На спор

Алиса Атарова

На спор

Один выигранный спор

Мы ехали уже минут десять, и все это время таксист молчал.

Десять минут назад я запрыгнул в его такси, утонул в промятом кресле, чувствуя, как водка магическим образом выветривается из моей головы с каждой секундой. Хлопок двери («Не хлопайте сильно».) — и хихиканье моих друзей отрезало, как и уличную стужу. Я остался с таксистом наедине.

— Камсэмольская, дэсять? — спросил он.

— Мг-м.

Такси тронулось.

И тут страх холодными мокрыми руками потянул меня за затылок. Я резко обернулся: Витек, держась за живот, согнулся пополам, Шкет схватился за его плечо с гротескно распахнутым ртом. Костян замер позади них, сигарета роняла пепел на асфальт, пока он пытался вытереть текущие от смеха слезы.

Такси нырнуло, и они пропали из виду.

Я теребил лямки своего рюкзака, лежащего на коленях. Тот был почти пустой, и я обругал себя за то, что не взял с собой ту початую бутылку. Лучше б накачался водкой так, чтобы отрубиться прямо здесь. Чтобы сам факт мертвого сна снял с меня всю ответственность. Таксист — большой кавказский медведь с обросшим шерстью лицом — покосился на меня в зеркало заднего вида.

— Замэрзли? — спросил он невнятно.

— Что?

— Блэдненький вы что-то. Печку включить?

— Включите, — сказал я. Потом добавил: — Спасибо.

Он включил печку и зачем-то прибавил радио. «Блэк Бакарди, танцы в моей кровати…» — взвыло оно, вызвав у меня истерический смешок. Все тупее казалась идея Витька запрыгнуть в первое попавшееся чужое такси. Лучше бы погнал меня искать, чем догнаться. Или постучать в чужую дверь и убежать. Что-то из того, что казалось нам веселым в детстве. Но сейчас выпрыгнуть на ходу уже было нельзя. Оставалось только материть Витька про себя.

Машина ныряла, как выдра, по затопленным снегом улочкам, петляла, крутился обитый кожей руль. Гудели радио и печка. Оцепенение сковало мои ноги и руки, происходящее все больше казалось абсурдным. Я зажмурился: голова кружилась, как дорога, кресло обнимало меня кожаными объятиями, мерно шуршали колеса, убаюкивая меня в пьяный сон…

— Слушайте…

— А? — я поднял голову, глядя в зеркало. Кажется, я задремал.

— Разбудил? — спросил медведь виновато.

— Не, — я встрепенулся, увидев, что за окном было темно — мы выехали из города? У меня похолодела спина — почему до сих пор никто не отменил заказ? Эта шутка должна была тянуться минут пять, пока заказчик не обнаружит, что такси уехало. А потом таксист должен был выгнать меня взашей, максимум, пинком отправить в сугроб, и, матерясь сквозь зубы, уехать.

Во рту закислило, объятия кресла больше не казались уютными. А может, заказ давно отменили? Может быть, этот медведь везет меня в ментовку? Или вообще в лес… У нас на окраине города отличная лесополоса — от станции до домов и никто не найдет.

— Спросить хотэл, — таксист чуть повернул голову, оглядываясь на меня.

По спине потекла противная холодная капля пота и растворилась в поясе джинсов. «Он, наверное, все знает», — вспыхнула острая, словно чужая мысль. Моя потная ладонь нащупала в кармане мобильник. Но кому звонить?

Атмосфера в машине сгустилась как опустившаяся апельсиновая мякоть на дне того последнего стакана с водкой. Мне было душно. Пот был даже на лбу, а под курткой все скрипело и противно липло.

Таксист все молчал, а потом шевельнулся, протянул руку к телефону. С заднего сидения я видел, как мужик закрыл приложение Яндекс. Такси и открыл что-то другое. Все-таки звонить будет? А угнать чужое такси — это преступление? А если я скажу, что просто пошутил? Вот сейчас ему скажу — он отпустит? В висках грохотала кровь.

— Так вот, вы же молодой, дэ? — снова глянул на меня таксист в зеркало. — Я тут, это, дочке… хотел цветов купить на день рождения. Вы навэрняка часто на эти ваши свиданки ходыте? Что там юные лэди любят?

Так и сказал: «Юные лэди». Я тонко хихикнул, словно где-то внутри оборвалась струна. Спокойствие, только спокойствие.

— Ну, розы, — нерешительно проговорил я.

— Розы… — задумчиво повторил таксист. Его темные глаза снова уставились на меня, как будто он знал все мои мысли. — А какие нравятся?

— Розовые? — моргнул я.

Медведь усмехнулся.

— Скучно это, — протянул он. — Дочка у меня любит нэобычное. Я тут читал: сорт такой есть, самая чорная роза в мире. Лэгушатники вывели.

Я снова моргнул. Моему пьяному, утомленному тревогой мозгу потребовалось несколько секунд, чтобы понять, кто такие лэгушатники.

— И как называется? — вежливо изобразил я заинтересованность.

Я выудил телефон. Мы ехали уже полчаса.

— Щас… — он порылся в мобильнике, что-то тыкая. — Б… — он прищурился, наклоняясь ближе, — Блэк Бакар-р-ра. Во, глядите, — он снял его с магнита и приблизил ко мне. На экране была почти черная роза.

— Красивая, — кивнул я, а сам смотрел на полоску приложения сверху. Такси еще ехало по маршруту. Что за идиот его вызвал?

— Думаетэ, понравится? — с сомнением спросил он. — Моей дочке шэстнадцать. Да и чорная…

— Понравится. Девушкам такое нравится, — закивал я еще сильнее. Голова от этого закружилась, но как будто стала яснее. Я все еще был пьян. И все еще ехал в чужом такси. Я снова хихикнул.

Таксист поставил телефон обратно на магнит.

— Ну, подумаю, — заключил он и снова замолчал.

Я открыл телефон, глядя на время. Три часа ночи. Меня замутило. В чате с пацанами приходили какие-то уведомления, но я заблокировал экран, игнорируя их. Сейчас бы еще этим придуркам отвечать — я точно блевану.

— А долго еще? — осмелев, спросил я.

— Долго — что? — переспросил таксист, косясь на меня в зеркало.

— Ехать — долго? — Как говорит Шкет: «Играешь — так играй до конца».

Таксист промолчал, разглядывая меня. Затем вдруг усмехнулся уголком губ — по-доброму так, как улыбался мой дедушка когда-то. Но меня от его ухмылки почему-то покоробило.

— Недолго, — после паузы наконец бросил он, уставившись на дорогу.

Я решил больше ничего не спрашивать. Сполз пониже, закрывая глаза. Скорее бы доехать, куда бы мы ни ехали, а то мутило страшно. Водка переболталась во мне от езды, шумела в ушах, перед глазами плыло, будто я не в шкоде октавиа, а на пароходе. «Крузенштерн». Человек и пароход.

— Приехали.

Я приподнялся, глядя в окно. И что за глушь? Ни души, ни фонарей, даже дороги не видно. Таксист молча замер впереди, барабаня пальцами по рулю. Выйти? Я открыл дверь, получая снежный удар от метели в лицо. Отрезвляюще, ничего не скажешь.

Я спрыгнул в снег, сразу набрав полные кроссовки, замер посреди незнакомой деревенской улицы. Ну, это уже не смешно. Надо попросить его отвезти меня обратно — дам денег, извинюсь. Мужик, вроде, нормальный, тем более, за заказ у него списалось же?

Но когда я оглянулся на такси, то увидел, как погасли габаритные огни, и он газанул в ночь.

— Эй! — крикнул я, рванул за ним по глубокому снегу. — Эй, подождите! Э-э-э-эй!

Крик был забит метелью насмерть. Огни такси мелькнули впереди и исчезли. Снег поглотил и их. Я достал телефон: 3:15. Торопливо открыл приложение Яндекс. Такси, но когда нажал на вызов, в округе не оказалось ни одного такси. Ни единого. Вызов все шел и шел, но в этой глуши никто не откликался. Окоченевшие пальцы сжали стремительно разряжающийся мобильник. Так дело не пойдет. Может, дойти до крупной улицы? Судя по карте, я в каком-то поселке. Если выйду на шоссе, то точно смогу поймать машину. Хотя бы попутку.

Я побрел вперед — мело белым, заметая асфальт, видно было только две колеи от такси, только что привезшего меня. Кругом темнота. Мрак и снег, засыпающийся в капюшон. Интересно, кто вообще вызвал сюда такси? И зачем? Тут ведь ничего нет, будто я шагнул из такси в пустоту, ледяную и страшную. Сейчас, как в сказке, впереди должен вспыхнуть свет, и отворится дверь в теплый дом, где меня давно ждут.

Я застыл на месте.

Впереди и вправду был огонек.

Ого, мысли и впрямь материальны! Может, там мне помогут каким-то местным такси? По таким ПНД наверняка ездят свои бомбилы, а номера у старожилов есть. Или перекантоваться. Наверняка какие-то пенсионеры.

Огонек впереди становился все ярче, и даже водка как-то перестала шуметь в ушах от предвкушения тепла, которое давно покинуло мои пальцы и промокшие кроссы. Обычный такой небольшой домик с участком. Я открыл калитку и, разгребая снег ногами, подплыл к крыльцу, поднялся, стряс липкую белость и постучал в дверь, откашливаясь и размышляя, что сказать. Никогда в жизни в чужие дома ночью не ломился. Надо как-то… подружелюбнее, что ли.

Раздались шаркающие шаги. Я поспешил растянуть губы в деревянной улыбке. Скрипнула дверь — на пороге стояла старушка. Невысокая, костлявая. Про таких говорят: доброе морщинистое лицо. Морщины вокруг тонкого рта, маленьких глаз и даже вокруг носа. На ней был халат, ну, из таких, с молнией спереди. Но почему-то чисто белого цвета. А в ушах крупные серебряные серьги, и подвеска на сморщенной шее. Квадратная пластина серебра. Странный наряд для дома.

— Здрасьте, — выпалил я, голос осипший, неродной. — Я тут заблудился немного, мне бы такси вызвать… а то приложение чет не ловит. — Она продолжала на меня смотреть, ничего не говоря. Я облизнул губы и снова улыбнулся. — Я подумал, может, у вас есть местные бомбилы в поселке? Может, номер знаете?..

Старушка наконец продемонстрировала признаки жизни — моргнула.

— Такси? — переспросила она. Серьги качнулись, ловя блики света. Я отвел взгляд, когда они резанули по глазам.

— Да, такси. Не тот адрес ввел, по ошибке сюда приехал. Так уж вышло.

— По ошибке? — из-за ее спины вдруг выглянул ухмыляющийся старик. Такого же роста, размера и формы, как старушка, будто по ней слепленный. Только на нем была странная черная рубаха, незаправленная в штаны, седая бородка дрожала при каждом его слове, а на голове была проплешина размером с ладонь. — Сюда никто не приезжает по ошибке.

— Ну, а я приехал, — начал почему-то злиться я. Шаркнул ногой, разворачиваясь. — Ну, в общем, если не можете помочь, тогда извините за беспокойство.

Я шагнул вниз и услышал, как старушка прошелестела:

— Проходи-проходи, сынок. Согрейся хоть, такси у нас нет, но можешь… — она замолкла, не продолжая.

— Ого, спасибо большое! Это я с радостью! — тут же отозвался я. Старики посторонились, пуская меня внутрь.

Через пять минут я уже сидел за накрытым скатертью столом на кухоньке, держа в руках кружку горячего чая, а на моих плечах лежало тяжелое ватное одеяло. Над головой толпились какие-то сковородки, прихватки, кружки, напротив стоял разваливающийся шкаф со стеклянными дверцами, из-за которых на меня выглядывали фигурки фарфоровые ангелочков. Пахло какой-то старостью, ветхостью, чаем, немного дровами, тающим снегом. Тепло сграбастало меня, прижало к стулу, тело наконец размякло — от водки ли или от стресса. Мы о чем-то болтали — незначительном, пустом, вроде кто я такой, как сюда попал. На каком-то порыве я рассказал им историю про такси и странного таксиста с его черными розами. Старики переглянулись и даже, кажется, усмехнулись.

— Может, останешься на ночь, сынок? — вдруг спросила старушка. — Оставайся, — не дожидаясь ответа, повторила она.

— Да, верно, куда тебе на ночь глядя уходить, — крякнул старик. — Оставайся, коли так вышло. Да и погода сегодня, — он взглянул в окно, за которым развернулся белый шторм.

Действие алкоголя ослабло, оставив после себя только кислый привкус во рту и чугунную голову, которая с каждой минутой становясь все тяжелее. Слова этой старушки обладали каким-то убаюкивающим эффектом. А надо ли мне и впрямь куда-то ехать? Мне тут тепло, хорошо, в руках чай, еще и одеяло дали. Ватное одеяло пахло пылью, уютом и почему-то костром. Мысль о возвращении в холодную зимнюю метель казалась невыносимой.

Телефон в кармане продолжал разрываться от уведомлений из чата с пацанами, но я не шевелился. Шевелиться не хотелось. За окном завывал недружелюбный ветер, а мое тело откисало в тепле. Ноги как будто врастали в пол, а руки казались неподъемными. Мысли шершавыми валунами с трудом перекатывались внутри черепа.

— Ну, решено, сынок, я тебе постелю в бывшей комнате дочки нашей, — донесся до меня как сквозь толстую подушку голос старушки. Она добродушно улыбалась, ее большие серебряные серьги мерно посверкивали в свете лампы.

Вибрация телефона с кратких подергиваний перешла в упорную нескончаемую дрожь. Кто-то мне звонил. Я зевнул, все же выуживая мобильник из кармана.

— И кто в такое время названивает? — поджал губы старик, неодобрительно глядя на телефон. Мой взгляд упал на тяжелую черную цепь на его шее под рубахой, когда он пошевелился.

— И правда, — машинально согласился я, тупо глядя на экран. Мне потребовалось несколько секунд — долгих, тягучих мгновений — чтобы понять, что звонит мать. Страх вдруг вцепился в затылок, пробежался по шее, поднял волосы дыбом и сжал желудок. Че она мне звонит так поздно?

— Звони мне ночью, я бы не брал, — сказал старик, косясь на мобильник. Я взглянул на него и кивнул. Не буду брать, пусть думает, что я спокойно сплю у Шкета. Мать у меня беспокойная, любит переживать по пустякам. Я положил мобильник на стол перед собой.

Но он все звонил и звонил, а старики молчали. Я тоже молчал. Вибрировал стол, и с каждой его трелью уютная атмосфера вокруг рушилась, распадалась на фрагменты. Загудела голова с новой силой, до этого убаюканная теплом и чаем. Заболела спина от неудобной позы, скрутило живот. Одеяло стало давить на плечи, как будто весило тонну. Во рту усилился кислый привкус.

Вибрация будто заставляла виски разрываться от боли. В глазах темнело, и кухонька как будто стала мрачнее. Старики молчали, в каком-то оцепенении глядя на дрожащий мобильник на столе. Контакт «Мама» все звонил и звонил, не сдаваясь. Засосало под ложечкой от необъяснимой тревоги. Мама редко звонит так долго. Еще и ночью. Знает же, что я у Шкета. Зачем звонит? И… что я здесь вообще делаю? Эта мысль острым концом впилась в мозг, заставляя пошевелиться. Ватное одеяло упало с плеч на стул. Ослабла тяжесть, придавливающая меня к полу.

— Я, наверное, все же пойду, — нетвердо сказал я. Затем, чтобы не передумать, резко встал и чуть не плюхнулся обратно от того, что закружилась голова.

— Ну, как знаешь, сынок, — старушка бросила косой взгляд на деда и кивнула. Серьги закачались, посылая легкие всполохи света. — Как знаешь.

Сграбастав мобильник со стола, я быстро, чтобы не передумать, направился в предбанник. Всунул ноги в мокрые кроссовки, натянул куртку, чуть не промахнувшись мимо рукава. Зашаркали шаги — старики вышли со мной прощаться.

Я застыл в дверях, глядя на теплый, уютный свет внутри.

— Если снова заблудишься, возвращайся, — пошутил старик, опершись на дверной проем. Его губы растянулись в беззубой улыбке, косой, потерявшей свое дружелюбие. — Мы будем ждать.

— На, держи, сынок, — старушка всунули мне в руки сверток. Кусок пирога, завернутый в газетку. Я убрал его в рюкзак.

— Спасибо вам. — Я резко распахнул внешнюю дверь. Ветер бросил мне в лицо охапку мокрого снега. Сонливость исчезла. — Спасибо! — И я нырнул в метель.

Спустя десять минут блужданий мне наконец кто-то ответил. Долго, бесконечно долго я стоял, собирая на плечи снег, пока впереди не замаячил огонек. Теперь два — фары. Я нырнул внутрь, утопая в знакомом кресле. Та же шкода октавиа, тот же таксист-грузин.

— О, это вы, — узнал он меня, глядя в зеркало заднего вида.

— Вы как будто тут один ездите, — пошутил я, — и мне пришлось долго ждать, чтобы вас выцепить.

— Да, удачно, — лаконично ответил он. — Повезло, — скосил глаза в зеркале. — Тут только я езжу. Только одын. Других нэт в этих местах. Рэдко кого обратно вожу.

Я угукнул, не обращая на его слова внимания и утыкаясь в мобильник. В чате было множество сообщений где я и куда пропал. Бросив короткое «Еду обратно», я отложил его. 2 % зарядки, сейчас сдохнет. И я, кажется, сдохну. Состояние было отвратительное. Видимо, отходняк.

Всю обратную поездку я провел в полудреме. Не помню, как вышел, как добрался до дома Шкета. Не помню, как встретили. Дверь словно и вовсе была открыта. Все спали кто где — Витек на диване разлегся, Шкет в своей кровати, Костян храпел в ванной. Помню, как меня начало рвать от глотка воды — без конца заставляя выплевывать наружу желчь, воду и мои внутренности. Помню, как загорелось тело и адски взорвалась болью голова. И что это была за водка, что до сих пор не отпускает?

Утром меня тормошил Витек, долго, истерично что-то крича в ухо. И чего ему надо? Его голос доносился до меня как сквозь полиэтилен, да и физиономия его была размытой.

— Никита! Никита! Очнись! Никитос! Бля, пацаны, пацаны! Никитос! Никита! — в последнем крике прорвалась паника. Как будто я реально подыхаю. Мне хотелось сказать ему, чтоб не орал, но так за ночь устал, что сил не было. Хотелось сказать ему, чтобы он прекратил меня трясти. Отвали, Витек, ну, отвали же.

С третьей мысли рука послушалась — дернулось плечо. Правда, не остановилось, а задрожало упрямой дрожью, а с ней и руки, и как будто в грудную клетку кто-то бил ногой, не давая нормально дышать. Витек, простыл я, кажись, да и понятное дело, всю ночь прошлялся по морозу. Вот Витек, все твоя вина. Споры твои тупые. А я выиграл. Да не тряси ты меня! Выиграл…

— Шкет, вызывай скорую! Скорую, бл-лять! Быстрее!

Скорую-то зачем? Совсем уже? Мать узнает — с ума сойдет. Мать всегда с ума сходит, когда я дальше двух метров от нее. Вчера вон звонила, Витек, представь? Ночью, в… сколько там было? Четыре? Да, реально. Помню, меня аж холодный пот прошиб, зачем-то от стариков сбежал. Ну, это от водки паника, это я знаю, бывало. Но надо было там оставаться, там тепло. Не простыл бы. Представь, Витек, вчера какие-то пенсионеры меня к себе зазывали. Останься, говорят. Серьги и цепь. Странные.

— Интоксикация у него. Что вы пили вчера? — чужой голос, не пацанов моих.