Помоги проекту - поделись книгой:
– Проспался?! Бырыма зовет! Он и подлечит, - с насмешкой окинул взглядом припухшее лицо товарища.
Сысой снова напился воды, прокашлялся, кряхтя, обулся и перепоясался, удивляясь, что правитель уже на ногах и занимается делами. Помнил, что вчера он пил наравне со всеми и был изрядно пьян.
– Однако, давно я не пил горячего! – Смущенно оправдался перед товарищем и кивнул Агапе. Со свежим лицом она сидела на рундуке, укутавшись одеялом до подбородка, и шаловливо поглядывала на мужчин. Женщин за стол не сажали, но они прислуживали и сами недурно повеселились.
Баранов жил в доме, где до него квартировал Баннер. Здесь почти ничего не переменилось. Топилась печь, в избе было сухо и тепло. После сырой каюты Сысою приятно полегчало. Правитель, в камзоле поверх шелковой рубахи, с круглой гладкой головой без парика, был бодр и возбужден, похоже, успел вдогон вчерашнему веселью принять чарочку.
– Проходите, дорогие друзья-соратники, рассаживайтесь. Вчера поговорить по душам не удалось: надо было всех уважить. А я по-стариковски проснулся среди ночи, зажег жировик, стал смотреть ваши карты и вспомнил, что вы мне говорили.
Из другой комнаты, где прежде лежала умиравшая Баннерша, вышла обернутая одеялом, слегка погрузневшая Анна Григорьевна, крещеная и венчанная жена правителя, равнодушно окинула гостей черными глазами, зевнула с подвывом, прошла мимо и скрылась за дверью. Из-за занавески американского ситца с любопытством выглянули коротко стриженный сын Баранова, погодок Петрухи, ярко и пышно наряженная старшая дочь держала за руку малолетнюю сестру. Правитель жил на Кадьяке с семьей. Сысой мимоходом взглянул на детей и вновь захотел поскорей добраться до дома.
– Понимаете ли вы, что это значит? – проводив жену взглядом, вдохновенно воскликнул Баранов. – Десятки кораблей проходили мимо и не заметили большого залива, а ты, Сысоюшко, его открыл?! Ведь это знак свыше! – Баранов ткнул перстом в потолок, задумчиво помолчав, достал с полки две чарки, поставил рядом с третьей, стоявшей среди бумаг на письменном столе, вынул откуда-то стеклянную четверть, наполнил чарки. – Знак, что теми землями владеть Отечеству нашему, а нам Господь дарует честь отличить себя знаменитым подвигом во славу России. – Он поднял чарку, а Сысой, торопясь на сапожниковскую заимку, нехотя, с опаской, взял свою. – Ну?! Во славу Божью!
Сысой и правитель выпили, Тараканов сделал вид, что приложился и отставил чарку в сторону.
– А я думал, ты меня вздрючишь, что самовольно купил шхуну! – крякнув и посопев носом, признался Сысой.
– Это не самовольство! Ты был столь решителен и смел для пользы общей, что купил бостонское судно, договоря морехода, пустился с ним на Сандвичевы острова, чтобы осмотреть и узнать положение и выгоды, какие впредь для Компании можно получить, познакомился с королем острова, снискал его ласку, выгодно поторговался и удачно вернулся на Кадьяк. За что же тебя наказывать?
Баранов возбужденно пошагал от печки к столу, почесал затылок, покрытый редкими седыми волосами, с тоской взглянул на четверть, но воздержался от другой чарки.
– Главное правление в своих инструкциях предлагает, по возможности бесконфликтно, продвигаться на юг и мирно занимать земли, которые пока никому не принадлежат. Но правительство наше не спешит поддержать сии проекты, не желая конфликтов с другими державами, и время от времени напоминает, что берег ниже 55 широты спорен. Хотя, при этом, дает понять, что на свой страх и риск Компания может попытаться расширять владения. Наш благодетель, ревизор и пайщик, Николай Петрович – великого ума человек, говорил и писал царю, что Россия не успела занять Калифорнию раньше испанцев только из-за недостаточного внимания правительства к сему вопросу.
– Который, «Юнону» купил? – сипло спросил Сысой с хмельной усмешкой исоловыми глазами. С утренней чарки он быстро захмелел. – Матросы с «Невы» сказывали – содомист! – Хохотнул.
– Грех повторять слухи от недостойных людей. – Укорил его правитель. – Ужо, черти язык вырвут, и будут печь на сковороде. Оберкамергер Николай Петрович – истинный патриот, обещал ходатайствовать, чтобы старовояжных служащих и креолов наделяли землей и селили здесь с потомством, при том, старался покончить с ветхим законом, по которому ты, Сысоюшко, сейчас на Кадьяке, а не в Охотске. – Помолчав, Баранов прищурился, окинул промышленных плутоватым взглядом и продолжил.– Разве правительство приказывало строить Павловскую крепость и воевать Ситху? Правительство раздавало награды победителям, а случись надобность и отреклось бы от нас ради выгод политики. Так уж заведено, – с печальным вздохом развел руками. – Мы служим империи, а не империя нам. Но, империя не откажется от Калифорнии, если мы преподнесем ее Отечеству нашему, как Ермак Сибирь, как Чириков и Беринг – Аляску. Правители приходят и уходят, а дела наши, Отечества ради, остаются… – Баранов смахнул с глаз набежавшую слезу умиления, выпрямился, притопнул ногой в мягком сапоге. – Я, старый простреленный ворон, сам поведу корабли в Калифорнию и возьму ее, но не на саблю и штык, а миром и лаской. И повезем мы оттуда дешевый хлеб и всякую снедь не только сюда, но будем кормить Камчатку, Охотск и Сибирь.
Сысой с Тимофеем почтительно молчали. Баранов спохватился, что слишком много говорит, смущенно вздохнул и снова достал четверть. От второй чарки Сысой разумно отказался и отпросился домой.
– А в Калифорнию – всегда готов! – сказал на прощанье, растрогав главного правителя. – Хоть завтра, вот только повидаюсь со своими.
В колониальном магазине на паевые меха он купил сатиновую рубаху Агапе, набрал мешок подарков для домочадцев и до полудня отправился с женкой через горы в хозяйство Филиппа. Идти было тяжело, мешок оттягивал плечи, Сысой то и дело садился, курил, Агапа жевала табак. И снова они двое, через силу, волоклись вверх. Только за горой промышленному полегчало.
Он пришел на заимку голодный и трезвый, отдуваясь, сел возле сенника, ввиду дома. Собаки не лаяли, узнав своих. Из двери вышел Петруха. Вперед выскочил Богдашка Васильев. На руке Петрухи вис, перебирая голыми ногами младенец, надо думать – Федор. «Вдруг, и правда кровный сын?» – пристально вглядываясь в его личико, подумал Сысой. Петруха заметно вытянулся, повзрослел, как всегда чураясь отца после отлучки, улыбчиво, но холодно, поприветствовал его. Богдашка кинулся к бородатому дядьке, попытался сдвинуть с места мешок. Силенок не хватило. Из дома вышла Ульяна с дымящей трубкой в зубах и чернявый Сысоев сын неуверенно переставляя ноги, ухватился ручонкой за ее подол.
После очередной разлуки Сысою неприязненно вспомнился поход в верховья Медной реки, куда Ульку продали в рабство после захвата Якутатский крепости и ее Богом попущенный приплод.
– Что один? – Настороженно впилась она в него сине-зелеными глазами, будто выспрашивала о тайном и греховном, при этом не удостоила мимолетного взгляда, приветливо улыбавшуюся ей Агапу.
– С Васькой промышляли раздельно. Я вернулся другим транспортом. Даст Бог на днях прибудет.
Старый боцман Филипп Сапожников был совсем плох: глаза его ввалились, губы истончали, едва прикрывая редкие, желтые щербатые зубы. Он лежал за печкой и глядел в потолок, смиренно ожидая своевременной кончины.
– Может, поживешь еще? – неуверенно спросил Сысой.
Филипп поморщился и нетерпеливо отмахнулся:
– Даст Бог, Ваську дождусь… Устал! Хорошо пожил с вами, Петруху вырастил, будет помнить и в земле лежать не одному: Феклуша под боком, – виновато улыбнулся, будто сманил из семьи чужую жену-красавицу. Плохо, что хозяйство не на кого оставить – вы с Васькой в разъездах. Про креолов и каюров плохого не скажу, только не любят они наше дело, все пойдет прахом. Лежу, и думаю – не на том месте затеяли крестьянствовать.
– Ну, почему? Есть-то всем надо! – неуверенно возразил, Сысой.
Филипп снова поморщился.
– Не на том! – повторил тверже. – Нам природным русичам Бог дал воевать и сеять, сеять хлеб и воевать. Нет пашни – нет Руси! Огороды, скот, – все не то. Выродимся как креолы, если оторвемся от пашни, – отчеканил, хорошо продуманное, вымученное жизнью в истину.
Сысой стал рассказывать о Калифорнии, где, по словам Тараканова, на полях францисканских миссий снимают два урожая в год. Места, где он сам был, от Бодеги до Тринидада, с виду ничем не хуже тамошних и никем не заняты. А возле Бодеги поля, не знавшие сохи. Паши, сей, выпасай скот, места всем хватит. Чтобы утешить старика, рассказал ему про остров Гавайю, где хлеб растет и на земле, и на деревьях. Филипп слушал, и слезы катились по морщинистым щекам. Когда Сысой умолк, со вздохом согласился:
– Вдруг, там чего и получится! А меня здесь похорони, что смог, то сделал. Вы у меня – самые близкие, за океаном никого не осталось, товарищи, с кем пришел на Кадьяк, приняли кончину по одиночкам и казармам, а ко мне Бог милостив, у меня – семья.
Без хозяйского догляда Филипповская заимка ветшала, стадо коров заметно убыло, свиньи вконец одичали и держались поблизости от жилья только потому, что больше людей боялись медведей и волков. Креолы, как временщики, к деревенским работам охоты не имели, прикажут – сделают, но сами не догадаются ни скотный двор почистить, ни коров подоить. Как ни старалась Ульяна, ей с детьми руководить хозяйством Филиппа было не по силам. Все ее надежды были связаны с возвращением Сысоя и Василия, которого ждали со дня на день. Сысой с печалью смотрел на ее старания, помалкивал о том, что скоро они вынуждены будут перебраться в другое место и мучился, не зная, как оставят Филиппа или возьмут его с собой больного. Про Агапу почему-то не думал.
– Выпроводила её или что? – осторожно спросил Ульяну.
– Кого там? Сшила ей сарафан, потом чембары* (
– Как думаешь, мой он? – спросил Сысой, ничуть не огорчившись распутством жены.
– Твой! – улыбнулась Ульяна. – Приглядишься, узнаешь.
А Федька-каюр? Это, которого выкупили из рабства у кенайцев?
Глава 3
Филипп Сапожников мирно отошел утром погожего сентябрьского денька, а к полудню пришел Василий, вернувшийся с Виншипами на бриге «Окейн». Его долгожданная встреча с семьей была омрачена похоронами. Ульяна тихонько голосила у тела, её золотая голова была плотно обвязана черным сатиновым платком, работные креолы хмуро долбили могилу в каменистой земле острова, Сысой тесал гроб-домовину. Он обнял друга, стряхнул с рубахи щепки, передал товарищу недоделанный гроб, а сам отправился в крепость и на другой день привел иеромонаха Афанасия со строгой и печальной кадьячкой. Её черные волосы были заплетены в две косы, голова повязана платком, по виду она набожно вдовствовала. Едва отдышавшись после перехода, монах разжег кадило, кадьячка поцеловала его руку, и они запели в два голоса. Изба наполнилась запахом ладана, равнодушные лица креолов посветлели, казалось, заулыбался в седую бороду и сам Филипп, осознав торжество и величие своего ухода.
Его похоронили рядом с Феклой, как наказал. Островная земля приняла старого боцмана, как принимала его спутников и сподвижников: ногами на восход, глазами к небу, головой к оставленной Родине. Ульяна подошла к могилке своего первенца, умершего младенца. Маленький крест почернел и наклонился, на нем жалостливо висела детская игрушка. Сысой обнял за плечи всхлипывавшую женщину, с другой стороны её обнял муж, пообещав поправить крест, и они втроем молча пошли к дому.
За поминальной трапезой Сысой заметил, что Агапа, задирает печальную кадьячку, пришедшую с монахом, а та с печальной улыбкой отвечает ей на своем языке, не поддаваясь раздражению. Видимо, это её спокойствие возмущало женку Сысоя. В рубахе под сарафаном, с повязанной платком головой, она сама себе казалась нелепой, дергалась, фыркала, сердито почесывалась. Афанасий с кадьячкой переночевали на фактории, а утром, отказавшись от сопровождения, ушли в крепость через гору.
Ульяна, печальная утратой и радостная встречей с мужем, то поглаживала его, то легонько обнимала, их сын Богдан, по-свойски взбирался на колени богоданного отца и все они с Петрухой, Сысоем и работными креолами ждали новостей, рассказывать о которых при покойнике было неприлично. Степенного Василия и самого распирало от любопытства: он знал от Виншипов, что те оставили его дружка на острове, от Баранова – о похождениях Сысоя. Все дружно сидели за столом и только Агапа, сбросив сарафан и платок, как только проводили Афанасия с кадьячкой, в одной рубахе до колен сновала по дому, не находя себе места, словно вторая жена половинщица.
– Виншипы сняли с острова Прошку Егорова с мехами, но без чуницы, – заговорил Василий и кивнул жене: – Твой братец вернулся на суд. Троих его партовщиков убили тамошние островитяне. Кадьяки, в отместку, без ведома передовщика, перебили всех мужчин острова, забрали их женщин и отказались возвращаться на Кадьяк. Но Виншипы привезли без десятка пять тысяч шкур калана, Баранов доволен контрактом, а Прошку держит при себе, опасается, что Главное правление может вытребовать Егорова в Петербург или выдать гишпанцам. – Василий сочувственно взглянул на жену, слушавшую его со страхом в лице, вздохнул, опуская глаза: – что будет с ним, един Господь знает.
– Гишпанцам не отдадут, – криво усмехнулся Сысой, разглядывая свою чарку. – У них Прошка выйдет в большие люди, а вот на каторгу отправить могут, чтобы оправдаться перед чужаками.
Вернувшись на Филипповскую заимку, Сысой с Василием зажили семьями почти как прежде. Ульяна терпеливо сносила присутствие Агапы, только бросала на нее насмешливые взгляды и напоминала, где та в очередной раз оставила чембары, когда Филька вместо матери льнул к ней, и оказывала младшему сыну Сысоя особое внимание. Все работали как в былые времена, и присланных помощников из креолов, и каюров на заимке хватало, но прежнего порядка уже не было. Земля не любит временщиков. Закапало с крыши при дождях, а перекрывать её было некогда, да и ни к чему: все понимали, что жить им здесь недолго. Агапа от однообразной крестьянской жизни приуныла, стала по утрам бегать к морю, сидела на камнях и глядела вдаль, пока не вынуждали чем-нибудь заняться.
Наконец случилось то, чего все ждали. В конце сентября Баранов прислал посыльных, сказать, чтобы десяток лучших коров и быка креолы пригнали в крепость, а промышленные, оставив на них хозяйство, явились бы с семьями и пожитками. Всем им, с коровами и быком, предписывалось перебираться на Ситху.
Ульяна и Василий с Сысоем стали собирать нажитое добро, а его скопилось неожиданно много. Мужчины, чертыхаясь, приготовили две больших байдары, чтобы с нажитым плыть в Павловскую крепость, со слезами простились с могилами, с домом, в котором прожили много лет, и при хорошей погоде две груженые байдары пошли возле берега в Павловскую бухту. На причале их встретил Прохор. Щеки его были по-мещански выбриты, волосы до плеч стянуты по лбу узким ремешком. Сунув выколоченную трубку за голяшку сапога, он помог вытянуть байдары на берег и обнял прослезившуюся Ульяну.
– Ну, здравствуй сестричка! Отчего-то за Васькой стала уже и не рыжая, не конопатая, поди, муж каждый день заставляет париться в бане?! – попытался шутить, вглядываясь в лицо Ульяны. – Это сколько же лет мы с тобой не виделись?
Служба на Ситхе и тамошняя острожная жизнь ничуть не привлекали задружную семью, но Баранов обещал взять их в Новый Альбион, как он называл земли северней залива Сан-Франциско. Правитель еще в прошлом году отправлял прошение графу Румянцеву, защитнику интересов Российско-американской компании перед государем, на разрешение правительства устроить постоянные поселения в Америке. От него Сысой с Василием знали, что Главное правление в очередной раз обратилось к правительству с просьбой разрешить промышленным людям и креолам селиться в колониях с наделом земли и правом передачи ее по наследству. Без этого наладить снабжение колоний местными продуктами не было возможности.
– Таких людей, как покойный Филипп мало, – Баранов с печалью перекрестился, вспоминая шелиховского боцмана. – Может быть, уже и нет вовсе. Разве тишайший Герман на Еловом острове, – опять перекрестился. – У него все родится и растет. Посмотрите на колошей: и картофель у них, и зелень на огородах, нам продают втридорога, при этом отчаянно торгуются. А наши огородишки что? Кому надо годами возиться со здешней бедной, каменистой землей, если она чужая?!
– Да уж..., – почесал бороду Василий – в глазах крестьянского сына затлела давняя, изболевшаяся тоска. – Тобольским и илимским пашням до калифорнийской землицы ох как далеко. Вот уж земля так земля и погода там… Ни жары, ни холода, воткни ружейный ствол – вырастет дерево.
– А меня каторгой пугает! – пожаловался Прохор, кивая на Баранова. – Будто я тех островных индейцев перебил. Меня-то возьмешь в Калифорнию? – спросил обиженным голосом.
Баранов смущенно потупился, пожал плечами, поелозил париком по макушке:
– Не я тебе судья, Прошенька! Написал в Охотск, иначе никак нельзя. Много ваших грехов покрывал, но на этот раз не могу: дело может обернуться большим международным скандалом, тот остров на широте гишпанских владений.
– Я, что ли, выбирал его? – рассерженно вскрикнул Прохор. Хмыкнул, мотнул головой, и волна густых волос накрыла лицо. – Где высадили Виншипы, там и промышлял. Или контракт ничего не значит? За Виншипами одна правда: они не русские, их выговорят.
– Я контракт писал, – развел руками правитель. – И на мне вина! Могут и меня вызвать для сыска. Оправдываться не стану. Осудят – приму все, как есть, – потупился со вздохом.
Бриг стоял на рейде с коровами и быком, возмущенно ревущими в трюме. Загрузились все пассажиры, не было только Агапы. Выспросив про Ситху у родственников, она со страхом переспрашивала о тех местах у мужа, затем ушла попрощаться и пропала. Федьку Ульяна ей не дала. Сысой для порядка сбегал в Чиниакское жило, жены не нашел, ничего о ней не узнал и вернулся на корабль один.
– Пусть остается! – махнул рукой.
Баранов с пониманием рассмеялся и приказал капитану поднять якорь.
Они прибыли на Ситху в октябре. Моросил дождь, белые облака ползали по морю, цепляясь за гребни мелководных волн, в темных тучах скрывались снежные пики и погасший или затихший вулкан горы святого Лазаря. На кекуре, полуостровом выпиравшем в бухту, стояла настоящая крепость, казавшаяся неприступной. С левой стороны выросла огромная казарма с двумя башнями. Против крепости большой сарай с рубленным к морской стороне магазином. Между ним и крепостью – пристань. За время путешествий тоболяков и Прохора здесь опять было сделано много нового.
Парусник с главным правителем на борту встретил Иван Александрович Кусков. Он был в статском мундире коммерции советника, повязанном кушаком, из-за которого торчала гнутая рукоять пистолета, на боку висел тесак. Лицо временного управляющего Ситхой было чисто выбритым, измотанным заботами, большие глаза устало смотрели на прибывших. Ново-Архангельская крепость не голодала и не была в осаде, но жила в постоянной опасности того и другого. Как только ситхинцы узнали, что Баранова здесь нет, стали готовить восстание. Кусков пригласил самого влиятельного тойона, устроил ему пир с большими почестями и уговорил отказаться от нападения. Тойон со своими воинами ушел от Ново-Архангельской крепости, другие тойоны перессорились и затихли.
– Слава Те, Господи! Наконец-то! – Кусков едва ли не со слезами на глазах обнял Баранова и, отстраняясь, с облегчением вздохнул.
– Что Ванечка, тяжко? – с сочувствием спросил его главный правитель.
– Тяжко! – признался Кусков. – Не по Сеньке шапка, ты лучше правил здешним краем.
Бриг разгрузили. Баранов с женой и детьми отправился в свой дом на скале. К этому времени к нему был пристроен мезонин. Сысой и Василий, с детьми и женой, одной на двоих, над чем весь путь до Ситхи потешался Прохор, поднялись в верхнюю казарму на кекуре. Оттуда стекал белый едкий дым, мешаясь с нависшим облаком. Дымы висели и над нижней казармой у моря, и над ямами в которых жгли лес на древесный уголь. Из-за раскрытой двери нижнего этажа дома правителя в лица прибывших пахнуло сыростью, кожами и людским потом. Они выбрали комнату, где служащие жили семейно, и было просторней. Сысой с Василием и Прохором освободили угол и стали носить туда пожитки, Ульяна обустраивала ночлег, Петруха со строгим лицом помогал ей, Богдашка с Федькой бегали по казарме, знакомились с ровесниками. После корабельной тесноты простор был им в радость.
День кончился, и все они, отвыкшие от казарменной жизни, уставшие от плаванья, долго не могли уснуть, часто просыпались дети. Утром всех троих промышленных: Сысоя, Василия и Прохора Кусков отправил рубить сырой лес и крепить частокол между крепостью и ситхинским селением, Ульяну – оставил при поварне в казарме, другие женщины в отсутствии мужей шили плащи из сивучьих кишок.
К стене, где работали старовояжные передовщики, часто подходили раскрашенные ситхинские колоши и колошки с изуродованной губой, раскрытым ртом, с раскрашенными лбом, носом и подбородком. С важным видом они наблюдали за строителями, предлагали купить овощи, оленину, и даже ром, выменянный у бостонцев. В отличие от работных и караульных ситхинцы не голодали и не мучились цингой.
Для служащих Компании работы менялись караулами, для Ульяны работы в казарме – работами в поварне, перемалыванием зерна в ручной мельнице. Петруха водился с детьми, помогал углежогам и все свободное время пропадал в кузнице, где с восхищением наблюдал, как раскаляется металл и под ударами молота принимает иные формы. Вскоре все они, прибывшие с Кадьяка, вспоминали о зимовке на южных островах и в хозяйстве Филиппа, как о добром, счастливом времени.
Петруха поначалу водил с собой в кузницу младших братьев, но тем быстро наскучил лязг железа. Богдашка рвался в школу к Филиппу Кашеварову, где было много его погодков и сын учителя – Алексейка. Азбуку Богдашка выучил от деда и матери, медленно, по слогам, читал вывески и названия русских кораблей. Ульяне с Василием не хотелось отрывать сына от семьи, доверяя воспитание чужим людям, но по настойчивым, слезным просьбам Богдашки они вынуждены были отдать его в школу при церкви.
– Меня берут в ученики с компанейским жалованьем! – с сияющим лицом объявил домочадцам Петруха, прибежав из кузницы.
Сысой с Ульяной озадаченно переглянулись. Был полдень, двухчасовой послеобеденный отдых перед работами до вечера. Сысой хотел вздремнуть, но слова сына разогнали сон.
– Богдашка в школе, мы на работах, ты – в кузне, мать – в поварне, а как Федька? С кем его оставлять? – приподнялся на локте.
– С собой буду брать! – ничуть не смутился Петруха. – А что? Там не скучно и тепло.
Федька, услышав новость, скривил губы, накуксился, захныкал:
– Там ухи болят!
Быстрого ответа родители не дали, но после работ переговаривались едва не до полуночи. Закончив школу, а то и какое-нибудь училище в России, креолы обязаны были отслужить Компании от пяти до пятнадцати лет. Не многим лучше было положение если они воспитывались дома: Компания выдавала на их содержание пай, взамен требовала работ, когда они подрастали, разве не посылала куда-нибудь, не спрашивая согласия. Если родители увозили детей в Сибирь – они приписывались к сословию мещан, со всеми податями и повинностями по месту жительства.
– Петрухе пора приставать к какому-то делу. Косить, пахать, доить – все может, но желания нет, – вздохнул Сысой, вспоминая, как когда-то рассуждали о нем отец с дедом и дядья. – В меня пошел… И к промыслам душа у него никогда не лежала. А кузнец – он везде нужен и всеми уважаем.
– Про Петруху речи нет, пусть идет, учится. Да и пора уже! – обеспокоенно тараторила Ульяна. – Но, Богдашку отдадим в школу, за ним Федька потянется. А после в какое-нибудь училище, и потеряем детей: выйдут в чиновные, напялят срамные штаны и шляпы, станут нас стыдится, своими людьми помыкать, терпеть самодурство и чванство начальствующих… Петруха-то дома вырос, нас любит, на старости не бросит.
– Вот-вот! Правильно говорите! – поддакнул Прохор. – Как у нас в горной школе: «Гутен тах, герр унтерштейгер… Донер вэтэр!». Забудут, кто они есть и чьей крови.
Сысой молчал, печально опустив глаза. Его старший сын любил Ульяну как мать, только с ней вел душевные беседы, а родной отец и Василий были для него не больше, чем близкими соседями. Федька, кровный ли сын, приемный ли, к душе не прикипел. О родной матери не вспоминал, ластился к Ульяне, и она принимала его как родного.
– Пока Бырыма – главный, еще ничего: он нас покрывает, за всех терпит от начальствующих. Так ведь старый уже, который год замену просит, – задумчиво пробормотал Василий, расправляя казанком усы.
Заполночь семья решила, что не отдавать Богдашку в школу никак нельзя – здесь не фактория, от людей не спрячешься. Петруха вырос, пусть сам судьбу выбирает, а с Федькой – как Бог даст, с одним как-нибудь управимся.
Петруха стал ходить в кузницу, Богдашка – в школу. Вечерами, при свете жировика, талдычил, поучая малого: «Аз, буки, веди, глаголь, добро…» Несмышленый что-то запоминал. Ульяна работала при казарме, Федька был с ней. Богдашка все чаще стал оставаться на ночлег при церковной школе, мать забеспокоилась, побежала к учителю, старовояжному промышленному Кашеварову. Тот ее ошеломил:
– Смышлен, старателен, хорошо учится! Мы поставим его на довольствие, если будет жить при школе. Зачем ему видеть блуд и срам казармы?
Вроде все правильно говорил учитель, но разбередил Ульяне душу.
– Ох, потеряли мы детей! – С испуганным лицом встретила она с работ своих мужчин. Её золотые брови округло гнулись, глаза устало зеленели. – Да что же Господь не даст нам своего ребеночка? – стала заливаться слезами, смущая мужа.
Втягиваясь в обычные поденные работы крепости, Сысой все чаще замечал в русских людях озлобление против главного правителя, которое ослабевало после застолий с попойками, но и они для кого-то становились причиной обид. По наказу Баранова караульные в разгар пьянки могли пробить ложную тревогу, и тех, кто был не в состоянии занять свое место и обороняться, пороли. Передовщик начинал защищать Баранова, рассказывать о службе до войны с Ситхой, люди настороженно умолкали, стараясь при нем не ругать правителя, зато, когда он и Василий с Прохором заговаривали о Калифорнии, об островах против испанских колоний – слушали, затаив дыхание. О Гавайи и других Сандвичевых островах спрашивали и переспрашивали, что видели сами, и что слышали от других, заставляли вновь и вновь говорить о сытой и ленивой жизни туземных жителей.
О Прохоре они знали, что он в опале и Баранов ждет распоряжения из Охотска, как с ним поступить, к нему доверия здешних служащих было больше, чем к Сысою с Василием. Время от времени работные и ссыльные заводили с Прошкой туманные разговоры о том, что хорошо бы бежать с промозглой Ситхи на полдень, отыскать какой-нибудь остров, осесть дружной деревенькой и зажить по правде и справедливости, завещанными предками. Прохор соглашался, что поселиться в Новом Альбионе можно, он надеялся на скорое решение Российского правительства дать промышленным, отслужившим два срока по контракту, право жить и владеть землей в колониальных владениях. Над рассуждениями о бегстве посмеивался, слишком хорошо зная, каково остаться незащищенным среди чужих народов. Разговоров и воспоминаний о промыслах на юге было много. Сысой с Василием, помня крестьянское детство, говорили, как привольно и сытно можно жить там пашенному человеку.
На Ситхе же были нескончаемые работы и караулы. После возвращением с Кадьяка главного правителя участились телесные наказания для отлынивавших, спавших в карауле. Укрепив тын до самого озера под горой, Прохор, Сысой и Василий с рассвета до темна работали на пристани: таскали камни, закладывая бревенчатый сруб проклятущего причала, который, казалось, гнил на глазах. По звону колокола начинали работу, по звону останавливались на двухчасовой перерыв для обеда и чаепития, по звону заканчивали трудовой день. В сумерках колокол отбил конец смены. Трое ушли в казарму, где Ульяна кормила их отдельно от других служащих и работных. Едва они легли отдохнуть – прибежал посыльный от правителя. Баранов срочно звал к себе Сысоя с Василием.
– А Прошку? – удивленно переспросили дружки.
– Прошку не зовет! – уверенно объявил посыльный. – Только вас.
– Видать, рано отправлять в Охотск! – проворчал Прохор, переворачиваясь на другой бок.
Василий и Сысой, чертыхаясь, стали натягивать непросохшие после работ сапоги.
– Бырыма совсем озверел, – зевая, буркнул Прохор. – Умучил всех. Как только терпим такую скотскую жизнь… И чего бы мне не остаться на том проклятом острове вместе со своими партовщиками? Так нет, подался за правдой…
К правителю Василий с Сысоем поднялись злые и усталые. В его доме уже собрались надежные люди из приказчиков, тойонов и старовояжных стрелков, здесь сидели и американцы с брига. Баранов был одет в простую парку поверх кольчуги, обут в сапоги, голова покрыта париком и шляпой статского полковника, из-за широкого пояса торчала рукоять двуствольного пистоля.
– Теперь все! – возбужденно воскликнул он, окинув взглядом Сысоя с Василием. – Простите милосердно, что поднял после тяжких трудов, но дело важное, – оправдался с озабоченным лицом.
– Важней не бывает! – хмуро проворчал ссыльный поляк Федька Лещинский.
Сысой с Василием глазами не повели в его сторону, они не доверяли ляху.
– Заговор! – печально пролепетал Баранов. – Ждем сигнала, когда заговорщики соберутся, чтобы застать всех разом. – Хотят перебить нас, захватить бриг и уйти на зюйд. Ну, а колоши не упустят возможности добить остальных.
Поделиться книгой: