Помоги проекту - поделись книгой:
Почти два года провел в боях на Пиренеях Артур Спрогис. Орден Ленина и орден Красного Знамени заслужил он на испанской земле в первых яростных сражениях с фашизмом, нависшим зловещей тучей над Европой. Он стал испытанным большевиком-интернационалистом.
Артур Карлович Спрогис как бы вобрал в себя все те лучшие качества, что Коммунистическая партия воспитала у молодого поколения, которому суждено было своими руками строить социалистическое общество и защищать его от недругов. Это и высокая идейность, политическая страстность, великая, необоримая любовь к Советской Родине, навсегда избавившейся от капитализма, это и классовое уважение и солидарность с угнетенными народами мира, сочувствие, органически связанное с желанием и стремлением активно помочь им избавиться от гнета, это и жгучая, неугасимая ненависть к врагам мира и социализма, готовность к борьбе с ними до победного конца.
С началом Великой Отечественной войны Спрогис снова на переднем крае — в разведке.
Рассказывая обо всем, что можно было рассказать верному боевому другу и что в сущности перестало уже быть секретом, Огнивцев не жалел красок и не сдерживал собственных эмоций. Он искренне уважал Спрогиса.
— Да-а, совсем вы меня доконали, Иван Александрович, — расстроился Николай Алексеев. — Как же теперь мне быть? Теперь же я спать перестану, пока не запишете меня в отряд. Скажите командиру, что я… что мы…
— Скажу, Николай, скажу, — обещал Огнивцев, — а теперь веди в казарму. Время к ужину. Самый резон с народом встретиться. Только о белорусских лесах ни слова.
— Все понятно, товарищ комиссар. Это можно и без предупреждения.
В казарме стоял полумрак — экономили электричество. Пахло крепким мужским духом. Возвратившиеся с занятий бойцы мылись, чистились, готовясь к ужину. Стоял сдержанный деловой шум.
Первым в казарме вошедших встретил сержант Сандыбаев. Видимо, он догадывался, что Огнивцев с Алексеевым обязательно зайдут сюда, чтобы повидаться с «резервистами», а раньше всего с бывшими участниками совместного рейда Отряда особого назначения. В его глазах горела неподдельная радость. А когда заговорили о новом деле, Сандыбаев встал по команде «смирно» и попросил:
— Возьмите, товарищ комиссар. Не подведу. Честное комсомольское!
Ну как не взять такого смекалистого, преданного делу, надежного, геройского парня. Его зачислили в отряд первым. Дальнейшее комплектование продолжалось без особых затруднений. Первые бои сами собой выявили кто на что способен, кто чего стоит. Эти парни были перед командиром и комиссаром как на ладони. За три-четыре дня перебрали, прощупали несколько десятков кадровых сержантов и солдат, уже отмеченных вражескими пулями. Состоялось более чем приятное знакомство и с замечательными московскими комсомольцами-добровольцами, которые по призыву Центрального Комитета комсомола в первые же дни войны явились в столичные военкоматы и выразили согласие выполнять боевые задания в фашистском тылу. Многие из них успели не раз побывать за линией фронта и, как говорится, хорошо знали, почем фунт фронтового лиха. Свежие повязки свидетельствовали, что их владельцы буквально несколько дней тому назад вернулись с боевого задания, их раны еще не зарубцевались как следует, а они снова рвались в бой, горя ненавистью к наглому врагу. Вскорости в списках оперативной группы оказались московские комсомольцы-добровольцы: Болдин Владимир Иванович, Бубнов Анатолий Михайлович, Буташин Виктор Семенович, Дмитриев Дмитрий Маринович, Флягин Александр Петрович и другие.
Самым младшим по возрасту среди них был 16-летний Витя Ромахин. Он к этому времени уже успел окончить школу радистов. Поначалу Огнивцев засомневался — брать или не брать. Больно уж молод, тянется к романтике. А там — романтика совсем не романтическая — пули, болота, кровь, смерть… Не испугается ли? Не разочаруется? И только потом, много недель спустя, Огнивцев радовался, что поверил в парня. Витя оказался не только отличным радистом, но и на редкость храбрым солдатом.
Поздно ночью, подбивая «бабки», Огнивцев с удовлетворением подчеркнул красным карандашом несколько фамилий. Это были офицеры и сержанты, уже выполнявшие специальные боевые задания во вражеском тылу. В группу были отобраны Лебедев Николай Иванович, Соколов Игорь Мстиславович, Аристов Валентин Павлович, Докшин Владимир Николаевич, Базиров Кален Базирович, Виноград Григорий Иосифович, Маковец Владимир Романович, Желамский Георгий Казимирович, Дидора Алексей Ануфриевич, Кругликов Федор Петрович, Коробов Иван Федорович, Котельников Анатолий Петрович, Колюпанов Дмитрий Тимофеевич, Коротков Николай Александрович. Особенно придирчиво отбирали переводчиков. Взяли к себе Озола Юрия Карловича и Юферева Дмитрия Владимировича.
Итак, есть сорок отважных командиров и красноармейцев. Сорок человек, готовых выполнить любые боевые задания командования. Это немалая сила! Если ею хорошо воспользоваться и распорядиться, то врага не ожидает ничего хорошего… Впервые Иван Огнивцев уснул глубоко и спокойно, с чувством исполненного долга.
Он проделал большую, ни с чем не сравнимую работу, смысл которой может понять только опытный, в совершенстве знающий свое многотрудное дело разведчик. Он верил и был уверен в том, что не ошибся ни в чем и не мог ошибиться, так как знал: малейший просчет даже в мелочи там, в глубине партизанских лесов, мог обернуться непоправимым злом.
Наутро его позвал к себе Спрогис. Долго смотрел в перепоясанное белыми бумажными полосками окно. Сказал мягко:
— Хороших людей мы подобрали, комиссар. Шестнадцать офицеров, остальные — сержанты и бойцы. За малым исключением, народ опытный, бывалый. С таким не страшно в самое логово зверя лететь. А? Как думаешь? Справимся?
— Справимся, командир. Не имеем права не справиться. Не теряя времени, в отряде надо создать партийную и комсомольскую организации, командир, как и полагается в воинском подразделении нашей армии.
— Ну, это уж по твоей части. А я и начштаба займемся программой подготовки к полету и высадке в тылу врага.
— Уж не думаешь ли, Артур Карлович, растянуть подготовку на несколько месяцев? Не жирновато будет по законам военного времени?
— Нет, конечно, на многое не надеюсь, но полагаю, несколько недель дадут.
— Вряд ли. Обстановка на фронте крайне сложная. Оккупанты прут к Волге, на Сталинград. Ой как нужен везде нам глаз за противником.
Спрогис тяжело опустился на лавку, снял фуражку, положил ее на стол, до хруста в пальцах сжал кулаки. В глазах его отразилась затаенная боль.
— Да-а… Трудно опять, броней берет, гад, самолетами. Висят в небе… Ты прав, комиссар. Глаз нужен. Но острый. Безошибочный. Составляю расписание занятий. Включаю самое необходимое — стрельба, подрывное дело, приземление с парашютом, сбор, сигналы. Это лишь то, что непосредственно связано с десантированием нашей группы. Знаешь, сколько всего набирается? Пальцев на руках и ногах не хватает.
— О главном надо не забыть, командир.
— Что имеешь в виду?
— О единении, родстве сердец…
— Не понимаю.
— Ну, скажем, привели в дом невесту. В семье пятеро-шестеро. Вроде не много. Так… А невеста все дичится, к матери норовит… Сколько обживается, привыкает к семье? Бывает, и год, и два. А у нас времени с гулькин нос. Да и семейка дай тебе боже. Клоню к тому, что сколачивать отряд в единую семью, в один кулак надо каждую минуту, каждый час, на каждом занятии, при каждой встрече и беседе с бойцами и командирами. Думаю, что тут большую пользу принесут рассказы о себе, об участии в боях, показ своего мастерства…
— Что ж… Добрая мысль. Принимается. Только самому о себе как-то неловко… Может, что-нибудь придумают коммунисты и комсомольцы? Скажем, встречу организуют, вопросы зададут.
Подготовка людей шла с первого же дня формирования группы, но, к сожалению, продолжалась она, как и предполагали командир с комиссаром, не долго. Всего… одну неделю. Вскоре Спрогиса и Огнивцева срочно вызвали к начальнику штаба фронта.
— Знаем, что времени на подготовку было отпущено мало, что не все доведено до нормы, — сказал хмуро генерал Соколовский. — Но большего дать не можем. Обстановка заставляет торопиться. Да и осень надвигается. Пойдут дожди, сядут туманы, и десантироваться, обживаться в лесах вам будет куда как труднее. Так что, не взыщите. Слушайте боевую задачу.
Соколовский раскрыл на столе красную папку и, вынув оттуда отпечатанный на машинке приказ, положил его перед собой. Не садясь, заговорил:
— Оперативной группе высадиться в квадрате «Н» и вести активную разведку в районах Минск, Бобруйск, Борисов, Могилев. Систематически докладывать штабу фронта о составе и нумерации частей противника, о местах расположения штабов, различных складов, аэродромов, а также о перебросках боевой техники и войск, военного снаряжения по железным и шоссейным дорогам.
Второе. Диверсионными действиями на коммуникациях врага, дерзкими нападениями на штабы и комендатуры уничтожать его живую силу и технику, нарушая подвоз боеприпасов, горючего, продовольствия и резервов к линии фронта. Захватывать штабные документы, солдат и офицеров вермахта с целью получения разведывательных данных.
Третье. Осуществлять постоянное оперативное руководство и координировать действия ранее выброшенных разведывательных десантных групп и отрядов.
Четвертое. Информировать военный совет фронта о мероприятиях, проводимых немецким командованием на временно оккупированной территории…
Соколовский сурово чеканил строки боевого приказа, как бы видя перед собой летящие под откос воинские эшелоны, горящие склады, поднятые на воздух штабы противника. Закончив, он чуть задумался, как бы взвешивая, все ли учтено. Затем положил приказ в папку, захлопнул ее и резко отрубил:
— Все. Задача ясна?
— Так точно!
— Тогда прошу к карте, — генерал первым подошел к ней. — Высадиться вот сюда. В леса, километрах в пятнадцати — двадцати юго-восточнее Борисова, в районе деревни Гумны. Кто из вас двоих полетит первым рейсом — определите сами. Если все пройдет благополучно, примите другие рейсы с десантом и грузом. Все остальное — в зависимости от обстановки. Народ вы бывалый, смекалистый, как говорится, тертый… сами разберетесь, что и как. Об одном хочу предупредить особенно серьезно. Наши ранее выброшенные группы всерьез всполошили гарнизоны фашистов. По докладам командиров групп, на ликвидацию разведчиков и диверсантов брошены крупные силы врага. Будьте сами трижды бдительны и передайте об этом всем нашим товарищам. Вопросы?
— Ясно, товарищ генерал! Разрешите узнать, когда вылет?
— Завтра ночью. Ждите команду. Людям дайте хорошенько отдохнуть.
— Есть!
— Оружие, боеприпасы, взрывчатку, продовольствие на первое время, медикаменты, как мне доложили, вы уже получили.
— Так точно. Все готово.
— Тогда, как говорится, ни пуха ни пера. В добрый путь! Помните, товарищи, ваша работа нам чрезвычайно нужна.
До свидания, родная Москва!
Расставание всегда грустно, всегда тревожит грудь. И особенно когда ты вжился в обстановку, полюбил ее, когда в твоем сознании все так живо, свежо, памятно. Кажется, что ты прощаешься с самым дорогим, близким, без чего станешь беднее, сиротливее…
Много ли довелось пожить в Москве? Считанные месяцы. А уже так привязался к ней, так полюбил ее, что глаза невольно заволакиваются тоскою. Доведется ли вернуться сюда — в столицу? Куда уведут военные дороги?
А с улицы, как нарочно, будто чтобы еще сильнее разбередить душу, доносится песня уходящих по Ленинградскому шоссе маршевиков:
Десантники идут по бетонке Центрального аэродрома слитным строем, но без песни. Группа улетает незаметно, не привлекая излишнего внимания к себе. Гудит под сапогами бетон. В начале взлетной полосы горбятся, пластают крылья неказистые на вид, но надежные двухмоторные «Ли-2». Дверцы камуфлированных машин распахнуты. К ним поданы трапы. Туда идут десантники. Их немного. Всего 20 человек, группа, которой предстоит первой совершить прыжок в ночь, в неизвестность. Там — в белорусских лесах, у небольшой деревушки, никто их не ждет, не встретит. Разве что вражеская засада, эсэсовский пулемет. Впрочем, к чему такая трусливая мысль? По данным партизан, район предполагаемой высадки не занят врагом. За первой группой пойдут и остальные. С первой летит комиссар, со второй — командир, далее грузы, взрывчатка.
Спрогис и Огнивцев прибыли на аэродром первыми и теперь беседовали у самолета с летчиками. «Летуны» — ребята бывалые, уже не раз пересекавшие линию фронта — к разведчикам и партизанам. В голосе каждого из них звучит уверенность в удачном исходе полета.
— Пойдем на Калинин, Селижарово, Торопец, Бешенковичи, — спокойно говорит командир экипажа, водя карандашом по плексигласу планшетки, хотя на аэродроме наступили уже сумерки и непосвященному трудно что-либо разобрать на карте. — Ну, а там бросок на юг — на озеро Лукомльское, по лесным массивам — и прямо к вам.
«К вам» звучит без иронии, как будто десантники и в самом деле уже давно находятся там, но загуляли в Москве и теперь торопятся вернуться к себе домой. В сущности, оно почти так и есть. Сердца их там, в лесах Белоруссии, уже с тех пор, как они получили приказ готовиться к десанту. Сколько раз за минувшие дни Огнивцеву мысленно пришлось побывать под Минском, Борисовом и Могилевом. Топографическая карта десятки раз развертывалась на столе, на траве, на коленях, и по ней совершались пешие и конные рейды по лесным тропам и тихим проселочным дорогам. Спрогис не высказывал открыто, что влечет его в стан врага. Он был скуповат на слово. Зато Огнивцев говорил прямо: «Манит меня удача первого похода. Здорово тогда получилось! Руки чешутся сделать что-то еще более весомое и побольше насолить гадам, схватить их за горло. Теперь сам вижу, что это вполне возможно. И не могу усидеть!»
— Товарищи! А почему мы летим не напрямую, скажем, Вязьма, Смоленск, Могилев? — спросил начальник штаба Алексеев.
Первый пилот засмеялся. Ответил грубовато, независимо:
— Прямо ворона летала да в кусты попадала. Кто же полезет на море зенитного огня? Кроме того, на этом направлении фашисты располагают ночными истребителями. От нашего самолета, если мы сунемся по этому направлению, одни щепки останутся. А вот через Селижарово мы пойдем спокойненько. Разве что на переднем крае популяют по нас… А южнее — леса, леса до самой Березины. Жаль, что свет нельзя в салоне включать, а так бы можно и в подкидного сыграть. Впрочем, до Калинина можем и свет дать. Мы тут намедни трех радисток перевозили, до Калинина свет дали. Смотрю, а две уже штопают носки. Умора! Вроде не к черту на рога, а на рыбалку…
Пилот дружески обнял Алексеева. Рука его легла на плечо капитана.
— У тебя-то как? Московская подружка все заштопала?
Алексеев вежливо, но твердо освободился от объятий.
— Не завел, к сожалению.
— Чего же так? Парень, вижу и впотьмах, бедовый, представительный.
— На более подходящее время отложил. Когда косого фюрера угробим.
— А-а… Понятно. Нам тоже некогда особенно разгуливаться. Воздушные извозчики. Вашего брата все катаем — туда и обратно, — добродушно сказал пилот.
Подошли бойцы. Спрогис дал команду:
— В самолеты! По одному…
В две-три минуты распахнутые темные двери «горбунков» поглотили команду. Алексеев козырнул пилотам и поспешил в свою машину.
Прямо к самолету подкатила эмка. Из нее в сопровождении двух офицеров вышел генерал Соколовский. Спрогис тут же доложил:
— Товарищ генерал! Авангардная группа десантников во главе с комиссаром к полету готова. Погрузка десантников и грузов произведена.
— Хорошо! Как самолет?
Вперед вышел первый пилот одного из самолетов, вскинул руку к шлему:
— Экипажи двух самолетов «Ли-2» к полету готовы! Заправка туда — до цели, и обратно — до Калинина.
— Хорошо. Промежуточные фронтовые, на всякий случай, знаете?
— Так точно!
— Тогда в путь, товарищи! Будьте поосторожнее. Не мешки с припасом везете, людей. Да еще каких! Наверное, сами догадываетесь.
— Все понимаем, товарищ генерал. Разрешите занять места?
Соколовский протянул руку:
— Счастливого полета!
Экипажи повернули к своим самолетам. Начштаба фронта взял под руки командира и комиссара.
— Ну, а теперь пару слов вам. Как настроение?
— Отличное! — ответил комиссар.
— Боевое, — добавил командир.
— Это, считаю, главное. Если человек идет на трудное дело с хандрой, с плохим чувством, то, по народным приметам, удачи не жди, что-то тебя подведет. И наоборот, уверенность, хороший настрой сами по себе уже несут залог удачи. Александр Васильевич Суворов еще когда говорил: «Смелость города берет».
Отойдя несколько шагов от самолетов, Соколовский остановился.
— Да и хандрить собственно нечего. Не в первый раз «в гости» к фашистам летите. К тому же, это не те времена, когда выбрасывали людей и ждали от них вестей через связных. Нынче у вас новейшие радиостанции, и всегда можно связаться, почувствовать себя рядом с нами. В случае чего, поможем. Но только чтобы каждый доклад был объективен! Говорите обо всем без стеснений. Мы теперь стали чуток побогаче. Тыл больше нам дает. Начала поступать продукция заводов, эвакуированных в глубь страны. Исходите из реальных потребностей.
— Мы люди скромные, товарищ генерал, — сказал Огнивцев. — По пустякам беспокоить не будем. Чего не хватит — у Гитлера займем. Думаю, что по старому знакомству не откажет.
Соколовский засмеялся:
— Ну, если у вас такие связи, то излишне беспокоиться не станем. В добрый путь, товарищи! Родина ждет от вас ощутимых боевых дел.
Над беспокойной, продымленной гарью пожаров землею пласталась темная ночь. Под крылом самолетов ни огонька. Все укрыто, затемнено. Только кое-где беспокойно, тревожно шарили по небу прожекторы. Да и то на какие-то секунды. Вспыхнут, махнут вправо, влево своей длинной призрачной рукою и снова померкнут. Ночь не летная, но самолеты потому и летят. Потоки воздуха, клочья облаков то бросают их вниз, то подкидывают, как на ухабах, вверх, то трясут так, что по телу пробегает дрожь. В салоне тускло горит лампочка. При свете ее все-таки можно увидеть всех бойцов. Они сидят по бокам фюзеляжа на железных лавках. Над их головами тянется железный трос. К нему перед прыжком в черную бездну будут подцеплены фалы с карабинами для автоматического раскрытия парашютов. Это облегчит десантирование. Ведь на тренировочные прыжки не было ни времени, ни средств для детальной отработки навыков…
Привалясь спиной к парашютам, десантники спят. Сон — это крепкие нервы, это лучшая разрядка. Доведется ли еще вздремнуть вот так — плечом к плечу при свете по-комнатному мирно горящей лампочки?
Комиссар тоже на мгновение забылся под монотонный гул моторов, но когда в салон вошел второй пилот и сказал: «Прошли Калинин», дрема начисто покинула его. Самолет шел сейчас над близкими сердцу селами и лесами, где в сорок первом действовал его разведотряд. Вспомнилась поляна, где они сидели с генералом Доватором, погибшим впоследствии под Москвой, его крылатые слова: «Жизнь короткая, а слава долгая». Как наяву увиделись старики и старушки, угощавшие последней краюхой хлеба, топившие бани и стиравшие заскорузлые рубахи и портянки солдат; девчата с Волги, встретившие в метельную ночь обессилевший отряд и не побоявшиеся проводить его через передний край. «Эти русские женщины и такое умели…» Запершило в горле, заволокло глаза, когда вспомнились те, кто навсегда остался в калининских, смоленских лесах. Заросли, поди, могилки травой, осели и некому их привести в порядок. Чепуха! Да многие же те села и леса освобождены еще зимой! И наверняка люди пришли к ним… Ведь почти о всех захоронениях сообщалось местным жителям, а там, где это не удавалось, оставляли надписи, не смываемые дождем и не выдуваемые ветрами.
Смахнув пелену с глаз, Огнивцев посмотрел в иллюминатор. На горизонте разливался огнем пожаров, вспышек ракет и залпов артиллерийских батарей передний край. Тревожен, кровав он с высоты птичьего полета, но еще тягостнее там — на земле. От него не уйти, не увернуться в сторону. Там выручат только бревна, бетон и земля. И еще ум, находчивость, одоление невозможного и святая вера в неминуемую победу. На миг представилась землянка с накатом бревен и горстка бойцов на земляном полу. Кто-то из них, чутких на ухо, прислушивается к гулу над землей, тихо говорит: «Кажись, самолет летит. И вроде бы наш. По гулу чую. Ихний с надрывом, как зверь. А наш по мирному летит. Не заблудился ли пассажирский какой? Так и есть наш, чуете, как всполошился фриц? Палит из всех стволов. Мимо бы… Невпопад. А ну, милок, давай уходи. Уходи поскорей, родной!»
Из пилотской кабины вышел увалистый штурман. Кожанка распахнута, на лбу капли пота, в глазах искры радости:
— Прошли, ребята… Пронесло, — говорит он, утирая лоб рукавом. — Теперь уж долетим, если…
Этим «если» сказано многое: ночной охотник «мессер», снаряд кочующей зенитной батареи, очередь крупнокалиберного пулемета… Да мало ли что может произойти с беззащитным грузовичком-самолетом на территории, занятой врагом. Но к счастью, все обошлось. Благополучно прошли район Бешенковичи. И вот команда:
— Приготовиться! Подходим к назначенному району.
Инструктор-парашютист лейтенант Борис Петров распахнул дверь. В салон ударило холодным сырым воздухом. Огнивцев шагнул к двери первым. Взглянул вниз и отшатнулся:
Поделиться книгой: