Роберт Хайнлайн

Присаживайтесь, джентльмены!

В колонизации Луны участвовали как люди, подверженные клаустрофобии, так и люди, подверженные агорафобии. Хотя лучше было бы назвать их любителями открытого пространства и любителями закрытого пространства, потому что отправляющимся в космос людям лучше не иметь никаких фобий, то есть страхов. Если человека может напугать что-либо, находящееся на планете, внутри нее, либо в пустых пространствах вокруг планет, ему лучше оставаться на матушке-земле. Тот, кто хочет зарабатывать на жизнь вдали от Земли, должен сознательно идти на то, чтобы его заперли в тесном космическом корабле, должен знать, что корабль может стать его гробом, и тем не менее не страшиться открытых пространств космоса. Космонавты – люди, которые [работают] в космосе; пилоты, механики, астронавигаторы и другие – это те, кому нравится иметь вокруг себя несколько миллионов миль пустоты.

С другой стороны, колонисты должны уютно чувствовать себя и внутри планеты, где они, словно кроты, роют свои норы.

Во второй раз оказавшись в Луна-Сити, я направился в обсерваторию Ричардсона, чтобы посмотреть на телескоп и раскопать какую-нибудь историю, публикация которой покрыла бы мои расходы на отпуск. Я гордо продемонстрировал удостоверение гильдии журналистов, наговорил кучу комплиментов, и в результате местный казначей согласился побыть моим гидом. Мы пошли по северному туннелю, который прокладывали к предполагаемому месту установки короноскопа.

Путешествие оказалось скучным – мы ехали на скутере по ничем не примечательному туннелю, останавливались у герметических дверей, проходили сквозь шлюзы, садились на другой скутер, и все начиналось заново. Мистер Ноулз разбавлял тишину хвалебными отзывами по поводу строительства.

– Все это временно, – объяснял он. – Когда мы пророем второй туннель, мы соединим все напрямик, уберем шлюзы, в этом туннеле установим движущуюся дорожку, идущую на север, в другом – дорожку, идущую на юг, и все путешествие будет занимать менее трех минут. Все будет как в Луна-Сити – или на Манхэттене.

– Почему бы не убрать шлюзы сейчас? – поинтересовался я, когда мы проходили через очередной из них – кажется, уже седьмой по счету. – Ведь давление по обе стороны одинаковое.

Ноулз как-то странно взглянул на меня.

– У этой планеты есть одна особенность – надеюсь, вы не станете использовать этот факт для того, чтобы сочинить сенсационную статью?

– Слушайте, – с раздражением ответил я. – Я надежен настолько же, насколько надежен любой писака, но если в этом проекте что-то не так, лучше прямо повернуть назад и забыть о нем раз и навсегда. Цензуру я не люблю.

– Полегче, Джек, – мягко сказал он, в первый раз назвав меня по имени, что я сразу отметил, но тем не менее проигнорировал. – Никто не собирается подвергать цензуре то, что ты напишешь. Мы рады сотрудничать с журналистами, но Луна и так уже пользуется весьма дурной славой, которой она не заслуживает.

Я молчал.

– В любой инженерной работе заложен определенный риск, – настойчиво продолжал он, – и есть свои преимущества. Наши люди не болеют малярией, и им не надо пристально смотреть себе под ноги, чтобы не наступить на гремучую змею. Я покажу тебе цифры, доказывающие, что с учетом всех факторов гораздо безопаснее быть кессонщиком на Луне, чем перебирающим бумажки клерком где-нибудь в Де-Мойне. Например, на Луне люди крайне редко ломают себе кости, поскольку здесь очень низкая гравитация – в то время как в Де-Мойне клерк рискует всякий раз, когда залезает в ванну и вылезает из нее.

– Ну, хорошо, – прервал его я, – место здесь безопасное. Так в чем же секрет?

– Место [действительно] безопасное. Что доказывают статистические выкладки, причем сделанные не нашей компанией и не торговой палатой Луна-Сити, а лондонской страховой компанией «Ллойде».

– И тем не менее здесь есть никому не нужные шлюзы. Зачем?

Он помялся и затем произнес:

– Колебания почвы.

Колебания почвы. Землетрясения – в смысле, лунотрясения. Я посмотрел на проносящиеся мимо стены, и мне очень захотелось в Де-Мойн. Кому охота оказаться похороненным заживо, но если это произойдет на Луне, у вас не будет ни единого шанса выжить. Неважно даже, насколько быстро доберутся до вас спасатели – ваши легкие к тому моменту просто-напросто разорвутся. Воздуха-то здесь нет.

– Это случается не так уж часто, – продолжал Ноулз, – но мы должны быть готовы ко всему. Ты ведь знаешь, что масса Земли в восемьдесят раз превышает массу Луны и приливной эффект здесь в восемьдесят раз превышает возникающий под воздействием Луны приливной эффект на Земле.

– Подождите-ка, – остановил я его. – На Луне нет воды. Так при чем здесь приливы?

– Для возникновения приливного напряжения вода совсем не обязательна. Не думай об этом – просто прими все как есть. В результате мы получаем неуравновешенное напряжение. Которое может вызвать колебания почвы.

– Понятно, – кивнул я. – Раз на Луне все должно быть загерметизировано, вам приходится опасаться колебаний почвы. А шлюзы ограничат число человеческих жертв.

И я начал представлять себя в качестве такой жертвы.

– И да, и нет. Шлюзы сыграют большую роль в том случае, если что-нибудь произойдет – но пока ничего не происходило, и это место вполне безопасно. Поначалу они давали нам возможность вести работы при нулевом давлении в какой-нибудь из секций туннеля, не трогая остальные. Но вдобавок ко всему каждый шлюз – это временное гибкое соединение. Конструкции небольших размеров можно соединять жестко, и они выдержат колебания почвы, но для туннеля это не подходит, начнутся утечки. На Луне сложно создать эластичную перемычку.

– А почему нельзя использовать резину? – настойчиво спросил я. Я несколько нервничал и потому был склонен поспорить. – Дома у меня есть обычный автомобиль, на счетчике которого двести тысяч миль, но я ни разу не менял шин с тех пор, как их загерметизировали в Детройте.

Ноулз вздохнул.

– Мне следовало прихватить с собой одного из наших инженеров, Джек. Летучие вещества, благодаря которым резина сохраняет мягкость, в вакууме выкипают, и резина становится жесткой. То же самое происходит и с эластичными пластмассами. При низкой температуре они становятся хрупкими, как яичная скорлупа.

Пока Ноулз говорил, скутер остановился, и как только мы из него вышли, то столкнулись с шестью мужчинами, появившимися из соседнего шлюза. Одеты они были в скафандры – точнее, специальные герметические костюмы, потому что вместо кислородных баллонов у них были дыхательные шланги, а солнечные фильтры отсутствовали. Шлемы были откинуты назад, головы просунуты сквозь расстегнутую спереди молнию, и возникало странное впечатление, словно у них по две головы.

– Эй, Конски, – окликнул одного из них Ноулз. Тот повернулся. Росту в нем было сантиметров сто девяносто, но даже для своих габаритов весил он слишком много. Я прикинул, если брать по земным меркам, получалось что-то под сто пятьдесят килограммов.

– А, мистер Ноулз, – обрадовался он. – Неужели вы хотите сообщить мне о повышении зарплаты?

– Ты и так зарабатываешь слишком много, Конски. Познакомься, это Джек Арнольд. Джек, это Толстяк Конски – лучший кессонщик на четырех планетах.

– Только на четырех? – поинтересовался Конски. Он высунул из костюма правую руку и обхватил ею мою. Я сказал, что рад с ним познакомиться, и попробовал вернуть свою руку обратно, пока он не успел ее изуродовать.

– Джек Арнольд хочет посмотреть, как вы герметизируете туннели, продолжал Ноулз. – Пойдешь с нами.

Конски начал разглядывать потолок.

– Вообще-то, мистер Ноулз, я только что закончил смену.

– Толстяк, ты настоящий стяжатель и вообще негостеприимный человек. – ответил Ноулз. – Ну, ладно – полуторная ставка.

Конски повернулся и начал разгерметизировать дверь.

Открывшийся за дверью туннель очень напоминал предыдущий, только в нем не было рельсов для скутера и постоянного освещения – с потолка свисали закрепленные на проводах лампы. А метров через триста-четыреста мы увидели перегородку и в ней круглую дверь.

– Это передвижная перемычка, – объяснил Толстяк, перехватив мой взгляд. – За ней воздуха нет, все работы ведутся здесь.

– Могу я посмотреть, что вы там делаете?

– Сначала надо будет вернуться назад и взять для вас костюм.

Я покачал головой. По туннелю плавали штук десять похожих на пузыри объектов, по размерам и внешнему виду напоминающих надувные шары. Казалось, пузыри вытесняют из атмосферы ровно свой собственный вес – они спокойно плавали, не опускаясь и не поднимаясь. Конски ударил по шару, оказавшемуся у него на пути, и ответил на мой вопрос прежде, чем я успел его задать.

– Сегодня в эту часть туннеля нагнетали давление, – объяснил он. А эти шарики предназначены для обнаружения отдельных утечек. Внутри у них липкая масса. Они присасываются к месту утечки, лопаются, липкая масса засасывается внутрь, замерзает и запечатывает дыру.

– И больше никакой работы не требуется? – поинтересовался я.

– Вы что, шутите? Они просто показывают место, где надо поработать сварочным аппаратом.

– Покажи ему гибкое соединение, – приказал Ноулз.

– Идем.

Мы остановились посреди туннеля, и он показал на кольцо, шедшее по всему диаметру.

– Мы ставим такие через каждые триста пятьдесят метров. Это стеклоткань, покрывающая и соединяющая две стальные секции туннеля. Благодаря этому туннель приобретает некоторую эластичность.

– Стеклоткань? Для герметизации? – не поверил я.

– Стеклоткань не герметизирует, она укрепляет. Здесь десять слоев ткани, между слоями – силиконовая смазка. Со временем она портится снаружи, но лет на пять, а то и больше, покрытия хватает.

Я поинтересовался у Конски, нравится ли ему работа, рассчитывая раздобыть какую-нибудь историю для статьи. Он пожал плечами.

– Все в порядке. Ничего особенного. Давление всего в одну атмосферу. Вот когда я работал под Гудзоном…

– Где тебе платили десятую часть того, что ты получаешь здесь, – вставил Ноулз.

– Мистер Ноулз, вы меня обижаете, – запротестовал Конски. – Дело не в деньгах, дело в творческом подходе. Возьмем для примера Венеру. На Венере платят не меньше, и пошевеливаться там надо будь здоров. Под ногами такая жидкая грязь, что приходится ее замораживать. Там могут работать только настоящие кессонщики. А половина работающих здесь молокососов – обыкновенные шахтеры, и если кто-то из них заболеет кессонной болезнью, остальные просто перепугаются до смерти.

– Лучше расскажи ему, почему ты сбежал с Венеры, Толстяк.

Конски принял гордый вид.

– Осмотрим гибкое соединение, джентльмены? – спросил он.

Мы еще немного побродили вокруг, и я уже готов был возвращаться обратно. Смотреть было особенно не на что, к тому же чем больше я здесь находился, тем меньше это место мне нравилось. Конски возился с дверью шлюза, ведущего в обратном направлении, когда что-то произошло.

Я оказался на четвереньках, вокруг была кромешная тьма. Возможно, я закричал – точно не помню. В ушах стоял звон. Я попытался встать и, когда у меня это получилось, замер на месте. В такой тьме мне еще не приходилось бывать, вокруг была абсолютная чернота. Я подумал было, уж не ослеп ли.

Темноту прорезал луч электрического фонарика, нащупал меня и пошел дальше.

– Что это было? – заорал я. – Что случилось? Это толчок?

– Перестань вопить, – спокойно ответил мне Конски. – Это не толчок, это какой-то взрыв. Мистер Ноулз, с вами все в порядке?

– Надеюсь, – Ноулз с шумом выдохнул воздух. – Что случилось?

– Не знаю. Надо немного осмотреться.

Конски встал на ноги и, тихо посвистывая, начал водить лучом фонарика по туннелю. Фонарь у него был инерционный, который светит, только если все время давишь на рычаг, – поэтому он светил неровно, постоянно помигивая.

– Похоже, все в порядке. О, господи!

Луч фонарика остановился на участке гибкого соединения где-то возле пола.

Там уже начали скапливаться шары – три были у цели, к ним подплывали остальные. На наших глазах один из шаров лопнул и превратился в клейкую массу, отмечая место утечки.

Щель всосала лопнувший шар и начала шипеть. Тут же подплыл второй, немного покачался на месте и тоже лопнул. На этот раз щели понадобилось больше времени на то, чтобы всосать и проглотить клейкую массу.

Конски передал мне фонарь.

– Поработай немного, парень.

Он высунул из гермокостюма правую руку и поднес ее к щели, где как раз лопнул третий шар.

– Ну как, Толстяк? – громко спросил Ноулз.

– А кто его знает. Похоже, что образовалась дыра размером с мой большой палец. И воздух она засасывает со страшной силой.

– Как это могло произойти?

– Понятия не имею. Наверное, что-то пробило туннель снаружи.

– Ты закрыл дыру?

– Да, вроде. Сходите-ка проверьте манометр. Джек, посвети ему.

Ноулз потопал к гермодвери.

– Давление стабильное, – крикнул он оттуда.

– Показания верньера видите?

– Конечно. Плотность воздуха стабильная.

– Каковы размеры утечки?

– Не больше фунта или двух. Какое здесь было давление?

– Как на Земле.

– Значит, мы потеряли один и четыре десятых фунта.

– Что ж, все не так уж плохо. Мистер Ноулз, сразу за дверью в следующей секции есть набор инструментов. Принесите мне заплату третьего размера, можно даже побольше.

– Хорошо.

Мы услышали, как открылась и закрылась со стуком дверь, и снова оказались в полной темноте. По-видимому, я издал какой-то звук, потому что Конски сказал, чтобы я держал нос повыше.

Наконец мы снова услышали, как открывается дверь, и появился благословенный луч света.

– Принесли? – спросил Конски.

– Нет, Толстяк. Нет… – голос Ноулза дрожал. – На той стороне нет воздуха. Та дверь не открывается.

– Может, ее заклинило?

– Нет, я проверил манометр. В следующей секции нет давления.

Конски опять присвистнул.

– Похоже, нам придется подождать, пока за нами не придут. В таком случае… Посветите мне, мистер Ноулз. Джек, помоги снять костюм.

– Что ты задумал?

– Если у меня нет заплатки, мне придется сделать ее самому. Единственная подходящая для этого вещь – костюм.