Другая жизнь

организовать любой прибыльный бизнес и заработатькрупнуюсуммуденег.

И наконец, наиболее «вкусный кусок» плана: правильно поучаствовать в ваучеризации — глобальном дележе государственной собственности. Как потом скажут, это был самый большой заговор против народа за всю современную историю. Я сразу вспомнил передачу по независимому телевидению, рассказывающую правду об этом процессе. Оказывается, перестройка помогла переходу государственной собственности в частные руки под лозунгом: «Все народу». Хотя лозунг был изначально правильно-справедливый, но получилось «все, как всегда». Об истинной ценности бумаг, называвшихся «ваучерами», и выгодном их использовании было известно только горстке «элиты» нашей страны, представленной в те годы партийными работниками высшего и среднего эшелона, отраслевыми руководителями и, конечно, криминальными авторитетами. Мысль, что к этой информированной «горстке» теперь отношусь и я, сильно подняла настроение.

Я пытался вспомнить до деталей все, о чем говорилось в той очень смелой, даже по тем временам, передаче. Задумка власть имущих была проста и гениальна. Ведь открытого захвата предприятий народ бы, скорее всего, не допустил, может, даже возмутился, а так все случилось законно и вроде бы правильно. Сам механизм был рассчитан на то, чтобы представители «элиты» с помощью приватизации стали собственниками большей части государственного, а точнее, народного имущества. Зная истинную цену приватизационным бумагам, они организовывали липовые инвестиционные фонды по легальному отъему у населения этих ваучеров, а по сути — их маленькой доли государства. Предприятия продолжали работать, как работали, только уже с изменившимся собственником; и если раньше прибыль от реализации продукции шла непосредственно в казну государства, то после приватизации она почти вся оставалась в карманах новых владельцев, что еще больше подстегнуло экономический крах целой страны. Простые же рабочие как трудились на своих местах, так и продолжали это делать. На фоне общего бардака возмущались единицы, но их сразу увольняли, выпроваживая попросту на улицу, ведь теперь это уже были частные предприятия.

А по центральным телеканалам бесконечной чередой транслировались программы, призывающие не упустить шанс и выгодно вложить свой ваучер в нужное, как потом, конечно, оказывалось, подставное предприятие. Но самая большая трагедия того времени, по мнению телеведущего, заключалась в абсолютном молчании государства в разъяснении истинной ценности каждой выданной гражданину приватизационной бумаги. Резюме программы было такое: «Все созданное поколениями и непосильным трудом всего народа разошлось молниеносно и досталось горстке людей». И приводилась удручающая статистика: около половины населения продало свой ваучер за сумму, эквивалентную стоимости советского велосипеда, а всего один процент населения получил абсолютный контроль над всеми государственными объектами, участвовавшими в приватизации тех лет.

Эти грустные воспоминания оторвали меня от реальности, и я пропустил приход родителей. В комнату вошла мама и, подойдя ко мне, чтобы поцеловать, сообщила: «Быстро мыть руки — и к столу».

Я отложил тетрадь в сторону и подставил щеку. Люблю, когда мама дома. Одно ее присутствие уже создавало уют, и с этой мыслью я двинулся на кухню. Там уже сидели бабушка, дед и отец. Пожелав всем доброго вечера, я уселся на табурет и стал ждать своей тарелки с едой. Прежде чем начать свой рассказ, я решил: пускай все поедят, чтобы никто уже не отвлекался. Бабушка положила две картофельные зразы, зажаренные до золотистой корочки, и салат из огурцов и помидоров, перемешанный со сметаной, и я полностью погрузился в ужин. Не прошло и двух-трех минут, как я расправился с едой и, подгоняемый предвкушением судьбоносного разговора налил всем чай. Бутерброды из батона с вишневым домашним вареньем стали десертом. Но все пошло не по плану, когда в окно постучали. Сказав, что открою, я направился к входной двери. На пороге стояла соседка. Спросив, дома ли мама и получив положительный ответ, она прошла мимо меня и сразу направилась на кухню. Ее приход не входил в мои планы, и, поспешив за ней, я все еще лелеял надежду, что она быстро уйдет восвояси. Однако надежды рухнули, как карточный домик, от первого вопроса моей мамы, увидевшей соседку:

— Опять?

И, получив положительный ответ, сказала гостье, чтобы та или присоединялась к нам за столом, или проходила в комнату и ждала ее там.

«Хоть есть не стала!» — подумал я, смотря в спину уходящей в комнату женщине. Мы все знали, что такое «опять» в мамином вопросе. Это значило, что ее муж снова запил или загулял, и ей нужен совет, как ей лучше поступить. А так как моя мама никогда не отказывала в просьбах других, то к ней постоянно приходили подружки со всеми своими проблемами. И это мероприятие уж точно надолго, а для заготовленного мной рассказа нужны все члены семьи. Значит, все переносится на завтра, да, может, оно и к лучшему — утро вечера мудренее. И я сел допивать свой чай. Прихватив на один бутерброд больше, чем все, вызвал недовольство деда, но дослушивать его упрек про постоянное объедание семьи не стал. Сказав бабушке: «Спасибо, все было очень вкусно», быстренько сбежал в свою комнату. Тетрадку я спрятал на всякий случай под ковер на полу и, взяв из шкафа книжку, лег почитать перед сном. Зашедший в комнату минут через пятнадцать отец спросил:

— Что читаешь, сынок?

— Да так. — И показал обложку. По его лицу я понял, что отца что-то удивило. Я сам еще раз посмотрел на книгу, пытаясь понять, что могло вызвать такую реакцию. Дыхание у меня перехватило. Мне двенадцать, а в руках я держал роман Айзека Азимова «Я Робот». Вспомнив сразу, что в одиннадцать я еле осилил «Мушкетеров» и точно вундеркиндом не числился, виновато опустил глаза… И — о чудо! На странице, где остановился, была напечатана черно-белая иллюстрация, и я с облегчением произнес:

— В смысле, картинки листаю.

Мой ответ вполне устроил отца, но тем не менее он добавил:

— Лучше бы литературу читал, что в школе на лето задали.

Посчитав, что на этом воспитание на сегодня можно закончить, потерял ко мне интерес и улегся на диван читать свой новый журнал. Уфф! Вот это я чуть не засыпался, впредь нужно быть гораздо аккуратнее и внимательнее к мелочам. Отложив книгу, я лег на бок и стал размышлять о завтрашнем разговоре. Что бы еще добавить в текст? Очень хотелось, чтобы он был очень убедительным, ведь от результатов его воздействия будет зависеть очень многое. На этих мыслях я и отключился.

Проснулся от того, что мама застилала диван, а отец одевался на работу. Быстро вскочив с кровати и попросив их задержаться, я пустился на поиски деда с бабушкой. Обнаружив их в соседней комнате, привел в комнату к родителям. Увидев в глазах бабушки тревогу, я тут же поспешил ее успокоить:

— Ничего не случилось, только хочу что-то важное всем рассказать.

И когда все собрались, я не успел еще и рта открыть, как отец сразу же заявил:

— Только недолго, а то мы опоздаем на работу.

— Постараюсь, — пообещал я и быстро пересказал им свою заготовленную историю, якобы услышанную в соседском доме. Если в начале родители задавали вопросы, то под конец все просто молчали. Закончив свой рассказ, я стал ждать реакции и правильных выводов, но то, что случилось дальше, не мог предположить даже в кошмарном сне. Первым вскочил дед, он начал кричать и размахивать руками, а суть его крика сводилась к одному: «Соседи — предатели Родины, антисоветчики, и срочно нужно идти в милицию и обо всем там сообщить».

— А если ребенку будет угрожать опасность во время дачи показаний, ты не подумал? — очень резко, абсолютно в не свойственной ей манере, возразила бабушка.

Но дед не унимался:

— Да какое дело до мальца, лишь бы получилось посадить сволочей, продавших страну.

Тут уже вмешался отец:

— Никто никуда заявлять не пойдет, будем считать, что ему все послышалось и привиделось.

Все замолчали, обдумывая отцовы слова, и через какое-то время мама сказала:

— А чтобы наверняка не рисковать, я сегодня же поговорю в заводском профсоюзе о путевке и отправлю ребенка в пионерский лагерь до конца лета. Я надеюсь, ты больше никому эту историю рассказывать не будешь?

Все повернулись ко мне, а я, ошалев от такого развития событий, просто не мог прийти в себя и мотал головой от одного к другому в надежде получить хоть какую-нибудь поддержку родных мне людей. Сердце выпрыгивало из груди от несправедливости. Я же хотел как лучше! А получилось ужасно! Все же, собрав в кулак все свои силы, я начал кричать:

— Вы не понимаете, что все взаправду, и это очень нужно нам.

— Если ты сейчас же не успокоишься, то получишь ремня, — сказал отец, очень строго посмотрев на меня.

— Давно пора, — поддакнул дед, — всыпь ему, чтоб неповадно было.

Едва сдерживая слезы, я покорно промямлил, что все понял и буду молчать. «Вот и хорошо», — разрядила обстановку мама и, повернувшись к отцу, начала его торопить на работу. Разговор был окончен, и все покинули комнату, оставив меня наедине со своими эмоциями. В тот момент мне хотелось кричать в голос, но криком горю не поможешь, надо было думать дальше. Первый план провалился, требовался другой. Как говорил один философ, что нас не убивает, делает нас только сильнее. И новый план появился в моей голове почти сразу же, как только я о нем подумал. Надо действовать самому. Потом еще спасибо скажут. Будь я на их месте, может, тоже не поверил бы двенадцатилетнему мальчишке. Но возникла проблема: слова мамы о поездке в лагерь могли оказаться вполне реальными, а это точно не входило в мои новые планы на пути к богатству. Требовалось срочно разрядить напряжение. Но, направившись в прихожую, я увидел, что мама уже выходит из дома, и крикнул ей вслед:

— Подожди, провожу!

Быстро накинув майку и обув старые кеды, я выбежал за нею. Мама не стала меня ждать и уже шла по улице, обогнав меня на три дома. Припустив, я быстро ее догнал и, как раньше часто делал, взял ее за руку. И мы пошли вместе. Первые метров пятьдесят оба молчали. Волнение от моего неожиданного «откровения» еще читалось на ее лице, а я обдумывал, что и как лучше сказать про лагерь. Хотя что тут думать, надо начинать ныть, ведь я же еще ребенок… Как можно более жалостливым голосом стал умолять маму не отправлять меня в лагерь. За десять минут ходьбы до остановки я успел поведать и про обижавшего меня там в прошлом году мальчика, и про куривших и обязательно выдыхавших в мою сторону дым старших ребят, о неудобных кроватях с жесткой сеткой, от которых болит спина, и не любящих детей воспитателях. В общем, получилась большая мешанина негатива, приправленная плаксивым голосом. Но пока моя трогательная речь возымела только один эффект:

— Ладно, хватит, я подумаю, а теперь бегом домой, помоги бабушке в саду.

— Спасибо, мама, люблю тебя о-о-очень, и купи вечером мороженое! — желая развить свой успех до конца, прокричал я, направляясь в сторону дома. Но домой не пошел. Свернув за угол, я оказался возле входа в общественный парк. Он был достаточно большой и располагался на холме с высокими, почти отвесными склонами. Зимой на них организовывались ледяные горки, и вся местная детвора там каталась, а летом склон покрывался зеленой травой и при прогулке вдоль его подножия напоминал, скорее, альпийский вид с картинок, чем стандартный городской ландшафт. Зная, что в парке много скамеек и никто не помешает мне посидеть и поразмышлять о своих будущих действиях, я направился к самой дальней и своей любимой. Любимой она со временем стала по многим причинам. Во-первых, туда особо никто не доходил, все выбирали скамейки гораздо ближе к выходу, а во-вторых, она стояла под большим деревом, что создавало летом тень и прохладу, да и вид на реку с нее открывался потрясающий. Но любоваться им я не торопился. В голову лезли очень странные мысли о том, что если сейчас мне навстречу выйдет динозавр или в середине поляны окажется круглая тарелка инопланетян, я, наверное, даже не сильно удивлюсь, слишком уж нереальным было произошедшее со мной событие. Дойдя до нужного места, я, к своему сожалению, обнаружил, что скамейка занята: на ней за шахматной доской расположились два парня. По возрасту они были ровесниками меня «старого», несостоявшегося студента, лет 16–17. А вот по внешнему виду ребята являли эталон своего типажа. Наши родители литературно называли их ботаниками, мы же в своих выражениях были к ним гораздо жестче. На перечисление всех обидных кличек, которыми мы их обвешивали, ушел бы, наверное, час, не меньше. Первым желанием, когда увидел «шахматистов» на моей лавке, было обозвать их пообиднее и прогнать, отвесив пару пинков. Но вовремя вспомнив свой нынешний возраст, я понял, что даже такие дохлые и заумные «пацифисты» спокойно сами меня отпинают. Поскольку делать мне все равно было нечего, я решил постоять и понаблюдать со стороны за протекающей на шахматной доске баталией. Игру эту я любил. Она всегда мне напоминала средневековую дуэль двух разодетых в красивые латы полководцев, сидящих на конях. Перед ними — огромное поле, на котором расставлены пехотинцы, гусары на конях, боевые слоны с погонщиками. И одним взмахом их руки эти войска двигались по полю, занимая выгодные позиции, или, сломя голову, летели разить врага. С годами я полюбил эту игру еще сильнее. Она была для меня гораздо больше, чем простое увлечение или хобби. Тактику игры я стал использовать как образец для взаимоотношений в реальном мире. Ведь главное правило шахмат — думать на несколько шагов вперед. Со временем я начал понимать, что жизнь человека — это череда поступков, и, совершая их, он часто не задумывается о последствиях и, естественно, не подготовлен к ним. Самое расхожее выражение по этому поводу звучит так: «Знал бы, где упаду, соломку подстелил». А шахматная партия учит именно этому. Делая свой шаг, задумайся о том, к чему он приведет. Усложняя каждый раз себе задачу в игре, предполагай, что будешь делать ты сам, когда тебе ответят. Вначале это сложно и нудно, но проходит время, и такой образ мышления становится почти автоматическим. Ты стелешь «условную соломку», зная, что может случиться, соверши ты те или иные поступки. Или, просчитывая ответные действия оппонента, не делаешь заведомо провальных ходов. Конечно, все неизвестные и случайные события предвидеть практически невозможно. Но продумать заранее ответные действия хотя бы на самые типичные человеческие поступки вполне по силам. На это, конечно, нужно потратить время, но, если разобраться, на разгребание последствий от непродуманных действий может уйти и вся жизнь. Отвлекшись на свои мысли, я не обратил внимания, что меня заметили.

— Что надо?

Этот вопрос шахматиста поставил меня в тупик, но вернул к реальности, и я ответил первое, что пришло в голову:

— Шахматы люблю.

Повезло. Ответ их устроил. И я услышал уже более спокойное предложение от одного из парней:

— Иди ближе, если хочешь, только не мешай.

Я подошел и, сев рядом на лавку, стал разглядывать комбинации на шахматной доске. На мой взгляд, превосходство белых было очевидно. На доске этих фигур по количеству было больше, да и стояли они кучнее, а вот черные, напротив, были раскиданы по всей доске и смотрелись как-то жалко. Но спустя несколько ходов я понял, что белые очень неуверенно защищаются, а еще через четыре хода им поставили мат. Я даже вскрикнул от удивления, чем опять привлек к себе внимание. Игрок, победивший черными фигурами, на радостях повернулся ко мне и почти продекламировал, подняв указательный палец вверх:

— Правильная стратегия есть главный залог успеха!

После этих слов у меня в голове как щелчок раздался. Вот же оно, решение моей задачи! Не тем я рассказал о том, что знаю, вот передо мной люди, которые помогут мне и себе заработать. Мне предстояло решать экономические задачи, а значит, нужна команда умных и активных людей, с которыми можно создать коалицию. И слово-то какое необычное пришло на ум, я произнес его еще раз про себя, растягивая почти каждую букву: «КО-А-ЛИ-ЦИ-Я». Решил не ходить с ними вокруг да около, но попробовать обыграть все немного в другом ключе, чем с родителями.

— Ребята, разговор есть серьезный. Хотите денег заработать? — Этим вопросом, мне показалось, я максимально привлек их внимание, о чем можно было судить по их округлившимся глазам и временной потере речи. Не дожидаясь других реакций, я продолжил:

— Брат у меня есть старший, он с товарищами делами заправляет, а меня по малолетству к себе в группу не берет. Но когда идут разговоры о делах, меня из дома не выгоняют, и я все знаю. Мое предложение такое…

И тут я произнес магическое словосочетание, которое только входило в обиход в начале 90-х, — организовать свой бизнес. План такой. Я буду все важное слушать, а на следующий день мы уже думаем, как самим все это провернуть.

Победитель шахматной партии после небольшой паузы и, видимо, серьезных раздумий, немного привстав со скамейки, протянул мне руку:

— Иннокентий, для друзей Кеша. А он, — показывая пальцем на товарища, — Витя.

— Михаил, можно Миша, — зачем-то добавил я и крепко пожал руки своим новым товарищам.

Договорившись встретиться завтра на этом, уже ставшем нашим общим, месте примерно в то же время, мы попрощались. Но напоследок я решил уточнить немаловажную деталь и задал Кеше вопрос:

— А если дело будет сложным, есть ли еще надежные ребята?

— Нас в шахматной школе семнадцать друзей. Знаем друг друга с детства, и с нами еще учитель, Альберт Станиславович, увидишь, мужик мировой. — И, заглядывая мне в глаза, в свою очередь спросил:

— А ты сам-то нас не подведешь?

— Я предложил, мне и отвечать за все, так что не сомневайтесь.

Видимо, мой ответ пришелся к месту, и Кеша кивнул головой в знак согласия. На этом мы расстались, и ребята, собрав свои вещи, пошли к дальнему выходу. Проводив их взглядом, я понял, что мне особенно заняться нечем, а домой идти не хотелось. И немного поразмыслив над вариантами, я решил поискать моих уличных друзей и пошататься с ними.

Выйдя из парка, направился на соседнюю улицу, но, не пройдя и десятка домов, наткнулся на трех мальчишек, идущих мне навстречу. Хоть я и сразу их узнал, но перебороть ощущение странности ситуации с ходу не получилось. Всего две недели назад двоих из них я видел в школе, только они были на пять лет старше. Как будто пленку назад перемотали. Ну уж как есть теперь, пора привыкать. Быстро, по-взрослому, обменявшись рукопожатиями и парой фраз, выяснил, что «чешут» они по садам, и я, конечно же, охотно к ним присоединился. Странное слово «чесать», так режущее слух взрослым, было у нас в обиходе до конца старших классов и обозначало «поход по делам». Возглавлял группу мой закадычный друг Серега. Он никогда не считался баламутом, но если уж начиналась заваруха, шел до конца, не оглядываясь. И еще он был, наверное, самым доброжелательным из моих друзей. Вокруг него часто кружилась совсем мелкая детвора, которую прогоняли старшие ребята, а за ним малыши всегда бегали хвостом. В данном случае весь наш отряд состоял из сверстников, никакой мелюзги, так как намеченное дело было непростым. Нужный нам сад находился достаточно далеко, и на пути к нему были определенные трудности, с которыми младшие не справились бы точно. Дойдя до начала улицы, мы, оглядевшись по сторонам и не обнаружив к себе постороннего внимания, быстро шмыгнули вдоль забора, отделявшего улицу от частых владений. Нам была нужна тропа, идущая вдоль всех участков. Начиналась она в самой нижней части изгороди и была почти не видна с основной дороги. Может, поэтому за все наше детство мы ни разу не замечали там присутствия «чужих». Тропа шла вдоль крайних участков по достаточно крутому бугру. Середина склона считалась ничейной территорией — между верхними и нижними границами участков. Сами же участки располагались либо на вершине, либо у подножья, но иногда особо трудолюбивые хозяева спускали или поднимали вверх их границы и прямо на склоне выращивали различные культуры. Так как склон был южный и солнце светило на него практически весь день, то и вызревало на нем все гораздо раньше. Чаще всего на этом бугре росли кусты виноградников, и только на двух были целые плантации разросшейся клубники и земляники. Они-то нас и интересовали в это время года. В отличие от южной стороны, северная привлекала нас ближе к середине лета. Там была спасительная прохлада от многочисленных плодовых деревьев, и к этим дням уже поспевали смородина, крыжовник и малина. За виноградом к концу лета мы опять возвращались на южную сторону. В общей сложности участков на всех наших улицах было около ста, а мальчишек набиралось не более двадцати, да и то многие на лето разъезжались по пионерским лагерям, так что сильного урона урожаю мы нанести не могли. К видимому ущербу от наших действий можно было отнести только поломанные заграждения, через которые нам приходилось перелезать по пути к добыче. Под нашим натиском живые изгороди и палочно-деревянные конструкции, с большой натяжкой называемые заборами и носившие скорее декоративный характер, падали, оставляя дыры, как после прохода стада слонов.

Наша тропа постоянно извивалась то вверх, то вниз, обходя редкие деревья, а также торцы нижних или верхних участков. Да и тропой ее трудно было назвать, скорее слегка примятая трава, потому что в основном по ней бегали дворовые собаки, да мы периодически. К слову сказать, о дворовых собаках. Не могу припомнить случая, чтобы кто-то их боялся. Наоборот, это они при виде нас обычно улепетывали. Обычная детская забава — схватить ветку и запустить в пса. Ни одного точного попадания, но собаки этого боялись. Пройдя уже достаточно далеко, мы столкнулись с первым и совсем непредвиденным препятствием. Часть тропы смыло недавним дождем, и образовался целый овражек. Вариантов было два: либо обходить низом, что было достаточно далеко, либо карабкаться выше. Шедший первым Серега даже не стал обсуждать этот вопрос, а сразу полез вверх. Для такого рода передвижений требовалась недюжинная сноровка. Из-за крутизны склона приходилось, скорее, ползти, чем идти, хватаясь руками за траву и мелкий кустарник, а ногами упираясь в небольшие неровности. От тропы склон обвалился метров на пятнадцать вверх и метров на сорок вниз. Глубина препятствия составила порядка трех-четырех метров, и обрыв красиво выделялся ярко-желтым цветом на фоне зеленого бугра. Весь пласт съехавшего склона лежал достаточно большой и бесформенной кучей на нижнем участке. И я подумал: как хорошо, что дома, расположенные внизу, находятся далеко от склона, иначе эта куча «доехала» бы и до них. Немного испачкавшись о траву, мы добрались до целой части склона над тропой и начали спускаться, что всегда было страшнее и гораздо неудобнее, чем подниматься. Со стороны наше движение больше напоминало катание с ледяной горки на пятой точке или хождение гуськом, только в замедленной съемке. Вернувшись на тропу, мы перевели дух и отправились к намеченной цели. От клубники нас отделяли метров сто и два точно ожидаемых препятствия. Первое — это противный дед-пенсионер, через участок которого нам предстояло пройти. Поймав зазевавшегося мальчугана, он мог и уши натрепать, и подпопник выписать, хотя у него мы никогда и ничего не таскали. Поэтому относительно него давно сделали вывод, что он такой вредный от природы, и периодически передавали ему «привет», кидая с верхних участков на его металлическую крышу мелкую щебенку. Ущерба не было, зато звук был отменный. Его участок мы преодолели на одном дыхании, как настоящие спринтеры.

А вот дальше начиналось главное препятствие, из-за которого многие ребята предпочитали обходить этот путь стороной. Препятствие звали Чарлик. Хитрее и злее зверюги никто из нас не встречал. Размером с небольшую вытянутую тумбочку, абсолютно черный, с короткими ногами и небольшой мордой, он охранял вверенную ему территорию двора с особым рвением, не свойственным дворовым собакам. Понять, где он прячется, было практически невозможно. И хуже всего, что это «адское отродье» никогда не гавкало, шуми не шуми. Он ждал, пока кто-то спускался с его стороны забора, и вот тогда со скоростью выпущенного снаряда бежал к нарушителю, издавая легкий горловой хрип, от чего становился еще страшнее. Естественно, и в этот раз, сколько мы ни вглядывались в щели забора, увидеть его не удалось. Нам могло повезти только в одном случае — если пес спал в тени дома, находящегося в отдалении. Но, скорее всего, он уже точил зубы, ожидая, пока мы перелезем. Кто-то некстати вспомнил, что недалеко от участка с клубникой в прошлом году видел большую грядку сладкого зеленого горошка, выращенного милейшей бабулей по имени Тося. И что вероятно, и в этом году он тоже есть. Гороха и клубники захотелось еще больше, и это пересилило страх от возможных укусов собаки. Решив больше не тянуть, мы перелезли через забор все одновременно и, спрыгнув, побежали что есть мочи к противоположной стороне. Бежать пришлось примерно метров тридцать, и почти достигнув цели, я скорее почувствовал, чем увидел метнувшуюся у меня под ногами черную тень. Единственное, что успел, это высоко взмахнуть правой ногой, но в левой почувствовал острую резь в нескольких местах. Боль придала мне дополнительные силы, и на забор я буквально взлетел, перемахивая его одним движением. Товарищи мои уже спускались с забора и сочувственно смотрели на меня.

— Больно было? — спросил Серега, подходя ближе.

— Терпимо… — процедил я сквозь зубы, еле сдерживая слезы. Очень хотелось расплакаться от боли и досады, но потерять уважение в глазах друзей таким девчачьим поступком считалось позором. И конечно, терпел.

— Ищем подорожник! — скомандовал Серега, и все разбрелись в поисках чудодейственного листа от почти всех травм и порезов. Чем конкретно помогал подорожник и помогал ли вообще, никто не знал, но лучше предпринять что-то, чем ничего. Наконец чудодейственный листок сообща нашли, поплевали на него и приложили к моей ноге. Вот и вся уличная медицина. Пройдя мимо нескольких дикорастущих деревьев, мы оказались перед склоном, поросшим клубникой и земляникой. Сколько себя помню, эта плантация здесь была всегда. Внизу и ближе к домам, в тени, росла крупная ягода, а на открытой местности посредине склона — мелкая, но более сладкая. Сорт клубники, наверное, был один и тот же, но по размеру мы делили ягоды на клубнику и землянику. За полем земляники, дальше по тропе, находилась ничейная территория, и тянулась она примерно километр. Место было более пологим по сравнению с участком, который мы уже прошли, но со временем оно сильно заросло дикими деревьями, в большей степени акацией, и представляло почти непроходимые заросли. Выбор пути в сторону клубничного рая был не особо велик. Более короткий, но опасный из-за пенсионера и Чарлика, или долгий, среди кустов акации, уколы от шипов которой могли болеть неделями. Правда, в диких зарослях проще всего устроить секретное место и даже тайный шалаш. Почти у каждой особенно дружной детской компании он имелся свой собственный. В нем хранился свежий урожай из вкусных яблок или груш, ценные вещи — деревянные мечи или луки, модельки машинок, — и обязательно висела цветная тряпочка со значками отличия. Но желания посетить шалаш сегодня у нас не возникло. Мы с азартом и удовольствием накинулись на ягоды. Обычно данное пиршество продолжалось до тех пор, пока нас не «шугали» хозяева либо при отсутствии возможности уместить в животе еще хоть одну ягодку. Наевшись до отвала, но оставив немного места и для гороха, который рос почти у самого дома, мы стали просматривать дорогу для отступления. Обратный путь был коротким. Надо дождаться отсутствия во дворе хозяев, спуститься и, открыв калитку изнутри, выскользнуть на нижнюю улицу. Хозяев вроде не было, и мы направились к выходу. Сорвав попутно по паре плетей с горохом, успешно выскочили на волю. Внешний вид у нас был тот еще. Лица красные, футболки зелено-черные, ноги в ссадинах, а моя левая — к тому же и в крови. В общем, ничего нового! Такими обычно мы всегда домой и приходили. Часов ни у кого не было, но по опускающемуся солнцу было понятно, что уже около пяти-шести вечера. А значит, сейчас родители будут возвращаться с работы и надо «крутиться» на своей улице, чтобы потом не было разговоров о далеких походах и последующих за ними домашних арестах. Дойдя до ближайшей колонки, мы напились воды, привели себя в порядок, вымыв все, что хоть как-то отмывалось, и побежали в сторону дома. Путь через две улицы и огромную, уходящую змейкой вверх лестницу занял у нас около получаса. Оказавшись возле своих домов, мы сразу направились к большому бревну, служившему местной достопримечательностью. По мнению экскурсоводов, периодически заходивших на нашу улицу с группами туристов, именно на нем, и никак иначе, любил сиживать поэт Иван Саввич Никитин, некогда проживавший в соседнем доме. К этому бревну и стекалась вся детвора под вечер. Удобным это место было еще потому, что бревно находилось в прямой видимости от деревянных лавочек и столиков, на которых по вечерам заседали взрослые, и представляло своего рода «детскую комнату». Сидя на нем, мы обсуждали успехи текущего дня и строили планы на следующий. Могли также поиграть в «дурака», младшие детишки — в «пьяницу», а старшие ребята, расстелив картонку, рубились в «козла». В общей сложности детей разных возрастов собиралось около двадцати и примерно столько же взрослых. Друг друга все знали по именам, и все были как одна дружная семья. За взрослыми столиками обычно все сидели по интересам. Отдельно — деды. Тематикой их разговоров становились вкусовые качества самогона или чьей-то особенной наливки, прививка яблони или груши к новому сорту, строительные вопросы, ремонт крыши или сарая, ну и, конечно, погода. Бабки сидели ближе к нам, присматривая за нами одним глазом, больше по привычке, чем по надобности. Их разговоры были самыми неинтересными: дальше бурчания о том, кто из мужиков много пьет и мало работает, да о здоровье и давлении никогда не заходило. Мужики обсуждали чаще всего автомобили или рыбалку, поэтому мы старались садиться к ним поближе и пытались научиться у них разбираться во всех тонкостях этих занятий. Девочки и мамы, как обычно, «заседали» на кухнях, попутно готовя еду, и на вечерних посиделках их редко кто видел. Исключение представляли праздники, на которых старались присутствовать все жители нашей улицы. Вот тут женщины играли главную роль. Каждая мама к празднику готовила какое-то свое фирменное кулинарное блюдо и, вынося на общие столы, подробно рассказывала, что это за блюдо и из чего оно сделано. Праздники, к слову сказать, проходили достаточно часто, и наверное, самыми запоминающимися на них были не праздничная еда и общая приподнятая атмосфера, а веселые или, наоборот, грустные, застольные песни. А какие это были песни! Аж дух захватывало! До самой поздней ночи разливались они по родным окрестностям. Даже мальчишки, из которых редко кто обладал музыкальным слухом, все равно старались подпевать — поддерживали добрую традицию.

Но вернемся к завершению нашего похода. Добравшись до бревна и убедившись, что оказались первыми, мы сели на самые удобные места и стали ждать прихода остальных. В какой-то момент меня посетила мысль, что я теряю грань между тем, что уже было и что будет. Я невольно подумал: может, все оставить как есть и наслаждаться простой, счастливой детской жизнью. Но ответ пришел сам собой, не успел я еще даже «помахать крыльями перед полетом в облаках». Всего этого уже через год не станет. Наступят развал, бедность, возникнет чувство потерянности у целого поколения людей, не знающих и не умеющих жить и работать по-другому. С приходом «рыночной экономики», как позднее будут называть нашу новую «барыжную реальность», человек для человека станет продавцом и покупателем. В людях проявятся самые худшие их черты: жадность, озлобленность, зависть и ненависть, и в глазах практически у всех — безнадежность. Улыбались и радовались только те, кто сумел вскочить на волну предпринимательства. А поскольку предстоящих изменений все равно не избежать, то и мне самому нечего упиваться детством, а пора спасать хотя бы себя и свою семью. И то желание о продлении детской безмятежности улетучилось, как дым при сильном ветре. Вечер прошел, не принеся никаких новостей для меня. Ну, может, и к лучшему. Мама не стала настаивать на моей поездке в пионерский лагерь, и все как бы улеглось само собой. Мне даже показалось, что в семье боятся возвращаться к этой теме и хотят, чтобы она побыстрее забылась. И ладно.

Глава 3. На пути к богатству

Утро принесло море идей, будоражащих надежд, но главное — массу тревог. Меня ждала встреча с шахматистами, и как бы мне ни хотелось на нее опаздывать, проснувшись, я еще долго лежал, тупо уставившись в потолок. Сомнения, что ничего не получится, все сильнее вжимали меня в кровать и не давали подняться. Маленький человечек замыслил большое, взрослое дело. Даже не страх правил бал, скорее, всем заправляла уже паника. Но, как сказал боевой офицер Клочков, направляя 28 панфиловцев в бой: «Отступать некуда. Позади Москва!»

Эта историческая аналогия, конечно, не совсем уместная, заставила меня встряхнуться.

Встал. Умылся. Вышел. Детального плана нет, по ходу разберемся. Но в парке меня ждал настоящий сюрприз. Увиденное мною зрелище больше походило на собрание профсоюза библиотеки. На небольшой поляне возле моей лавки стояло около двадцати ребят разного возраста. Они, окружив бородатого, в больших черных очках и сильно сутулого мужика лет сорока, что-то громко обсуждали. Я даже подумывал свернуть и пройти мимо, но из толпы меня окликнули, и навстречу мне вышел мой новый товарищ Кеша. Быстро поздоровавшись, он завел меня в середину.

— Альберт Станиславович, ребята, знакомьтесь, это Миша! У него к нам есть дело.

Все разом замолчали и уставились на меня. Осмотрев меня оценивающим взглядом с ног до головы, мужик заговорил:

— Ну, Миша, излагай свое предложение, мы тебя все внимательно слушаем.

Выдохнув, что сразу не побьют, я повторил историю про брата и его товарищей. Потом для достоверности привел факты, всплывшие в моей голове сейчас, но ставшие известными, когда «перестройка» была уже в самом разгаре. Я сказал, что весной этого года был принят закон, разрешавший кооперативам заниматься любой, не запрещенной законом деятельностью, в том числе торговлей. И если до этого государство не очень поощряло, а силовые структуры часто воспринимали граждан, ведущих такую деятельность, как классовых врагов, то теперь, в связи с дефицитом товаров в магазинах, было дано разрешение на поддержку таких предпринимателей.

Слушали меня все в полном молчании. Я сделал паузу, чтобы дождаться хоть каких-то ответных слов. И учитель, поправив сползшие очки обратно к носу, прервал общую паузу:

— Сегодня проверим твои слова. В газетах «Известия» или «Правда» наверняка была публикация, но даже если и так? Что мы можем?

— А можем! — развивая успех, наметившийся в разговоре, продолжил я. — Для начала сделать то, что уже сделал мой брат, — зарегистрировать кооператив.

— Это и так понятно. Сейчас без этого никуда. Ты саму суть коммерции излагай, — слегка раздраженным голосом человека, зря теряющего время, произнес бородатый вожак стаи. И я, больше не испытывая его терпение, перешел к описанию одного из видов бизнеса, о котором помнил с тех лет:

— Мой брат, — вернул я свой рассказ на прежние вымышленные рельсы, — заняв у родителей немного денег, отложенных ими на черный день, заключил договор с нашим заводом «Электроприбор» о покупке у них миксеров и пылесосов. Предварительно он открыл на «блошином» рынке две палатки, где весь товар и продает, наценивая примерно в три раза. Все равно в магазине при заводе полки пустые и цен никто не знает, так как почти вся продукция уходит в Москву. И мы с вами можем сделать то же самое, только организуем продажи на двух других рынках.

Среди шахматистов начался галдеж. Каждый старался высказать свое мнение. Почти все пытались что-то спросить у меня, но из-за общего шквала нахлынувших на них эмоций что-то разобрать в их вопросах было очень трудно.

— Ну-ка, тихо, — вмешался учитель в общую суматоху. — Все не просто. Надо как следует подумать и все перепроверить. Слушайте все задание. Вечером к встрече в шахматном клубе подготовьте следующую информацию. Распределяйте ее между собой сами, как хотите. Нужны газеты весенних выпусков со статьями о кооперативах. Еще нужна информация о стоимости продукции нашего завода «Электроприбор». Может, кто из родни или знакомых недавно что-то там покупал. Все свободны, вечером в семь.

Спорить, на мое удивление, никто не стал, видно, авторитетом учитель пользовался серьезным. Ребята разошлись. Остались только я, Кеша и учитель.

— Ну что, Миша, удивил! Если на тебя не смотреть, а только слушать, никогда бы не поверил, что тебе столько лет, да и кашу ты заварить взрослую хочешь. Но Моцарт свою симфонию написал в восемь лет, может, и тебе повезет. Я сам в Москве два месяца назад был и уже видел, как люди начали заниматься коммерческой деятельностью, и у меня тоже желание такое появилось, только я не знал, с чего начать. А ты, получается, будешь нас направлять, так скажем. И раз мы еще на берегу, хочу сразу сказать тебе: если все получится, делить будем на всех в равных долях. Мы — одна команда. И если это тебя не устраивает, еще не поздно все остановить.

Он хитрил. На его лице было написано, что ничего он не остановит, а своим вопросом давал мне понять, что я либо соглашаюсь, либо я за бортом его отплывающего от берега корабля. Если прикинуть, то, согласно моему плану, и работы, и денег от будущей деятельности должно хватить всем с лихвой, даже такой ораве, какая у нас собралась. А вариантов, куда нам приложить усилия, в моей голове масса. Но, соглашаясь сразу же, я дам ему понять, что мне и впредь можно будет по факту выкручивать руки. Я сделал небольшую паузу и только потом сказал:

— Хорошо, я согласен, но распределять заработанные деньги или вкладывать их в оборот никто без меня не будет.

Тут уже призадумался сам учитель. В тот момент мне захотелось назвать его «великим комбинатором», для антуража ему не хватало только трубки, белого шарфа и клетчатого пиджака.

— Я согласен, — чуть помедлив, заявил он и протянул мне руку.

Дни сменяли недели, недели — месяцы. Со времени встречи всей группой в парке прошло более полугода. Все складывалось как нельзя лучше. Несколько тысяч рублей, что наскребли ребята и учитель для первой сделки, за такой короткий срок приумножились примерно до ста тысяч. Правда, все основные деньги были в товаре, но «дело» росло в хорошей прогрессии. У нас имелось пять точек сбыта бытовых приборов и вместительный склад для их хранения. Старенький «Москвич» учителя мы заменили на «газон» с будкой, а для обычных переездов купили почти новые «Жигули». Все ребята старались каждый на своем направлении. Кеша вел общую бухгалтерию в штабе, так мы теперь называли шахматную школу. Кто-то принимал и отпускал продукцию со склада, следя за остатками. Учитель же закупал товар. Как оказалось, завод уже тогда разделился на разные цеха, которые производили что-то свое, и договор нужен был с каждым из них. Но это было только на бумаге. Все равно все решения принимал директор завода, а ему больше нравилось получать живые деньги от нас, чем, выполняя непонятный план для Москвы, ждать только зарплату. Большинство ребят торговали в точках на рынке, распределяясь посменно. Мы открыли еще две палатки — возле цирка и центральной площади — и продавали в них конфеты и сладости с нашей кондитерской фабрики, действуя также через договор с дирекцией.

Перед общим собранием под Новый год за мной в школу заехал Альберт Станиславович, с которым, к слову сказать, у меня наладились хорошие отношения, конечно, в большей степени обязанные успеху нашего предприятия, чем личной привязанности. Как мне представлялось, он по-прежнему относился ко мне очень подозрительно. В машине уже сидел Кеша с прилепившимся к нему прозвищем Бухгалтер и парень по имени Артем, трудившийся кладовщиком на складе.

— Я обещал тебе, и вот слово держу, — заявил учитель, прежде чем я успел сесть в машину. — Мы можем себе позволить распределить часть заработанных денег. По подсчетам Иннокентия и Артема, запас товара большой, и денег на закупку хватит. И если все это учесть, то на брата получается по десять тысяч рублей.

Мне показалось, что он произнес, скорее, волшебное заклинание, чем обычные человеческие слова. Одно дело — виртуальный оборот, детский план, и совсем другое — реальный результат в кармане. Да какой! Я знал, что мои родители накопили на машину восемь тысяч рублей за всю свою трудовую деятельность. Эмоции переполняли меня через край.

— Это хорошая новость, — стараясь сдержать дрожь в голосе, сказал я, — выдаем, ребята это заслужили.

— Ну и отлично. Предлагаю устроить небольшой новогодний праздник в штабе через три дня, тридцатого декабря, к нему все и подготовим. Тебя до дома подбросить?

— Нет, спасибо. Сам дойду. Не хочу вопросов от родителей. — На этом и расстались.

К слову сказать, отношения с родителями были просто на загляденье, а как же еще, если ребенок за полгода не принес ни одной четверки, выиграл районный турнир по карате, да еще и увлекся шахматами, без конца пропадая в профильной школе. На заводе родителям потихоньку стали задерживать зарплату, но возвращаться к старому разговору они упорно не хотели, а я не стал рисковать вновь. Так и жили. Ну ничего, еще немного — и будете меня на руках носить и говорить, как ошибались. Я же всех спасу!

30 декабря, 19.00 — все на месте. Наш клуб украшен несколькими светящимися гирляндами, большой стол, на котором лежат конфеты и фрукты, а венец пиршества — огромный торт. Расселись, налили чаю, все в праздничном волнении. Учитель толкает речь про то, какие все молодцы, что показали себя одной командой, да что там командой, мы стали как одна семья за это время. Немного сказал обо мне как новом члене их шахматной команды, правда, в очередной раз пошутив над моим уровнем игры. Впрочем, это уже стало привычным для всех ребят. Среди них не было ни одного игрока ниже первого разряда, и мне за все время регулярных тренировок так и не удалось ни разу никого из них обыграть. Свой тост он закончил словами, что для всех есть хорошая новость. И попросил Кешу принести дипломат. Когда все было исполнено, Альберт Станиславович освободил место на столе и, как мне показалось, с осторожностью сапера поставил его перед собой, медленно открыв крышку. Я сидел от него достаточно близко и смог видеть, что кейс был полон пачек с рублями, перевязанных резинками и с прикрепленными к ним бумажками.

— Ребята, сейчас я раздам вам заработанные нами деньги. — И он начал по очереди называть имена. Это было действительно полной неожиданностью, потому что у всех шахматистов буквально отвисли челюсти, и они растерянно смотрели друг на друга.

— Михаил, тебя зовут, — толкнул меня в плечо сидящий рядом Артем.

Видимо, меня так заворожило наблюдение за происходящим, что слух слегка отключился. Подойдя к учителю, я протянул руку, чтобы получить свою долю. Пачка оказалась больше, чем я мог представить, и, вернувшись на место, не знал, куда ее положить, и просто держал в руках.

Когда раздача денег закончилась, учитель опять взял слово:

— Предлагаю выпить этого душистого чая. — Надо заметить, что в шахматной школе всегда действовал сухой закон. — За Михаила! Без него такого успеха не случилось бы.

Я опустил глаза, а все ребята громко прокричали «ура», сидевшие же рядом хлопали меня по спине и активно трепали волосы.

— Ну, хватит, затрете парня. — И учитель, помахав руками в воздухе, отогнал от меня ребят. — Теперь к столу и режем торт.