Помоги проекту - поделись книгой:
– Стыда меньше, чем у кадьячек: прикроют передок кожицей с ладонь и трясут титьками. А вы, ишь, заводили зенками, кобели старые!
– Какие же мы старые? – ласково глядя на жену, смеялся Василий. – Едва до трех десятков дожили. А Сыска с самого Кадьяка постится постом истинным, блуда не ведая.
– На колошек с разинутыми ртами и на тех пялился. То я не вижу.
– Среди них много красивых, они хозяйки хорошие, и не ревнивы, – Будто сольцой присыпал Сысой рану раздраженной женщины. – Две-три жены у одного мужика мирно меж собой живут. Кабы не уродовали лиц – лучше жен не сыскать.
– Мало тебе кадьякской вешалки? – взорвалась Ульяна. – Кукушка! Бросила ребенка…
– Оговорившись, опомнилась, виновато взглянула на Федьку. Он уже хорошо говорил и кое-что понимал. Подхватила его на руки: – Никому тебя не отдам! – стала ласкать ребенка.
– Опять Сыску за второго мужа держишь! – добродушно укорил жену Василий и смущенно умолк. Оба друга понимали, что Ульяна – основа дому и подлинная мать детей Сысоя.
– Кобеля мне одного хватает! – огрызнулась она, успокаиваясь, но смутив мужа. Он понимал больше сказанного: первый ребенок умер, второй появился по наказанью божьему, а третьего Бог не давал.
Однажды, не вернулись с промыслов из Большого залива Бодего и пропали с двухлючкой чугач с женой-толмачкой. Сначала Сысой подумал, что они отбились от чуницы и заблудились, отправился на их поиски с партией тойона Кыглая и пятью русскими служащими, оторвав их от работ по ремонту брига: партовщики промышляли каланов и мало помогали в поисках. Но с их помощью Сысой обшарил Большой залив и обнаружил следы беглецов возле устья речки. Судя по следам, двое поволоклись в её верховья и понесли байдарку по суше через гору. Половине партовщиков Сысой велел возвращаться на стан, с остальными и с русскими служащими решил продолжать поиск. Они взвалили на плечи байдарки и пошли за передовщиком. За возвышенностью открылся другой большой залив, который, возможно, испанцы считали своим. В нем было так много калана, что сопровождавшие Сысоя партовщики, забыли, зачем они здесь, стали гоняться за бобрами, добывали их легко и много.
Залив тянулся на север. На другой его стороне, на восходе, виднелся горный хребет. Беглецы могли уйти отсюда невесть куда, искать их все равно, что иглу в стоге сена. Понятно было, что они не заблудились, но ушли намеренно. После Чугацкого залива и Ситхи, здешняя теплая зима, всеобщая сытость от дикой природы, а не от трудов, прельщали остаться навсегда. Но Сысой не мог понять, как решилась на побег женщина племени мивок, люди которого жаловались на испанцев и просили у Кускова защиты от них?
Он пошел на байдарке вдоль берега на юг. На мысу взобрался на возвышенность и на другой стороне залива Сан-Франциско, о котором был наслышан, увидел испанскую крепость. Оставив для прикрытия промышлявших партовщиков и русских спутников, Сысой в одиночку переправился на противоположный берег, скрадываясь, греб возле суши до самой ночи, примечая скопления бобров. Переночевал он без огня, а утром увидел небольшую крепость. Она стояла на выдававшемся в залив холмистом полуострове.
Спрятав байдарку, Сысой поднялся на гору и осмотрелся. В бухте против крепости не было ни одного корабля, судя по всему, гарнизон был невелик. Высмотрев, что могло интересовать Кускова, Сысой повернул обратно. Оставленный им отряд к этому времени набил больше сотни каланов. Такая удача давно не баловала партовщиков. Но русских служащих при партии не было, никто из алеутов не знал, где они, а искать их некогда и некому. Надо было шкурить туши, перетаскиваться с байдарками и грузом в Большой Бодего. Сысой, оставив партовщиков на таборе, переволокся один и помчался к сводной партии за помощью.
Добыча была переправлена в лагерь, отряд вернулся на обедневшие промыслы Малого Бодего. Чугач с женой исчезли, не возвращались и пятеро русских служащих. Можно было только гадать, бежали они или были схвачены испанцами. Сысой рассказал Кускову и Петрову, что видел. Они долго рассматривали карту, спорили и сошлись на том, что суша оделяет Бодегу от одного из северных рукавов залива Сан-Франциско, принадлежит ли он испанцам – спорно, поскольку их крепость на южной стороне. А чугача с женкой и служащих могли захватить испанцы.
– Ну, что же?! – Криво усмехнулся Кусков. – Есть повод навестить коменданта и встретиться с беглецами «Юноны». Вдруг и эти там же? Вместе с первыми и таракановскими, захваченными на промыслах, их уже больше десятка.
На старом русском таборе дымили костры из плавника, перекликались дети и женщины, в будничный день, среди Рождественского поста пахло печеной рыбой и мясом. Оправдываясь трудностями похода, передовщики и приказчик привычно сквернились скоромной пищей. Рядом с промысловым станом расположились несколько семей береговых мивок. Их дети, юнцы и отроковицы с распущенными волосами, с кожей цвета нечищеной меди, не носили никакой одежды и только в сырые, прохладные дни, как колоши, накидывали на плечи одеяла из шкур, ими же укрывались по ночам. Женщины и зрелые девушки прикрывались небольшими лоскутками кожи спереди и сзади, некоторые из мужчин носили набедренные повязки из выделанной кожи оленей. На том потребность в одежде у здешних народов заканчивалась.
Эскимосы и колоши тоже не стыдились наготы, одеваясь лишь по необходимости, но годы совместной жизни с компанейскими служащими, проповеди и укоры миссионеров меняли их нравы. Молодые женщины уже не всегда украшали себя татуировками, а если им было жарко в перовой или еврашковой парке, надевали на тело подвязанный по поясу кусок ткани с прорезью для головы. Но оказавшись в теплом краю, среди людей, тяготившихся одеждой, эскимоски сбрасывали с себя рубахи, оставаясь в набедренных повязках, в перовые парки одевались в сырые и прохладные дни, ими же укрывались по ночам. Кусков не перечил им, служащие их не стыдили.
Эскимосы выгружали мясо и добытые меха, передовщики принимали шкуры, откладывая в сторону плохо отмездренные. Эту работу делали компанейские женщины, а здешние, индеанки племени мивок, охотно и бескорыстно помогали им. Ручьев и речек поблизости не было, женщинам и детям приходилось таскать пресную воду. Плавник быстро сожгли и носили дрова издалека. Таковыми были неудобства табора. Но после трудного морского вояжа все радовались тверди под ногами, теплу, ласковому солнцу, сушившему берег между дождливыми днями. Ульяна с Василием помимо компанейских дел взрыхлили несколько грядок. Крестьянский сын с умилением мял в ладони чернозем, нюхал и восторженно чмокал губами, скрытыми густыми усами. А ветер все дул, загибая дымы к восходу. Шумно набегали на берег сглаженные бухтой волны. За мысом бушевал, не мог успокоиться, океан.
Ульяна уложила Федьку, приготовила лежки для себя, мужа и Сысоя.
– Я заночую под байдарой, – начал было отказываться он.
– Ага! С дикаркой под боком?! – съязвила Ульяна. – Увижу, Федьку отберу. Иди, давай! – Кивнула на балаган. – Погрей родную кровь, а то забудет, кто его отец.
Сысой вздохнул, помотал бородой, послушно вполз под кров, лег рядом с Федькой, плотней укрыл его одеялом. По палатке, покрывавшей балаган, застучал дождь и вскоре обрушился ливнем.
– Хорошо-то как?! – услышал шепот Ульяны. – Они с Василием лежали по другую сторону от ребенка. – Декабрь. На Кадьяке стужа, на Ситхе сырость, в Тобольске самые холода и ветры. А тут…
Так думали все. Даже лисьевские алеуты, вывезенные Компанией с родного острова, не могли скрыть восхищения здешними местами, хотя не любили показывать чувств инородцам.
На другой день Сысой, окруженный русскими служащими, подробно рассказывал о своем разведывательном походе. Партовщики, бывшие с ним за волоком, тоже с жаром говорили сородичам о богатствах края, где пропали шестеро с брига и толмачка. Все эскимосы – кадьяки, алеуты, чугачи, желали промышлять там.
Кусков выслушал их, покачал головой и не дал разрешения на промыслы вблизи испанской крепости. От тойонов берегового племени он узнал, что калана много в небольших заливах океанского берега, а дальше к северу, есть большой залив и тамошние жители не охотятся на морского бобра: мех им не нужен, мясо морских животных они не едят. У всех были свои привычки: все жители от Тринидада до здешних индейцев не ели даже китовину, только отапливались и освещались жиром.
«Куда попали? – переговаривались между собой эскимосы и русские служащие. – У здешних народов нет понятия о голоде. Рай, да и только!»
Иван Кусков прислушивался к настроению подначальных людей, водил по сторонам воспаленными от забот глазами, чаще и злей напоминал про испанцев, которых очень боялись береговые индейцы племени мивок. При этом дергался, размахивал руками и суетливо ругал не понятно кого.
– И то, правда! – поддержал его Сысой. – Бырыма не велел ссориться с гишпанцами.
– Не велел! – Кусков пристально взглянул на него умученными глазами, надеясь на поддержку. – Бери половину партовщиков, идти с ними на промыслы к северу, ищи залив, о котором говорят дикие.
– Вдруг это тот, который я нашел в прошлый раз, с Виншипами? – Сысой неуверенно качнул головой и в задумчивости пожал плечами. – В нынешние шторма на байдарках до него не дойти… – Помолчав, стал рассуждать: – Вдоль морского берега ходили много раз: и мы, и бостонцы… Другого залива, ближе того – не видели: разве мелководные лагуны?!
– Издали, с кораблей, разве все усмотришь? – вскрикнул Кусков. Скрипнул зубами, взял себя в руки, оправдался спокойней: – Мне надо бриг чинить, пока он вовсе не сгнил. – Опустил глаза, стал терпеливо объяснять. – В Бодеге бобра мало, в Сан-Франциско – много, но это чужой залив, ссориться с гишпанцами не велено, а вернуться без добычи нельзя: свои же партовщики взбунтуются. Ничего не остается, как искать новые кормовые места. – Помолчал, сосредоточенно глядя под ноги, вскинул глаза на Сысоя, и приказал твердым голосом. – Поведешь лучшую половину байдарочников вдоль морского берега. Если не найдешь залива ближе и доберешься до своего, а промысел будет удачный, готовь место для главного табора. – Мы будем стоять здесь, промышлять и ремонтироваться, – перевел взгляд на Василия. – Ну, а ты, – кивнул ему, – останешься передовщиком и добудешь здесь, что Бог даст по грехам нашим. – И снова Сысою. – Если пойдем обратно, никак не разминемся. Но, на всякий случай, поставь большой крест у входа в залив.
Привычно простившись с Васильевыми и Федькой, Сысой загрузил большую байдару обычным снаряжением, паем муки, китовым жиром, и в окружении двухлючек стал выгребать к выходу из залива. Едва они вышли в открытое море – прежнее волнение показалось забавой: пенясь крутыми гребнями, морские волны с грохотом разбивались о скалы. Никакого промысла возле них не могло быть. Выгрести против волн на большой байдаре было невозможно, две двухлючки взяли ее на буксиры. Сысой греб изо всех сил, стараясь взбираться скулой лодки на волны, оглядывался на алеутов в двухлючках. В камлайках и обтяжках из сивучьих кишок они выглядели одним целым со своими байдарками и походили на больших рыб или маленьких китов. Пенистые гребни накрывали их с головами, байдарки прошивали волны и упрямо продвигались вперед.
После полудня партовщики едва высмотрели место, где можно высадиться на сушу. Сысой не хотел рисковать ночлегом в море при такой волне. Не без труда, но его люди высадились, все живы, как бакланы просидели на скалах до утра, затем снова вышли в море. С трудом продвигаясь против крутого, местами отвесного берега, добытчики дошли до мыса, защищавшего от прямых накатов волн. На этот раз они переночевали у костров, иначе не было возможности продолжать плаванье, возле огня просушили промокшие байдарки и смазали их жиром. За мысом волны были еще выше и круче. Ни рыбы, ни морского зверя добыть не удавалось. Эскимосы голодали без своей природной пищи. Хлеба и каш они ели вчетверо меньше русских служащих, как приправу к мясу и рыбе. Двое суток люди просидели, ожидая перемены ветра, неохотно жевали лепешки из муки передовщика, и, доев её, вынуждены были повернуть в обратную сторону.
Партия вошла в Малый Бодего. Сысой в лодке откинулся на спину, суставы рук ломило от перенапряжения, болела поясница, пологие, сглаженные волны залива степенно поднимали и опускали байдару. Отдохнув, передовщик снова взялся за весла, в то время как его неутомимые спутники уже выгребали к табору. Завидев на воде вернувшийся отряд, к кромке прилива вышел Кусков в не опоясанной камчатой рубахе, перекрестился и трижды поклонился на восход. Ветер трепал его одежку, вздувал пузырь на спине.
– Не дал Бог пути! – Сысой виновато скривил рот в мокрой бороде, выбираясь из лодки, предоставив встречавшим его людям вытягивать её на песок. – Чудом живые вернулись! – Повинно раскинул руки и закосолапил к землянке будто чужими, отсиженными ногами.
Кусков хмуро покивал и двинулся за ним следом.
– Ладно, хоть живы! – Смахнул с лица соленые брызги: – И «Николы» до сих пор нет. Как-то все не так… Не пойму, то ли я против Бога погрешил, то ли дело наше Ему не угодно? Ведь ты бывал зимой в этих местах, что думаешь?
– Здесь я был летом, а зимовал на острове. Дожди там шли куда как чаще, будто кто сверху из ведра лил, но таких штормов не было.
– Как думаешь? К чему бы?
– Един Бог знает! – Перекрестился Сысой. – На Ситхе сперва все ладилось: землю купили под крепость, с тойонами братались. А после, сам знаешь! – Вздохнул, устало передернул плечами.
– Вдруг, нынешние трудности к будущим удачам?! Испытует Господь! – Мотнул головой Кусков, отгоняя плохие мысли: – А Васькины партовщики, самовольно переволоклись в гишпанские воды, в северный рукав Сан-Франциско, и за три дня добыли без малого четыре сотни шкур. Грешим против указов Александра Андреевича... Вот ведь! Наладим бриг, навещу коменданта крепости. Вдруг договоримся о совместном промысле, хлеба купим?! Афоня Швецов покупал?! А пока, по нужде, придется тайно промышлять в чужих водах, в Бодегах зверя совсем мало.
То ли бриг был настолько разбит прежними службами, то ли команда плотника не спешила спускать его на воду, но чинили его до самой весны. Шхуна «Никола» так и не пришла. Зимой не голодали, хотя запас муки кончился после Рождества. Мяса, рыбы, природной еды эскимосов было в изобилии. Люди племени мивок, опасаясь испанцев, старались держаться ближе к пришельцам, рядом с табором собралось целое селение. От них русские служащие узнали о многих съедобных фруктах и растениях, которые росли сами по себе, о кедровых орехах больше сибирских, которыми они запасались. По известным для мивоков временам, они уходили куда-то на северо-восток и приносили много постной еды – желудей, корней, орехов, мололи их и охотно снабжали русских служащих.
Легкая жизнь индейцев располагала к лени и беззаботности, что было по душе компанейским эскимосам. Здешние мужики не препятствовали связям партовщиков со своими женщинами, если они были свободны. Эскимосы стали обзаводиться местными женками, для этого достаточно было обоюдного согласия. Но легкая, беззаботная жизнь все больше и больше настораживала Ивана Кускова. Его жена, Екатерина, быстро научилась говорить с мивоками, была всегда весела и окружена толпой восторженных почитателей. Индейцы ходили за ней толпами, спрашивали всяких советов, а лицо ее мужа с каждым днем становилось всё мрачней и озабоченней, он видел, как расслабляет и затягивает здешняя сладкая ленность. Даже русские служащие могли здесь часами бездельничать, лежа под солнцем, за работы брались неохотно и быстро уставали. Кусков ругал лодырей, поторапливал, но эскимосы подчинялись ему неохотно и если бы не их природная страсть к добыче морского зверя, наверное, целыми днями пели бы и плясали, как здешние жители.
Ульяна просыпалась рано, готовила еду, на ее грядках быстро росли привезенные с Кадьяка семена репы и капусты. Женщины-эскимоски тоже, худо бедно посадили семена картошки, вывезенные из Сибири, хотя до сбора урожая предполагалось вернуться на Ситху.
– Пусть достанется здешним людям, – беззаботно смеялись, – нам мивоки много помогали.
Явное желание большинства партовщиков и служащих остаться в этом краю, пугало Кускова. Пугали огороды и грядки.
– Грешным делом, никому уже верю! – с опаской признался Сысою с Василием. – Хотел идти к Тринидаду искать «Николу». Боюсь! Оставлю здесь людей и обратно уже не заберу. Не пойдут! Порой бес нашептывает на вас и даже на Катьку: вдруг не захотите возвращаться.
– Ну, уж! – Обиженно затряс бородой Василий.
– К гишпанцам в плен не пойдем! – хмыкнул Сысой.
Но Кусков продолжил жаловаться:
– Морского офицера Петрова, при его хорошем компанейском жалованье, не узнаю, – рассерженно чертыхнулся, – и думаю про него всякое: бес подначивает… Надо идти к зюйду, навестить коменданта Сан-Франциско, узнать о беглецах и пленных. А как? Боюсь оставить судно, чтобы свои же служащие изменнически не предали его в руки крейсирующего неприятеля.
Василий от его слов громко закашлял, будто подавился слюной.
– Что? Не может быть? – в упор спросил Кусков и пристально уставился на него большими нерпичьими глазами.
Сысой с Василием смутились, крепкой веры в своих людей у них не было. Они тоже с опаской примечали, как ведут себя, о чем говорят их партовщики и русские служащие. Но вскоре произошел несчастный случай, немного успокоивший Кускова. Семнадцать партовщиков из партии Васильева самовольно отделившись от спутников в Большом Бодего, переволоклись в залив Сан-Франциско. Там они были замечены испанскими солдатами и обстреляны: четверо убиты, двое ранены. Бросив товарищей, и не отвечая на выстрелы, остальные бежали к Бодеге.
И опять Кусков ломал голову: было ли это преднамеренное бегство к испанцам, встреченное огнем или случайность, по которой партовщики наткнулись на солдат. Так или иначе, стрельба слегка образумила самых ненадежных людишек. Богатая добыча бобров в чужих водах продолжалась, но прекратились разговоры о том, что лучшие в мире охотники на морского зверя могут быть приняты испанцами с великими почестями.
Между тем в апреле установилось лето, а в июне на грядках Ульяны выросли капуста и репа невиданной величины. Женщины убрали урожай полупудовой репы. Кадьячки выкопали картофель – по ведру с каждой посаженной. Все радовались, восхищались здешней землей и снова засадили её. Настроения русских людей и партовщиков опять повергали Кускова в глубокое уныние. К августу было добыто 1866 взрослых каланов и кашлоков,* (
Кусков приказал готовиться к возвращению на Ситху. Партовщики и служащие явно приуныли. Те, что обзавелись женками, сманить их за собой не могли: то ли бежавшая толмачка наговорила ужасов про северные земли, где всегда голодно, сыро и холодно или семейные понятия мивоков ставили пришлых мужей в положение случайных сожителей и дети от них принадлежали только их племени.
Оставив Бодегу 18 августа, «Кадьяк» так и не зашел в открытый Сысоем залив. Начальник экспедиции Иван Кусков старательно высматривал берег, надеясь найти хотя бы обломки «Николы». В устье Колумбии он хотел сделать остановку, чтобы выспросить о шхуне американцев и местных индейцев, но ветер и шторма, не прекращавшиеся весь год, не позволили задержаться и там.
Бриг «Кадьяк» вернулся в Ново-Архангельск 4 октября, на сорок девятый день после выхода из Бодего. Не жаловал экспедицию святой Никола, туда и обратно шли против встречных ветров. И все же дошли. Радоваться бы удаче, но беспросветное небо над заливом было затянуто серыми тучами, моросил холодный дождь. Уныло выглядела подновленная крепость, измотанными и печальными были лица партовщиков и промышленных.
– Слава Тебе, Господи! – Размашисто перекрестился Кусков, напомнив, что Бог милостив к экипажу, пусть с потерями, но вернувшемуся из таких штормов. – На баке! Салютуй флагу!
Громыхнула пушка холостым зарядом, пороховой дым веретеном прошелся над водой и унесся редеющим облаком. С батареи на кекуре в низкое небо взметнулся грибок ответного выстрела. Словно очнувшись от наваждения, закрестились русские служащие, кланяясь на береговой крест. Партовщики стали плясать в честь прибытия: алеуты на баке, кадьяки возле грота, чугачи извивались и махали руками на корме.
Бриг бросил якорь и встал на знакомом рейде. Дров на нем не было, питьевая вода заканчивалась. Глядя на пляски партовщиков, повеселели лица русских служащих. После сырого трюма и корабельной тесноты их ожидала просторная и теплая казарма, сухая одежда, горячая еда и чай, возможно, сладкий с гавайским или американским сахаром.
В бухте, под флагом Российско-американской компании, стояла знакомая всем баркентина «Юнона», у причала был пришвартован шлюп под андреевским флагом, явно готовившийся к походу: матросы в военной форме бросали любопытные взгляды на прибывший, потрепанный штормами компанейский бриг, но продолжали суетливо бегать по кораблю. По сходням с мешками на плечах вереницей ходили эскимосы и русские служащие, наметанному глазу было понятно, что грузят меха. Кусков приказал спустить за борт большую байдару с пустой бочкой из-под питьевой воды, посадил в нее передовщиков и тойонов, женщин с детьми, сам сел последним и крикнул штурману, свесившемуся с мостика:
– Тут же отправим воду и дрова!
В суконном плаще и шляпе поверх парика байдару поджидал на причале главный правитель колоний.
– Слава, те, Господи! Вернулись! – Обнял Кускова. – А я уже не знал, что и думать! Все живы? – Вскинул глаза с припухшими веками.
– Шестеро бежали, четверо убиты, двоих, раненых гишпанцы взяли в плен. Не знаю, выжили ли там, – со вздохом ответил Кусков, повинно опуская глаза.
– Я боялся, не было бы хуже! – тоже со вздохом признался Баранов и перекрестился, скинув шляпу. – Ладно, позже все расскажете.
– Моим людям, на бриге надо отправить воды и дров?! – Кусков кивком указал на байдару с бочкой. Возле нее терпеливо переминались высадившиеся передовщики и женщины с детьми.
– Распорядись! – приказал Баранов, словно из-под земли явившемуся приказчику. – И пошли рому по две чарки. – Махнул рукой, подзывая передовщиков и тойонов. – Баб с детишками устроите на нижнем этаже, – указал на свой дом на кекуре, – и поднимайтесь ко мне, для разговора. – Он обернулся, и тяжело, в раскачку, пошел вверх по склону горы.
Кусков, шагая за ним, спросил на ходу:
– «Никола» вернулся?
– Разбился «Никола» еще первого ноября, на кузьминки! – неохотно ответил правитель. – Летом капитан Браун с «Лидии», привез спасшегося партовщика, выкупил из рабства возле Колумбии. Про остальных мало известно, – ниже опустив голову, пробормотал Баранов и подхватил высокую шляпу, сползавшую на нос. – Вдруг и живы, да искать нет возможности: Россия заключила мир с Францией и теперь воюет с Англией. – Неприязненно мотнул головой в сторону пришвартованного шлюпа под военно-морским флагом. – Капитана Головнина пленили возле Кейптауна. Он в бурю самовольно бежал, известил меня, что англичане в Кантоне готовят крейсер против наших колоний. Я умалял его остаться здесь на зимовку: все-таки двадцать пушек… Ни в какую! Уверяет, что этой зимой крейсерства не будет.
– Отправь жалобу! – неприязненно рыкнул Кусков.
– Какой в том прок? – с болью воскликнул Баранов. – Морское ведомство все равно оправдает своего офицера. – Помолчав, буркнул: – Будто не писал…
Василий ушел в запасной магазин за пайком. Сысой привел Ульяну с Федькой на прежнее место в верхнюю казарму, в лица пахнуло теплом. В поварне стоял котел с кипятком. Прибывшие облепили горячую печку, начали сушить одежду. В казарму прибежали Петруха с Богдашкой. Ульяна со слезами на глазах стала ласкать их и расспрашивать. Пришел Василий с чаем, мукой и рисом, с видом исполненного долга выложил все на нары. Сысой принес несколько охапок полусырых дров, подкинул в топку. Оба друга обняли Петруху с Богдашкой, оставив детей Ульяне, натощак собрались на этаж правителя.
– Вы уж, не пейте много! – попросила Ульяна, как квошка цыплят прижимая к бокам Петруху и Богдашку с Федькой. – День постный, грех!
– Мы на походе! – улыбнулся Сысой, с сочувствием вглядываясь в ее изможденные сине-зеленые глаза под округлыми бровями в цвет царских червонцев.
Василий послушно закивал:
– Ладно, ладно! Дел много.
Караульный без расспросов пропустил передовщиков на второй этаж. Баранов и Кусков сидели за столом, здесь были два ситхинских приказчика и кусковская Катерина, успевшая привести себя в порядок после морского вояжа. Вместо того, чтобы расспрашивать о путешествии и промысле, Баранов жаловался унылым дребезжащим голосом, будто в чем-то оправдывался:
– Нынче не голодаем! Отправлял «Неву» с лейтенантом Гагемейстером зимовать на Гавайи. Так он летом вернулся и привез всякой снеди больше чем ты прошлый год, - с печальной улыбкой кивнул Сысою. – «Юнона» сходила на Камчатку, обернулась с припасом и товарами.
– Крикуны и дебоширы опять здесь? – насмешливо спросил Сысой, имея в виду морских офицеров Хвостова и Давыдова.
– Остались там, слава Богу! Я поставил на «Юнону» Банземана. С бостонцами спокойней, чем с офицерами… Ну, рассказывайте! – Передернул широкими плечами, словно стряхнул груз забот, распрямил спину, веселей взглянул на старовояжных служащих.
Кусков стал отчитываться о выполненных и невыполненных делах, о добыче. Баранов качал головой:
– Не густо за год-то! Бывало, на архипелаге больше добывали, а здешний калан лучше.
– Что Бог дал! – Развел руками Кусков. – И то, большей частью промышляли воровски в гишпанских водах. Грех, но иначе вернулись бы ни с чем.
– Рисковали! – поправив пятерней парик, согласился правитель.
Тем временем жена Баранова, Анна Григорьевна, крещеная тлинкитка, одетая российской дворянкой, с помощью Катерины и колошской девки с не уродованным лицом, выставляла на стол чарки, лепешки, соленую сельдь.
– Места райские, тамошний народ – не скандальный, огненного оружия не имеет, ждет от нас помощи, – продолжал рассказывать Кусков, водя глазами по столу. – При постоянном селении и партовщики бы жили, а то ведь разбегаются. Наши, русские, того хуже: иной раз боялся – все сбегут, один останусь на бриге, ну, а корабль отберут крейсирующие гишпанцы.
Баранов кивал, как показалось Сысою, равнодушно слушая о богатстве калифорнийской земли. «Ой ты, раю, мой раю, прекрасный мой раю!» – пробормотал слова старинной песни, вздохнул и поднял чарку. Выпив первую во славу Божью, крякнул, закусил блином, разговорился:
– Гагемейстер привез новые поклоны от гавайского короля Тамеа, предложение торговать. Тот Томеа сулит нам землю под селение на своем острове. Обзавестись бы колониями на Сандвичевых островах да в Калифорнии и могли бы снабжать хлебом не только себя, но Камчатку и Охотск, а может быть всю Сибирь до Лены. Все так! Только поселения должны быть казенными, государевыми. Благодетель наш, граф Румянцев докладывал о том, – Баранов многозначительно поднял перст, – царь обнадежил монаршим покровительством, но велел заводить поселения Компанейские, не государевы. А случись война, как сейчас, что мы сможем супротив аглицкого флота? Передавят, как мух… Бедный Тимошка Тараканов?! – вспомнил служащего. – Здесь, на Ситхе пленили, мучили, возле Калифорнии американец бросил, – привезли! Что с ним теперь, един Господь знает. Судьба! – Поднял вторую чарку: – За помин пить не будем, вдруг живые!
Выпили молча, долго сидели, не разговаривая, закусывали, насыщались после холодного корабельного пайка.
– На прошение ответ пришел? – нарушил затяготившую тишину Сысой. – Нет нужды плыть в Охотск, чтобы продлить контракт?
– Пришел! – не поднимая глаз, скривил губы Баранов. – Государственный совет снова отклонил нашу просьбу, ссылаясь на обязанность всех податных отбывать повинность, рекрутчину, платить налоги, являться незамедлительно по первому требованию начальствующих к месту первоначального проживания. Народ есть достояние государства! – Ткнул в потолок перстом.
– А кто такие – государство? – спросил Сысой.
Василий пожал широкими плечами и фукнул сквозь усы:
– Кто?
– И вы туда же, что Прошка? Что за молодежь пошла?! Мы в ваши годы таких вопросов не задавали даже самим себе, почитая за честь служить империи.
– И что? Вышлешь нас в Охотск?
Поделиться книгой: