Помоги проекту - поделись книгой:
Третий скользнул в дверной проём следом за Юлианом, после вошла уже Анна. Пастор вдруг придержал её, тихо спросил:
– Как тебя зовут, дитя?
– Анна, – растерянно отозвалась девушка.
– Я приношу извинения, Анна. То, как я назвал тебя – ужасно. Как и сцена, что вы с братом Мартином увидели после. Надеюсь, ты сумеешь меня простить?
Она вздрогнула, бросила на старика испуганный взгляд.
– Нет, не извиняйтесь! – выпалила девушка. – Я… Я, знаете…
Нужные слова упрямо не находились. А потом – послышался голос брата Мартина, эхом отразившийся от сводов пустого нефа:
– У меня есть план на эту ночь. Им я и займусь. Всё, чего я хотел бы – пять минут наедине с моей спутницей.
Анна бросила на монаха удивлённый взгляд, но его будто из камня выточенное лицо совершенно ничего не выражало. Чего он хочет от неё? Ей… Ей ведь нечего бояться?
***
Анне пастор выделил комнату церковной служанки на первом этаже – та всегда ночевала дома, поэтому было свободно. Комната оказалась тесной, вмещала только шкаф, маленький стол и узкую кровать. Матрас оказался жёстким – жёстче, чем в борделе, но всё же – лучше. В тысячу тысяч раз лучше.
Завернувшись в одеяло, она даже почувствовала себя в безопасности. Что всё страшное – позади. Что жизнь – начинается заново.
Пастор дал ей новую одежду – из отложенной на пожертвования. Приличное платье до щиколотки, с закрытыми плечами, исподнюю рубаху, шаль и даже плащ. Всё было старым, потёртым – но это была приличная одежда. В ней можно было чувствовать себя... не грязной.
Правда, уснуть она так и не смогла, и просто молча смотрела в потолок, вспоминая остаток дня. Оказавшись в комнате наедине с братом Мартином, Анна опять ужасно разбоялась – слишком уж неприятные воспоминания начинали всплывать.
– Можешь снять плащ, – сказал ей монах. И, когда она послушалась, добавил. – И платье тоже.
Анна испуганно замерла.
Как?!
Неужели?!
Тело застыло от накатившего ужаса, мысли в голове словно замерзли, и отчаянно билась только одна, раз за разом: «Неужели снова?»
– Я должен осмотреть твою спину. Следы ударов. Целиком раздеваться не нужно.
Анна не сразу поняла, что он сказал. А когда поняла, всё равно не смогла успокоиться. Её била дрожь, внутри всё сжалось. Но она кивнула и, повернувшись спиной к монаху, развела в стороны лямки платья, опустив его до пояса, откинула через плечо волосы, чтобы не мешали. Прямо перед лицом у неё было высокое церковное окно – витраж с изображением Триликого. Все три Лика смотрели на неё – мудро и ласково.
– Я должен видеть все следы, Анна, – сказал брат Мартин. – Тебе не нужно меня бояться. Я тебя никак не обижу.
Кажется, в его голосе впервые промелькнуло хоть что-то тёплое. Правда, и легче от этого не стало. Анна ужасно боялась – его взгляда. Или того, что он коснётся её. А ещё – воспоминаний. Но, снова кивнув и почувствовав, что на глаза наворачиваются слёзы, она всё-таки опустила платье ещё ниже, обнажая ягодицы.
– Юлиан был среди тех, кто ходил к тебе?
Анна вздрогнула, резко обернулась. Тут же, спохватившись, прикрыла рукой грудь и повернулась обратно к стене. Тихо выдавила:
– Да.
– А это – он сделал, или кто-то другой?
– Он, – отозвалась она и, не удержавшись, всхлипнула. – Вы накажете его?
– Нет, не могу, – голос монаха был всё таким же спокойным. – За это – не наказывают. Он даже не пастор, лишь послушник. Всё, чего можно добиться – осуждения. Но ты ведь хочешь не этого?
– Я… Я хочу – справедливости, – кажется, она и сама осознала это только сейчас. И теперь – цедила слова сквозь сжатые зубы, сама поразившись собственной злости. Холодной, бешеной. – Я хочу, чтобы он за всё получил по заслугам.
– Я служитель Третьей Ипостаси, Анна. Я точно знаю, что возмездие находит любого – рано или поздно. Ни в этой жизни, так в вечной. Можешь надеть платье.
И брат Мартин ушёл. Наверное, сейчас он бродит где-то по тёмным улицам, выискивает колдуна. А может быть – даже уже сражается с ним. Или – медленно истекает кровью, лёжа на мостовой, проиграв свой бой со злом…
Думать об этом не хотелось. Пусть Анна, по сути, не знала Третьего, пусть побаивалась – но рядом с ним было спокойно. Так спокойно, как не было давным давно.
Пастор Александр тоже зашёл к ней: чтобы вылечить раны. Хорошо, что для этого раздеваться не пришлось. Анна, по приказу Третьего, вообще в одеяло завернулась, спрятав спину и плечи.
Пастор приложил ей ко лбу Трипутье и тихо зашептал молитву. Когда знак Триединого засветился у старика в руках мягким золотистым светом, Анна даже испугалась, зажмурила глаза. Никогда раньше её не исцеляли божественным чудом. По спине и плечам, прямо по оставленным ремнём полосам, пробежало нежное тепло…
Закончив, пастор спросил:
– Кто же это с тобой сделал, дитя?
Мгновение Анна сомневалась – а потом выложила ему всё. Ну, почти всё – про Юлиана всё-таки не рассказала, хоть и очень хотела. Просто – пожалела старика, который оказался к ней неожиданно добр.
Пастор выслушал молча, только хмурясь и время от времени качая головой. Анна ждала, что в конце истории хотя-бы он её пожалеет, поймёт, через что ей пришлось пройти. Что она увидит в его глазах грусть и сочувствие, а не ледяное равнодушие, как у Третьего.
Но – пастор поступил совсем не так, как она ожидала.
– Сборище мерзких грязный грешников! – прошипел он зло. – Я уже столько лет борюсь с ними, и всё без толку. Где это видано – бордель в одном повороте от церкви? От Дома Триединого?!
Глядя на дикий блеск в глазах пастора, Анна, сама того не желая, отодвинулась от него. А старик даже не заметил этого – он смотрел сквозь неё и ничего не видел, словно был не здесь.
Пастор даже и не с ней разговаривал – просто изливал из себя накопившуюся желчь:
– Как же в Тирине не хватает собственного Третьего, дитя! Чтобы выволочь из дома разврата эту старую суккубу Леди и каждую её блудницу – и посечь на площади. Вместе с советниками, что перед церковными ступенями каждый год устраивают ярмарку! Вместе с владельцами трактиров, со стражниками! Этот город набит грешниками, дитя! Хмель, разврат, азартные игры... Мои братья, служители Первого Лика, стали слишком добры и милосердны к людским слабостям, к порокам. Разве может пастух так относиться к собственному стаду? Даже Юлиан, мой сын... Эх!
Старик разочарованно махнул рукой.
– Мне кажется, вы слишком строги к людям, пастор Александр, – тихо ответила Анна.
Пастор только хмыкнул:
– Будь по-моему, и с тобой бы не случилось того, что случилось. Но – это в тебе говорит любовь. Не зря же брат Мартин решил, что ты должна стать возлюбленной сестрой. Третьи в таких вещах не ошибаются, уж поверь. Тебе не понять меня, Первого, ведь нет в тебе силы вести и наставлять. И не понять тебе Третьего, что вершит правосудие, блюстит справедливость. Твой удел – любовь. Ты ещё сама не поняла, но она говорит сейчас твоими устами.
Анна лишь дёрнула плечами, не зная, что ответить. Несмело сказала:
– Люди просто живут. Как могут, как умеют. Вы правы, но только…
– Никаких «только», дитя, – он покачал головой. – Люди сами жить не могут и не умеют. Им нужна указующая рука – крепкая, суровая. Иначе – люди будут ломаться, как детские куколки. Жёны предадутся блуду, дети обернутся против отцов…
Пастор решительно поднялся с кровати, на краю которой сидел.
– Ты поймёшь – с возрастом. А я не буду дальше утомлять тебя стариковскими разговорами, – он шагнул к двери, уже выходя, оглянулся. – Доброй ночи, Анна.
– Доброй ночи...
Анна вздохнула. Очень хотелось уснуть, спрятаться от навязчивых тревожных мыслей. От ужаса последних дней.
Правда в том, что здесь, в маленькой комнате на освящённой церковной земле, уже и не хотелось верить в этот ужас. Что родители – умирают. Что соседям по общине – плевать на тебя, они могут просто откупиться тобой от долгов. И в то, что у тебя силой могут забрать невинность – тоже не хотелось верить. Как и в то, что потом будут пользовать по два-три раза за ночь.
И в колдуна, убивающего детей, тоже не верилось совсем.
Анна ведь даже не здешняя, не горожанка. Никого не знает тут. И погибших детей – тоже.
Мама ей рассказывала разные сказки. Которые кончаются плохо – тоже. «Волк как прыгнул! Зубами – клац! И съел зайчика!» Зайчика было жалко до слёз. А мама успокаивала и говорила: «Ну ты же хорошая девочка, ты не будешь убегать из дома, как зайчик?» Анна ревела и обещала: не будет. Только когда подросла, поняла, что сказки – это выдумка, чтобы легче было учить малышей. А услышав первые притчи о Триликом, узнала, что в историях бывает «мораль».
Детей тоже жалко до слёз. Только – их смерть не выдумка. И даже морали у истории нет. Они, наверное, тоже были хорошими, и из дома не убегали. А колдун всё равно убил их. А у Анны – всё равно умерли родители.
И где она тогда – справедливость?
Как сказал Третий? «За такое не наказывают»? Юлиан просто купил её в борделе. Бордель – он затем и нужен. Послушнику можно, он же не пастор, не монах.
И истязать – тоже можно.
Всё правильно.
Брат Мартин решил, что она должна служить Второму Лику Триликого. Стать возлюбленной сестрой, спасать своей любовью заблудившихся в жизни людей, дарить тепло, рожать детей.
Может, монах прав. Может, это и есть всё, на что она способна. Только – встреча с Юлианом перечеркнула всё и разом. И внутри... Внутри горит то, что может утолить лишь Третий Лик Триликого.
Взгляд сам собой упал на остатки ужина на столе. Аппетита не было, и кашу, и хлеб она едва тронула. Зато, рядом с тарелкой лежали ложка... и нож.
Маленький.
Острый.
В деревне она топором рубила головы курам. Жаль, что тут нет топора.
Если убить Юлиана – это точно будет справедливо. Он ведь – словно безумец, пусть и прячет это за благочестивой улыбкой. Он – уничтожил её. Больше, чем остальные. Больше, чем даже Леди.
А потом – наверное, брат Мартин утром убьёт на площади уже её. За убийство послушника. Юлиан – он не делал то, за что наказывают смертью...
– А я – сделаю! – решительно шепнула девушка.
Кажется, брат Мартин всё-таки жалеет её. По-своему, никак того не показывая. Может, и убьёт он её быстро?
Анна решительно встала, взяла в руку нож. Юлиан должен спать. Хотя бы раз в горло она точно его уколет...
Девушка шагнула к двери.
В окно постучали.
Глава III
И был Триликий Четырёхликим, и отверг Он Четвёртый Лик, вырвал его, желая уничтожить и предать вечному забвению. Но нет забвения и смерти Лику Его – даже этому, нежеланному. И не стал Четвёртый Лик больше частью Его, и стал он Ликом Отверженным, вечно презираемым. Так было, так есть, и так будет.
Вечная Книга
Мелкий снова орал. Орал уже не меньше часа, а Марта качала его и тихо пела колыбельную. Просто – у Джека резались зубы. А у Роба из-за него – резалось время сна.
Правда, он и сам до того, как сын проснулся и поднял крик, не мог никак заснуть. Лежал и пялился в потолок, думая о своём.
Когда Том сегодня рассказал о новой шлюхе из «Жёнок», какой-то деревенской девке – Роб и подумать не мог, что она из его деревни. Что он её знает.
Что он помнил её все эти годы.
Нет, пока она была просто одной из деревенских соплюх, он её разве что в лицо знал. А имя её услышал вообще только сегодня. Его по отрочеству-то девки постарше интересовали, у которых было, что помять. Которых на сеновал можно было утащить.
Потом Роб сбежал из дома – в семнадцать лет. Когда вернулся через год, не только его семья умерла от лихоманки, но и в двух соседних домах – тоже народ помёр. Вот и все родные этой соплюхи – тоже. Ей-то тогда, наверное, лет девять или десять было.
Саму Анну только чудо спасло, пусть на первый взгляд так и не казалось. В лесу она потерялась, полторы недели не было девчонки. Её уже живой не считали – а она пришла вдруг. Худая, грязная, голодная – но живая. Как раз, когда селяне её родной дом палили. Там мать её и дед вроде как живы ещё были, на последнем издыхании.
Кричали. И она – кричала.
Сам Роб-то это всё не застал, он немного позже вернулся. Что да как было, бывший другалёк рассказал. А Анну Роб тогда всего раз увидел – забитую и озлобленную. И на всех вокруг она смотрела, прямо как сегодня. Прямо как...
Ненависть. Презрение. Всего понемногу. И – яростный огонь в синих ясных глазах. Сегодня этот огонь снова его ожёг.
Роб взглянул на Марту – она как раз смогла усыпить мелкого, уложила в ясли. В темноте белела ночная рубаха, по плечам рассыпались спутанные каштановые пряди. Подтянув к себе жену, Роб тут же опрокинул её на кровать, чуть прижал сверху.
– Эй, ну ты чего, – зашептала она сердито. – Джеки же разбудишь.
Роб её не слушал. В голове стучало, перед глазами поплыло. Почти как в местах убийств детей, осквернённых силой Отверженного – только сейчас снаружи ничего не давило. Сейчас жгло внутри. Роб спустил портки, освобождая поднявшуюся плоть. Задрал ночную рубаху Марты – до самых подмышек. Она, хоть и ворчала, помогла ему, приподнялась.
Роб окинул жену взглядом – голодным, диким. Рождение трёх пацанов для неё просто так не прошло. Большая и пышная грудь, что когда-то сводила с ума, обвисла и потеряла форму. Живот оброс дряблыми складками. Разве что – зад так и остался хорош.
Подхватив ноги Марты под коленками, Роб задрал их к самой груди. Проверил рукой её лоно – жена была совсем сухой. Она не хотела его, просто смотрела сердито.
Роб грубо вошёл в неё, сдержав рвущийся рык.
Поделиться книгой: