Русский рай

Галиот все так же стоял на просушке, а в бухте, на якоре покачивалась трехмачтовая баркентина с латинянским названием, выписанным на борту. Второй неожиданностью была та, что промышленные попали на похороны Натальи Петровны – жены управляющего. Баннер был рассеян, небрит и слегка пьян, по дому распоряжалась молодая кадьячка, любимая ученица бывшей директрисы кадьякской школы для девочек. Другой плохой новостью была та, что командовал баркентиной знакомый лейтенант Хвостов. Увидев его, Сысой озлобленно выругался:

– Опять этот недопесок?! Что делать будем, Васька? Может, лучше в Охотск?

Василий долго молчал, раздумывая, а после разумно изрек:

– Могут и в Охотск с ним отправить. Придется терпеть. Станет невмоготу – скинем за борт, скажем, волной смыло.

Одновременно с похоронами филипповские затворники с креолами и алеутами, под началом подпоручика Булыгина стали грузить судно продуктами и товарами для Ситхи. Это был тот самый офицер с непомерно пышными бакенбардами, которого они приметили в церкви. Менялись времена и нравы: давно ли военный чин без усов вызывал всеобщее недоумение, а вот уже и подпоручик, и лейтенант Хвостов, тоже безусый, тощий и чернявый как креол, носился по баркентине и срамословно ругал матросов.

Ответственным за груз Баннер назначил Василия Васильева. Васька тяжело вздохнул всей грудью, понимая, что ссор с лейтенантом не избежать, но покорно отмолчался. Баннер сочувственно понял его и стал рассеянно рассуждать, что Хвостов, при всех недостатках, незаурядный моряк, привел судно с Ситхи среди зимы за четыре дня. По лицу его Васька догадался, что управляющий сам терпит, ждет не дождется, как бы поскорей выпроводить с Кадьяка вздорного дебошира и пьяницу.

Николай Булыгин был матросским сыном, в юности закончил кантонистскую школу для солдатских детей, воевал со шведами на Балтийском море, выслужив офицерский чин, получил предложение послужить Российско-американской компании. Новоприбывший оказался спокойным и незаносчивым военным моряком, среди которых в большой моде было буйство. На Кадьяк он прибыл на галиоте вместе с женой, тоже солдатской дочерью, которую полюбил с первого взгляда. Она соглашалась следовать за ним хоть на край света, лишь бы всегда быть вместе. Взаимная любовь определила место службы Булыгина. Его жена редко показывалась на палубе, поскольку крикливый командир баркентины тут же начинал орать о том, что женщина на корабле – плохая примета. Супруги тоже терпеливо сносили его брань.

– Петух! – презрительно пробормотал Сысой, глядя на лейтенанта. – Росточком два аршина вместе со шляпой. – Из офицерского сюртука с эполетами и стоячим воротом до самых ушей гребнем торчала грива черных волос, которую Хвостов, время от времени покрывал шляпой, похожей на сложенный вдвое блин или гребень, и тогда еще больше, чем с непокрытой головой, походил на петуха. – И заткнуть-то его некому. Придется терпеть до самой Ситхи или… – бросил вопросительный взгляд на угрюмо молчавшего Василия.

Заканчивалась погрузка. Экипаж трехмачтового судна при двадцати двух пушках состоял из пяти американцев, пяти русских матросов, двенадцати креолов, кадьяков и алеутов. Во время погрузки Сысой с любопытством поглядывал на латинские литеры, выписанные на носу баркентины, улучив удобный случай, спросил Булыгина, что там намалевано.

– Юнона! – ответил моряк.

– Что за чертовщина?

– В старой латинянской вере – жена Юпитера, главного бога, покровительница женственности и замужества. – Поняв по лицу недоумение промышленного, пояснил: – Хвостов сказал, что пайщик и ревизор Компании купил баркентину с грузом у торгового американца Вульфа и послал сюда за харчем.

При северо-восточном ветре, кренясь на борт, «Юнона» вышла из залива и взяла курс на восход солнца, которое было скрыто тяжелыми тучами несколько дней сряду. Хвостов, в кожаном плаще поверх мундира, то хвалил американских матросов, в пример своим неучам и бездельникам, то ругал их. Приходилось часто менять галсы. На гафельных парусах грота и бизани работать было легче. На прямых парусах фок-мачты выматывались даже умелые американцы. Сысой с Василием числились пассажирами, старались реже бывать на палубе когда вахту стоял капитан. При смене его Булыгиным команда отдыхала. На мостик поднималась жена подпоручика. Удерживая двумя руками шляпу, она так смотрела на мужа, что лицо моряка преображалось, а все видевшие их, невольно улыбались.

Баркентина взбиралась на высокие, но пологие волны зыби, подгоняемая ими, замирала на гребне, рывками скатывалась вниз, зарывалась носом в воду. Небо было обложено плотными облаками, часто моросил дождь, просекаемый колким снегом. Без видимого солнца и звезд лейтенант и помощник не могли определить местонахождение судна, из-за того часто спорили и даже ругались, полагаясь только на компас. Матросы по командам Хвостова толпой носились с борта на борт, мешая друг другу и толкаясь. Кричал лейтенант, погоняли американцы, даже стоявший на штурвале долговязый бостонец, однажды так увлекся, давая картавые советы, что гафельные паруса заполоскали.

Хвостов заорал на него, рулевой стал отбрехиваться. В приступе ярости лейтенант пнул его под зад. Американец бросил штурвал, схватил щуплого командира за эполеты, приподнял над палубой, отчего у того свалилась шляпа и голова скрылась под высоким стоячим воротом, под срамословные вопли капитана матрос стал попинывать его пяткой под зад. На американца кинулся Булыгин со шпагой. Американские матросы бросились на выручку товарища, сломали шпагу и стали колотить офицеров. Экипаж судна восторженно и злорадно наблюдал за потасовкой. Между тем баркентина стала разворачиваться боком к волне. Сысой быстро понял, чем может закончиться драка, подскочил к штурвалу, выправил курс, крикнул матросам, висевшим на реях фока, чтобы спустили бомбрамсель, опасно мотавшийся на ветру. Услышав крики, на палубу с непокрытой головой выскочила жена Булыгина Анна, и так завопила, вступаясь за мужа, что американцы бросили побитых офицеров и ушли с мостика.

Булыгин стал успокаивать рыдавшую женщину. Чернявая, безусая голова Хвостова с потрепанными бакенбардами, высунулась из сюртука. Разъяренным взглядом он окинул вновь напрягшиеся паруса, взглянул на Сысоя за штурвалом и отряхнулся с петушиным видом победителя. Оставалось только победно прокукарекать, но вместо этого Хвостов во всю силу голоса на двух языках облаял самовольные Северные Штаты, спустился в каюту, бросив управление судном на пассажира. Супруги тоже исчезли с палубы. Баркентина, зарываясь носом в буруны, продолжала следовать по компасу на укрытый низкими тучами восход.

Через четверть часа Хвостов поднялся на мостик в добром подпитии с припудренным синяком под глазом, надул грудь и заревел:

– По местам стоять, приготовиться к смене галса!

Ухмылявшаяся команда разбежалась, хмурые американцы неспешно и неохотно заняли свои места. Баркентина сменила галс, и её больше прежнего стало раскачивать с борта на борт. Широко расставив ноги, Хвостов, наконец, похвалил Сысоя и Василия, стоявших на штурвале.

– А вы, мохнорылое мужичьё, оказывается, кое-что смыслите в навигации!

– Смыслим, – обрехался Сысой, – и кое в чем не хуже жополицых. Не первый контракт служим.

Хвостов удивленно ухмыльнулся нелестному сравнению, видимо, решил включить его в свой лексикон, и с прежним азартом стал расхаживать по мостику. По виду можно было понять, что драка даже улучшила его настроение.

Сысой с Василием стали добровольно нести вахту на штурвале. Американцы, сердито поглядывая на командира, не подходили к нему, но умело работали на парусах.

– Как думаешь, отмстит им на Ситхе? – спросил дружка Василий.

Сысой, подумав, мотнул головой:

– Это нас за побои офицера могут сослать на каторгу. Как началась монополия, так кончилась воля. А им он что сделает? За них всегда заступится правительство. Оно у них тоже сбродное, но своих не выдаёт и не бросает: ни белых, ни черных, ни желтых.

Они с Василием поочередно, а то и вместе стояли на штурвале, иногда помогали неумелым креолам и неуклюжим алеутам крепить паруса. Туман стал гуще козьего молока, с мостика не видно было бака. Баркентина медленно шла по курсу при зарифленных парусах. Заунывно звенел корабельный колокол, предупреждая о себе такие же слепые суда. На баке алеуты прислушивались к ответным звукам. Молодой креол выскочил из тумана, как бес из преисподней, махнул рукой на бак, испуганно крикнул, что слышен звук прибоя. Хвостов, стоявший ночную вахту, приказал спустить паруса и убежал на бак. Алеуты первыми услышали в ночи шум наката волны на берег и послали креола сообщить капитану. Хвостов долго и недоверчиво торчал там, прислушивался, вытягивая шею. Наконец и он услышал опасный шум, приказал измерить глубину под килем и бросить якорь.

При пасмурном, туманном рассвете все увидели плоский остров, покрытый густым лесом и кустарником. Булыгин, тыча пальцем в карту, объявил, что это один из необитаемых островов южной части архипелага, показывал, что на нем есть пресная вода. Хвостов долго разглядывал сушу в подзорную трубу и заявил, что помнит этот остров, он находился неподалеку от Ситхинского залива. Мореходы заспорили. Булыгин предложил высадиться на сушу на байдаре и пополнить запас пресной воды, поскольку бочки были почти пустыми. Хвостов согласился с ним. Мысль эта показалась дельной даже алеутам. Они спустили на воду большую байдару с пустой березовой бочкой, оружия с собой не взяли, надеясь на прикрытие пушек баркентины.

На носу лодки уселся Булыгин. Его жена с борта помахала мужу рукой и ёжилась в шубке с блесками влаги на меху. С судна видно было, что байдара подошла к небольшому заливу, который с борта приняли за устье ручья, лодка покрутилась возле него, высадила Булыгина и стала возвращаться. Васька, свесившись за борт, криком спросил гребцов, что случилось. Те залопотали, указывая руками на остров, Васильев перевел для Хвостова:

– Косяк сказал, что ручей в другом месте, алеуты высадили его, а сами не решились плыть без оружия, невидимые с судна. Булыгин заявил, что найдет воду, вернется и укажет, куда подойти. Но его долго нет.

Лейтенант озадаченно выругался. Байдара пришвартовалась к борту. В это время из островного кустарника вылезли полдюжины тлинкитов. Мокрые одеяла, накинутые на голые плечи, облипали по телам: видимо они долго скрывались в кустарнике и теперь толкали впереди себя уже босого и полураздетого офицера. Тойон с горделивой осанкой, в круглой шляпе раструбом, украшенной перьями и горностаями, в виду экипажа приставил к горлу моряка нож и гортанно прокричал. Пятеро его подручных приткнули концы кинжалов к бокам пленного. Анна вскрикнула, кинулась к Хвостову с воплем:

– Сделайте что-нибудь?!

Офицер подхватил её под руку. Сысой обернулся к сыну якутатской тлинкитки.

– Требует половину груза за жизнь! – сдвинув брови, с важным видом перевел речь вождя креол.

– Ага! Половину?! И двадцать две пушки в придачу… Черта лысого! – досадливо выругавшись, пробормотал Хвостов, скинул рыдавшую женщину на руки Василия и крикнул во всю силу голоса: – Остров южный или северный?

– Зюйд! – сдавленно ответил Булыгин и вздрогнул, выгнувшись от пинка.

– Жди! – снова крикнул лейтенант и приказал креолу-полуякутату: – Скажи тойону, что нам надо спросить разрешение начальника!

Креол пропел, как казалось русским ушам:

– У-аа-ээ!

По лицам и движениям островитян ясно было, что его поняли. Булыгин опять выгнулся от пинка, и задрал голову с ножом у горла, но лейтенант, невзирая на вопли женщины, приказал поднять якорь. Баркентина схватила ветер кливерами, развернулась носом к северу и, часто меняя галсы, стала удаляться от острова. Анна забилась в истерике и кинулась на Хвостова, пытаясь его оцарапать.

– Уведи её в каюту! – приказал Василию лейтенант. Промышленный подхватил на руки брыкавшуюся женщину. – Запри там! – крикнул вслед Хвостов.

Через некоторое время, смущенный и раздосадованный, Василий вышел на палубу и пожаловался:

– Она же дверь выломает. Слышишь, как колотит?

– Свяжи её! – выругался Хвостов, бегая по мостику. Сысой на штурвале взглянул на дружка и рассмеялся его беспомощному виду.

Около полудня вдали показался другой остров, покрытый густым лесом. Судно было замечено, навстречу ему стали выгребать тлинкитские деревянные баты, расписанные яркими красами.

– Тойон в первой! – щелкнул трубой Хвостов и крикнул: – Готовимся, якобы, к торгу.

Грот и бизань спустить, фоковые паруса зарифить, палубу огородить абордажными сетями и парусными завесами, пушки на баке и юте зарядить картечью. Всем быть настороже при заряженных ружьях. – Он натянул до ушей шляпу, побежал проверять и ставить матросов на пушки.

Баты подошли под борт баркентины, развернувшейся по ветру. Поперек лодок под руками гребцов лежали английские длинноствольные ружья. Воинские приготовления на судне не смутили тлинкитов: обычно так и проходили расторжки на воде. Гребцы показали шкуры морских бобров. Сысой, по наказу лейтенанта, показал им связку походных топоров бренчащих на кожаной веревке. За борт бросили штормтрап. По обычаю первым полез смотреть товар тойон, его голова была украшена плетеной шляпой с раструбом, с которого свисали шкурки русских горностаев. Едва тойон ступил на палубу, зарифленные паруса опали и схватили ветер: американцы на фок-мачте сработали слаженно. Штормтрап был вытянут, тойона сбили с ног и связали.

Островитяне на миг оторопели, затем, побросав весла, схватились за ружья. С кормы прогрохотала пушка, по воде заплясала картечь. Вздулись гафельные паруса, трехмачтовая баркентина полным ходом стала удаляться в обратную сторону. Баты быстро отставали, поскольку грести и стрелять одновременно с них не могли. Щепа полетела с фальшборта, в нескольких местах были продырявлены паруса, но обошлось без крови.

К вечеру «Юнона» вернулась к острову, на котором захватили Булыгина. Его жена дергалась и рыдала в каюте, связанная кушаком. Островитяне издали заметили судно и ждали его на том же месте с полуголым и посиневшим от холода офицером. Когда Хвостов предложил им обменять офицера на тойона с соседнего острова – их лица позеленели от злобы, но не выкупить плененного соседа они не могли из-за присущей им гордыни и страсти к соперничеству.

Злорадно наблюдая за ними с баркентины, лейтенант обернулся к Сысою:

– Говорят, ты стрелок отменный?!

– Бывало, неплохо стрелял, – пожал плечами промышленный, не отрывая глаз от суши со спорившими тлинкитами.

– Как только Булыгина отвезут на выстрел – застрели тойона, чтобы неповадно было брать аманат на выкуп!

Васька Васильев с напряженным лицом в не опоясанной рубахе сидел возле баковой пушки с тлевшим фитилем в руке и следил за байдарой. Алеуты подгребали к острову, креолы с ружьями охраняли их и захваченного тойона с другого острова. Заложник с важным видом стоял в лодке в полный рост, скрестив руки на груди. Офицер в подштаниках, ежась от стужи, забрел по колени в воду. Едва пленённый тойон спрыгнул за борт, а раздетый Булыгин вскарабкался в байдару и упал на её днище, алеуты изо всех сил погнали лодку в обратную сторону. Сысой положил на фальшборт ствол винтовой фузеи. Баркентину покачивало. Байдара прошла четверть пути и едва голова тойона оказалась на мушке, стрелок спустил курок. Порох на полке вспыхнул, но выстрела не случилось. Заряжал винтовку кто-то из креолов и неизвестно когда.

– Везуч! – чертыхнулся лейтенант, перегнулся через фальшборт и помог взобраться на палубу раздетому и окоченевшему спутнику. – Беги, успокой жену! Говорил же – женщина на борту не к добру!

Подпоручик скрылся под мостиком и тут же, без штанов выскочил обратно на палубу. На нём висела жена, рыдала и целовала в мокрые бакенбарды.

– Что делали с Анной, изуверы? – закричал спасенный. – Кто?

– Я приказал! – взревел с мостика капитан с такой же страстью. – Чуть корабль не разнесла из-за своего дурака. Что? Напился свежей воды?

Между тем женщина стала успокаиваться, а Булыгин понял свою поспешную оплошность и супруги в объятиях удалились в каюту.

К утру словно распахнулось небо, зарозовела зорька утренняя, блеснуло солнце красное, первый луч огненной стрелой полетел на запад, а на востоке засверкали снежные пики. Среди них, как верный ориентир, открылась знакомая ситхинская гора святого Лазаря с провалившейся вершиной погасшего вулкана. Не так давно над ней еще курился дым, теперь она была покрыта снегом.

– Курс на мыс под горой, бери их в створ – подсказал мореходу Василий. – Тут много камней, но они торчат наружу даже при большой воде.

– То я здесь первый раз! – презрительно вскрикнул Хвостов. – Прямой румб по компасу на норд.

– Тогда сам ищи бухту по карте! – рассерженно пробурчал Василий, передал штурвал Сысою и ушел на бак.

Помучив экипаж частыми галсами при молчании бывальцев, «Юнона», вошла в бухту против наспех построенной крепости. В ней и по всему заливу, защищенному от моря островами, было много снующих тлинкитских лодок, против укрепления мельтешили русские байдары. Из-за гор на воду переползло облако, забусил обычный для этих мест мелкий дождь и вдруг облако прорвалось, будто кто разодрал его. На залив брызнуло солнце, и тут же от севера к югу выгнулась разноцветная радуга. Сысой, как ему казалось, потерявший всякий смысл своей грешной жизни, был потрясен увиденным. Радуга наполнила его душу надеждой, что в будущем еще много чудесного и важного, ради чего стоит потерпеть нынешнее уныние.

– Селедка подошла. Черпают! – шепеляво пробубнил Васька, из его моржовых усов торчала короткая трубка. Он не показывал, что тоже любуется радугой и солнцем, но его глаза в прищуре улыбались, а лицо было светлым и счастливым, как в первые годы жизни с Ульяной.

Хвостов зычным голосом приказал салютовать русскому флагу, поднятому над батареей. На палубу вышел его спутник с женой. Супруги смущенно улыбались оглядывавшимся на них матросам. Холостым выстрелом громыхнула баковая пушка, слабый сырой ветерок размазал пороховое облако по ряби залива. С батареи на утесе в посветлевшее небо взметнулся ответный салют, затем донесся звук пальбы. «Юнона» сбросила все паруса и встала на два якоря.

Солнце торопливо помигало из-за бегущих по небу облаков, то высвечивая, то омрачая знакомый кекур – вдававшуюся в бухту каменную громаду саженей в пятнадцать высотой. Когда-то на нем стояла палатка Баранова. После войны на плоской вершине кекура начали строить три будки батареи и казарму. Теперь там стоял двухэтажный дом, а у подножья, за пределами прежней крепости, срублена и подведена под крышу казарма, из здешней ели и лиственницы – заложен камнями бревенчатый причал. Без Сысоя и Василия работ было сделано много.

От причала отошла шлюпка. Четверо гребцов за веслами слаженно откидывались спинами в сторону прибывшего судна. В шлюпке узнавался главный правитель колоний Александр Андреевич Баранов. Он сидел на корме в кожаном плаще и сплюснутой, как сложенный вдвое блин, шляпе коллежского советника. Посередине, между гребцами, восседал незнакомец. Его шляпа была поважней, чем у правителя, а плечи покрыты шинелью дорогого сукна. Шлюпка подошла ближе к борту, Сысой с Василием радостно замахали руками, приветствуя Баранова. Он сбрил усы, некогда наводившие страх на врагов и голая губа под носом казалась неживой, прилепленной к знакомому лицу. Правитель был хорошо узнаваем издали, но мало походил на того Бырыму, которого они знали по прежним фартовым службам.

Лодка приткнулась к борту, ей бросили штормтрап. Один из гребцов с коротко остриженной бородой и длинными волосами, свисавшими из-под шапки на плечи, встал в рост.

– Прошка?! – окликнул его Сысой. – Наверное, впервые со дня смерти жены голос его был радостным. – Едва узнал! А волосищи-то отпустил как у колоша.

Он помог товарищу взобраться на палубу. Вдвоем они вытянули пассажира в шинели дорогого сукна, Сысой с Василием узнали компанейского ревизора Резанова. Хвостов козырнул ему и, склонившись за борт, озлобленно закричал:

– Так это ты, купчина? Вор и казнокрад! В потомственные дворяне выбился?! Да выслужись ты хоть канцлером, все одно будешь купцом, вором и хамом!

– Николай Алексеевич! – Резанов, с раздосадованным лицом, взял Хвостова под руку, но тот вырвался и продолжал поносить Баранова. Резанов повысил голос:

– Господин лейтенант, нам нужно поговорить! – Повел бранившегося офицера в каюту.

Не обращая внимания на поносные речи, Баранов бросил кожаный плащ на банку шлюпки. Сысой с Василием вытянули его на борт. Отдуваясь, правитель раскинул руки, обнял одного, затем другого. Под его сюртуком глухо клацнула кольчуга. Под шляпой был новый парик, без буклей и косицы, подвязанный к подбородку черным платком. Прохор встал за его спиной, провожая испепеляющим взглядом оборачивавшегося и ругающегося лейтенанта, которого Резанов тащил в каюту.

– Ждал нас или что? Не успели якорь бросить – плывешь! – удивленно спросил Сысой.

Степенно поприветствовав смущенного Булыгина, Баранов кивнул экипажу.

– Каждый день и час ждали… Кто на приказе? – повел бровями по столпившимся людям.

– А я! – просипел Василий и сунул в карман выстывшую трубку.

– Ну, давай, показывай, что привезли! – потеплевшим голосом приказал главный правитель. – А у нас голод и мор, – тихонько вздохнул, спускаясь в трюм. Спереди и сзади его сопровождали Сысой и Прохор Егоров с зажженными жировиками. – Зимой одних только наших, русских служащих, перемерло семнадцать. Других считать боюсь. Слава богу, сельдь подошла… Баты видели? До тысячи колошей съехались с островов не только для лова селедки. А гарнизон ослаблен. – Пожаловался. – Ну, да ладно, Бог милостив! Показывайте, что привезли.

– Только благодаря Бырыме, держимся, – проворчал Прохор, кивнув на правителя. – Колоши его боятся пуще нечисти. А зачем мы сюда припёрлись? Зачем столько крови пролили? Не понимаю!

– Чтобы послужить России, Прошенька! – мимолетно пробормотал Баранов, разглядывая присланные продукты и товары. Со стороны понятно было, что спор их давний, много раз переговоренный. – Бобров-то на Алеутах и Кадьяке выбили.

– Какой России? Русской или латинянской? – с перегоревшей горечью спросил Прохор и, не дожидаясь ответа, чертыхнулся…

– Вот описи! – сухо покашливая, протянул бумагу Васильев. – Подписаны Баннером.

– Ба-нн-ер! Тоже России служит, или Россия – Ба-нн-неру?! – язвительно проворчал Прохор. – Бежал с рудников аж за океан от всех этих фатеров, мутеров, штейгеров, а немчура и здесь достала!

Но правитель не отвлекался на изрядно надоевшие ему разговоры. Сысою стало так жалко его, что захотелось осечь старого дружка Прошку, но он только поморщился и кивнул Баранову.

– Кого тут?! Разве на неделю всем хватит, – вздохнул, правитель, разглядывая продукты. – Но, кабы прислали раньше, глядишь, кладбище было бы меньше.

– А юколы только половина, – пожаловался Василий. – Хвостов не дал грузить остальную, кричал, – плохо пахнет…

Узнав, что тоболяки прибыли еще и с просьбами, Баранов задумался и успокоил их:

– Задержим на неотложных компанейских службах, не впервой. Будите пока при мне, а там посмотрим.

Ново-Архангельская крепость была в трудном положении. Изнуренные голодом и болезнями, русские промышленные, алеуты, кадьяки, кенайцы, чугачи – эскимосы и тлинкиты на службах Компании, поднимались до рассвета, работали по шестнадцать часов и дольше: черпали сельдь, строили защитную стену между русским и ситхинским селениями. А в заливе собралось до тысячи хорошо вооруженных туземцев, разных родов и племен. Все они уродовали лица, ради своего понимания красоты и называли себя тлинкитами, что на их языке означало людьми.

В крепости хорошо понимали, что дикие прибыли не только для ловли рыбы. По слухам от верных тойонов ситхинцы отправили послов к сородичам южных островов и к многочисленному племени хайда, предлагая разграбить крепость, надеялись собрать войско до трех тысяч воинов, противостоять которому полторы сотни изможденных служащих не смогут. Зная об этом, правитель требовал от своих людей невозможного напряжения, жестоко наказывал уснувших в карауле, уклонявшихся от работ. Чтобы дать людям хоть какую-то надежду и радость, устраивал попойки. Треть компанейских работных, каюров и служащих за одним столом с Барановым напивались до упаду, другие, ожидая своего праздника, работали и несли караулы.

Верные правителю тлинкиты донесли, что ситхинцы привезли тойонов племени хайда и уговаривают их воевать крепость, но те сомневаются в успехе из страха перед Бырымой, которого почитают за дьявола. Узнав об этом, правитель пригласил хайдинцев на пир, а вместе с ними своего главного врага ситхинского тойона Катлеяна. Устоять перед соблазном побывать на пиру у самого Бырымы никто из них не мог. Ситхинцы, кроме почестей, надеялись высмотреть русскую крепость изнутри.

Сысой с Василием поселились на нижнем этаже дома, построенного на вершине кекура, там же жил Прохор. Это была казарма, разделенная на несколько комнат, в которых ютились человек по десять служащих, иные проживали семейно с кадьячками и чугачками, отгородившись от одиноких занавесями из кож и шкур. На верхнем этаже располагались правитель с семьей, мореходы и приказчики. В нижней казарме у подножья кекура, тесней и многолюдней жили партовщики эскимосы: алеуты, кадьяки, чугачи.

Устроившись, Сысой с Василием стали гонять большую байдару от причала к «Юноне», выгружали привезенные продукты в пакгауз крепости. Вся команда и командир были пьяны. На корабле промышленные несколько раз столкнулись с Резановым. Ревизор был явно болен: глядел устало, приволакивал ноги, то и дело утирал лоб шелковым платком. Очередным рейсом вместе с мешками и корзинами его стали переправлять на сушу. Сидя в середине байдары Резанов раз и другой, внимательно оглядел двух дородных бородатых контрактников, выгребавших к берегу, картаво спросил:

– А что, мужички, не желаете ли проявить себя героями, верой и правдой послужить Отечеству?

Василий недоверчиво хмыкнул в бороду и отвернулся, Сысой, бросил на ревизора недоверчивый настороженный взгляд. После десяти лет служб тоболяки хорошо понимали, к чему заводят такие разговоры начальствующие люди. Не прерывая гребли, спросил с усмешкой:

– Где и за какое жалованье?

Резанов брезгливо надул бритые губы.