его не подпускали. Врач, еще недавно равнодушный к пациенту, как Будда — к соблазнам, сегодня кружил над больным, будто гриф-стервятник.
— Проникающее ранение в брюшину. Случай кристально ясный. Но взгляните, умоляю вас! — он откинул шерстяное одеяльце, демонстрируя гостям Огюста, нагого, как в мертвецкой. На казенную сорочку для доходяги лечебница Кошен поскупилась. — Рана практически зарубцевалась! А шрам! Это прелесть, а не шрам!..
— Так не есть! — вырвалось у князя. — Не должно быть! Пан врач! Мсье! Удостоверьтесь еще раз, что молодой пан жив. Что он не есть… кто‑то другой…
Кривился бледный рот. Длинные пальцы то и дело сжимались в кулаки. От волнения у Волмонтовича прорезался жуткий акцент. Торвен, сидя в углу на табурете, видел, что поляку нынешнее чудо не по душе. Хладный труп под белой простыней устроил бы его не в пример больше.
— Он жив, — вмешался Эрстед. — Не спорьте, Казимир. Движения мышц, пульс, температура. Я понимаю ваши сомнения, но, с другой стороны, верю докторам и собственным глазам…
Князь фыркнул, скрестив руки на груди.
— Напишу статью! — врач потер руки, воркуя над своим пропуском в Академию Медицины. — Непременно! В «Арч мал кур», в «Ля пресс медикаль»… Пусть только посмеют не напечатать! Знать бы причину… вначале думал — мерещится…
Он наклонился к пациенту, осторожно приподнял левое веко.
— Вы это тоже видите, государи мои?
Взгляд Огюста Шевалье был темен и пуст — сознание не вернулось. Но не пуст был зрачок — в центре черного озерца мерцал свет. Серебро, пушистые лапки, симметрия зимы…
— Снежинка? — растерявшись, предположил Эрстед.
Тускнеет, исчезает, гаснет…
Растаяла.
Следуя совету философа Секста Эмпирика, Зануда от суждений воздержался. В годы давние, военные, он насмотрелся на раны и прекрасно знал, от чего люди умирают. Но война научила и другому: случается всякое, майне гере. Иногда Смерть промахивается, иногда — шутки шутит. Француз жив, и это факт. Другое дело, каковы будут выводы из этого факта.
— Нам лучше уйти, панове! Андерс, честью клянусь, не Божья это воля!
— Оставьте, князь.
— Вы все забыли, Андерс!..
Поделиться книгой: