История города Москвы. От Юрия Долгорукого до Петра I

Первоначальное Кремлевское поселение города Москвы в незапамятные времена основалось на крутой береговой горе, на мысу Кремлевской высокой площади, которая некогда выдвигалась к устью речки Неглинной крутым обрывом у теперешних Кремлевских Боровицких ворот.

На таких излюбленных местностях, на крутых высоких мысах, при слиянии рек и речек или глубоких оврагов основывались все древние Русские города, как и малые городки, находившие в этом расположении местности не малую защиту и оборону в опасных случаях. Теперь Московской крутой угловой горы не существует. В течение веков она постепенно теряла свой первоначальный вид и окончательно была срыта и уравнена пологим скатом уже на нашей памяти, в 1847 году, по случаю постройки нового Кремлевского дворца, лицевая сторона которого стоит именно на том высоком уровне площади, какой некогда высился и у Боровицких ворот.

От древнего времени осталось неизменным только одно имя горы, сохраняемое и доныне помянутыми Боровицкими воротами. Вся гора была боровая, покрытая в древнее время, конечно, дремучим бором.

На это указывает и другой свидетель, стоящий неподалеку, древний храм Спаса на Бору во дворе Нового дворца.

Урочище Бор, стало быть, обозначало всю площадь древнейшего помещения Москвы.

По-видимому, к этому Бору относится и древнее замоскворецкое урочище церквей Иоанна Предтечи под Бором и Черниговских Чудотворцев тоже под Бором. Выражение под Бором, а не на Бору, вернее всего указывает, что обозначенная местность, лежащая хотя бы и за рекою, в действительности находилась под сенью Кремлевского бора. Часть этого бора, вероятно, произрастала и по замоскворецкому берегу, но главный сплошной бор все-таки простирался по Кремлевской нагорной стороне реки, почему и явилось урочище под Бором. Это урочище, как местность древнего поселения, должно относиться к той же отдаленной древности, как и Кремлевское урочище на Бору[36].

Упомянутые прозвания «на бору» и «под бором» и прозвание ворот – Боровицкие остаются древнейшими памятниками Московской топографии, а прозвание ворот вместе с тем служит свидетельством, что самые ворота на том же месте существовали от того времени, как была выстроена первая ограда для здешнего поселка. По всему вероятно, в начальное время они открывали путь не прямо на гору, а только на Подол Кремля, как это заметно и теперь по закладенной арке в Боровицкой башне, проводившей и в позднее время к тому же Подолу.

Надо также упомянуть, что прозвание ворот неподвижно сохранялось в течение веков именно только памятью Московского народа. Царь Алексей Мих., следуя своим благочестивым побуждениям, указом 17 апреля 1658 г., повелел эти ворота писать и называть Предтечинскими, во имя стоявшей перед ними церкви Иоанна Предтечи; однако не только народ, но и канцелярские официальные записи не всегда следовали этому указу и по-прежнему прозывали ворота Боровицкими.

Какая же была ограда у первого Кремлевского поселка? На это дают ответ во множестве рассеянные в близких и дальних окрестностях Москвы так называемые городки и городища, то есть древние места таких же поселков, каков был и первый Кремлевский. Они также устраивались на мысах или угловых высоких местах при слиянии рек, речек и оврагов, в лесной глуши, и всегда были укреплены валом и рвом. На валу, конечно, ставился еще деревянный частокол, тын, или острог из бревен, стоймя, остро отесанных вверху. Так, несомненно, был укреплен и первый поселок Кремля. Остатки его вала и рва были найдены близ юго-западного угла церкви Спаса на Бору при постройке Нового дворца[37], при чем оказывается, что церковь Спаса стояла вне окопа или ограды этого первичного поселка.

Городок и до постройки деревянных стен мог именоваться Кремником, Кремлем и Кремлевником, так как это имя в коренной форме Кремь и доселе в северном областном языке обозначает тот же бор или крепкий и крупный строевой хвойный лес в заветном бору, растущий среди моховых болот [38], которые и у Кремля оставили свое имя в улице Моховая.

У Ивановского монастыря Кулижки также обозначали болотистую местность.

Стало быть, прозвание Кремля идет не от крепких стен, не от крепости в смысле крепостной твердыни, а от имени бора – кремника.

В половине XV века (1461 г.), по случаю постройки вблизи Боровицких ворот упомянутой каменной церкви Рождества Иоанна Предтечи, летописец записал очень достоверное предание, что та церковь «была прежде деревянная, первая церковь на бору, в том лесу и рублена, и была соборная при св. Петре митрополите, и двор был Петра Чудотворца близко туто же[39].

Можно с вероятностью предполагать, что эта церковь была здесь выстроена вскоре по крещении тутошнего населения. Когда в 1847 г. каменный храм был окончательно разобран, то «под кирпичным полом каменного жертвенника (у Предтеченского престола) найдены скотские кости: лошадиная голова и две голени, из которых одна признана была за бычачью, а другая за коровью»[40]. Не воздвигнута ли первая деревянная церковь на самом месте древнего языческого капища? Воименование Рождества Предтечи также может служит указанием на бывавшее здесь языческое празднество, какое с именем Купалы совершалось накануне христианского празднования в честь Предтечи 24 июня. Известно, что во времена первого крещения русских племен христианские храмы повсюду поставлялись на местах прежних языческих требищ, о чем прямо свидетельствует, первый митрополит Русин, Иларион: «Начат мрак идольский от нас отходити», говорить он. «Уже не сотонинская капища сограждаем, по Христовы церкви зиждем… капища разрушилась и церкви поставляются, идоли сокрушаются и иконы святых являются…»[41]

По-видимому, Предтеченская церковь занимала серединное положение в этом древнейшем городке Москвы, несомненно, как упомянуто, и в то время обнесенном земляным окопом, валом и рвом. Замечается также и общий городовой обычай ставить главные соборные храмы по самой средине города. Если так было и в Московском первом городке, то это обстоятельство дает возможность, хоть приблизительно, определить пространство первоначальной Москвы, пространство, так сказать, ее зародыша.

Этот зародыш занимал Боровикий острый угол Кремлевской местности на протяжении не много более ста сажен и составлял острый трехуголыник, вершина которого направлялась к Ю. 3., к устью речки Неглинной, а основание примыкало к С. В., к уровню всей площади Кремля, где, не доходя церкви Спаса на Бору, был открыт, как упомянуто, ров и вал. Таким образом, весь городок помещался между Боровицкими воротами и Новым Императорским дворцом, занимая всю площадь, перегороженную теперь чугунной решеткой. Стороны этого трехуголыника – южная, к Москве-реке, и западная, к Неглинной, где высятся стены Кремля и здание Оружейной Палаты – спускались к потокам рек береговыми кручами, вышиною от уровня реки почти на 15 саж. или – по другому измерению – почти на 20 сажен, как это еще заметно со стороны Кремлевского сада.

От Боровицких ворот идите прямо к Новому дворцу, держа линию на среднее окно Государева кабинета, выходящего на угол дворца, и через 120 мерных шагов вы остановитесь на том самом месте, где находилась упомянутая первая церковь Москвы во имя Рождества Иоанна Предтечи. Как упомянуто, она разобрана в 1847 г. единственно по той причине, что будто бы, как за очень достоверное рассказывали некоторые из строителей Нового дворца, нарушала красоту вида на вновь построенный дворец из Замоскворечья и в особенности с Каменного моста. Действительно, этот небольшой старинный храм, дорогой памятник Московской древности, не был уже в архитектурном согласии с новыми постройками и казался каким-то случайно здесь забытым остатком исчезнувшей первобытной Московской старины.

История исчезновения этого храма любопытна.

«2 октября 1846 г. Государь Император Николай Павлович при осмотре Нового дворца, даже и из Замоскворечья и с Каменного моста, Высочайше повелел соизволил церковь св. Иуара (как в это время прозывался древний храм по имени предела) перенести в башню Боровицких ворот, ныне же существующее ее строение разобрать» (Судьба первой церкви на Москве, А. И. Успенского. М., 1901, с. 15).

Однако у начальства Московской Дворцовой Конторы естественно возникло опасение, не произойдут ли по этому поводу разного рода волнения и толки в народе. Такие опасения возникали и прежде по таким же поводам, напр., при Императоре Александре I по случаю предполагаемого Валуевым уничтожения некоторых старых зданий Кремля.

Имея это в виду, вице-президент Конторы, непосредственно заведывавший всей постройкой Нового дворца, гофмаршал барон Боде доносил Министру Двора 12 авг. 1847 г. следующее: «Находящуюся в Кремле церковь во имя св. Иоанна Предтечи Высочайше повелено сломать и перевести в Боровицкую башню. А как этот храм принадлежит к первейшим Московским древностям, то, дабы совершенно отстранить все могущее возникнуть по сему предмету в народе разного рода толки, я полагал бы на стене башни, обращенной ко Дворцу, сделать на особо вделанных камнях надписи, объясняющие причину сего перенесения».

Митрополит Филарет одобрил эту мысль и составил две надписи, которые по Высочайшему соизволению и помещены на свои места.

Сердечным печальником о разорении храма явился известный любитель святыни А. Н. Муравьев.

Он обращался с ходатайством о спасении древней Церкви к Владыке митрополиту, но получил от него ответ в следующих выражениях: «Простите меня, что я поклоняюсь древним иконам и прочей святыне, а не расседшимся камням Василия Темного». Владыка знал о построении церкви только один 1461 год. В примечании к этому ответу Владыки Муравьев, между прочим, пишет: «Ее (церковь) хотели сохранить ради древности при устройстве Нового Кремлевского дворца и потом вдруг ради ветхости разобрали, хотя она простояла бы еще многие годы. Узнав об этом намерении, я всячески старался спасти древний храм, обращался о том и к Владыке и к князю С. М. Голицыну, но не успел, потому что двор был за границей и слишком скоро исполнилось данное повеление».

Барон Боде в особом докладе о ветхости храма доказывал, что «всякое малейшее движение (т. е., вероятно, езда по площади возле церкви) причиняло бы быстрое разрушение зданию церкви». Владыка со своей стороны произнес при освящении нового помещения храмовой Святыни на Боровицкой башне утешительное и назидательное слово Москвичам, скорбившим о разрушении церкви.

Когда церковь разобрали, то вид на дворец из Замоскворечья стал еще непригляднее. Обнаружилась обширная и пустынная кривая площадь древнейшего помещения Москвы, среди зданий, расположенных по кривым линиям, не имевших правильного фасада или лица. Все это по необходимости заставило устроить здесь, в качестве фасада, существующую теперь чугунную решетку с двумя воротами.

А тут близко, возле сломанной церкви, находился и двор святителя Петра Чудотворца, основателя всего величия и могущества Москвы. Это было в 20-х годах XIV столетия. Но тут же близко еще раньше, в 1147 г., несомненно находился и тот двор вел. князя Юрия Владимировича Долгорукого, в котором и он устраивал сильный обед и пир своему несчастному другу Новгород-Северскому князю Святославу Ольговичу. Можно с достоверностью полагать, что княжий и впоследствии митрополичий дворы с их хоромами стояли с западной стороны храма, то ест между храмом и Боровицкими воротами. Очень также вероятно, что митрополиту Петру, когда он поселился в Москве, был отдан для житья прежде бывший княжеский дворец, или же самое место этого дворца. Летописцы ХV века свидетельствующие что дворец Чудотворца Петра находился на том самом месте, где в их время стоял двор кн. Ивана Юрьевича Патрикеева, перед самою церковью Иоанна Предтечи. А этот двор в прежнее время принадлежала вел. княгине Софье Витовтовне, супруге вел. князя Василия Дмитриевича, потом ее внуку князю Юрию Васильевичу, сыну вел. князя Василия Темного[42], что вполне подтверждает принадлежность двора и в древнее время Великокняжеской же семье. Отданный митрополиту этот двор после переселения митрополита на новое место, возле Успенского Собора, по всему вероятию, поступил опять во владение великого князя.

Когда Москва в 1147 году сильно и широко угощала Новгород-Северского князя, она в то время была еще только княжеским селом, хозяйственным княжеским хутором, а потому все ее население несомненно состояло только из одних дворовых слуг князя с ключником или дворецким во главе. Но когда, через 10 лет, в 1156 г. князь Юрий Долгорукий или собственно Андрей Боголюбский устроил из своего села город, т. е. обнес село крепкими, хотя и деревянными стенами, то это значило, что Москва с той поры становилась уже не княжеским селом, а целым полком княжеской военной дружины. В то время город и дружина-полк были однозначущи. Постройка города показывала, что окрестные близкие и дальные местности были уже достаточно населены и в опасных случаях требовали безопасного убежища, каким и являлись крепкие стены города. О весьма значительном населении подмосковных мест свидетельствуют многочисленные курганы, особенно по верхнему и нижнему от города течения Москвы-реки, в местностях сел Спас-Тушина и Царицына. В случае нападения и нашествия врагов вся населенная окрестность сбегалась обыкновенно под защиту городовых стен, унося с собою все дорогое и ценное из своего имущества и оставляя на произвол судьбы только постройки своих дворов. Так бывало в древней Руси во все время княжеских усобиц и Татарских и Литовских нашествий.

Но кроме того, Московский первый город ставился, как передовая сторожевая крепость со стороны Смоленских (Литовских) да и Новгородских неприятелей, для защиты нового стольного города Владимира Суздальского, а также и со стороны южных врагов, потому что дорога с юга к Владимиру пролегала через Москву и от Северской области, и от Рязани.

С того времени господствующим населением города являются уже не княжеские дворовые слуги, но дружинники, дружинное боярское сословие со своим тысяцким во главе или боярином-воеводою.

Само собой разумеется, что с устройством города к нему мало-помалу стало тесниться и окрестное население, стало садиться вблизи его стен, водворяя таким образом зародыш будущего обширного Посада.

Мы упомянули, что замоскворецкое поселение под Бором могло существовать еще в то время, когда Кремлевская гора была покрыта Бором.

Спустя 20 лет после постройки города, в 1176 г., во время наставшей по смерти Андрея Боголюбского княжеской усобицы, город Москва в лице своей дружины принимает живое участие в этой усобице, отстаивая права своего старшего города Владимира. Под именем Московлян, Москьвлян, дружина однажды выступила было в поход, сопровождая во Владимир своего излюбленного князя Михалку Юрьевича, но, услыхав, что к ее родному городу Москве идет соперник Михалка, Ярополк, поспешно поворотила назад, возвратилась вспять, блюдучи домов своих.

Однако как ни береглись Московляне, на другой же год (1177) осенью к ним внезапно пришел Рязанский князь Глеб «и пожже город весь и села».

Этим пожаром открывается длинный ряд пожаров, опустошавших весь город из конца в конец. В 1209 г. князь Рязанский Изяслав и Пронский Михаил снова приходили к Москве ратью, но были отбиты и едва спаслись бегством[43]. В это время Москва была только пригородом Владимира и потому находилась в непосредственном владении вел. князя, сначала Андрея Боголюбского, а затем его брата, Всеволода, потом второго Всеволодова сына, Юрия. По-видимому, и тогда уже она являлась городом настолько значительными, что 4-й сын Всеволода, Владимир, получивший по смерти отца в надел город Юрьев, не захотел в нем оставаться и перебрался в 1214 г. в Москву, действуя в усобице враждебно против Юрия, который, однако, осадил его в Москве, принудил сдаться и отправил его на княжение в Переяславль Киевский[44].

Как был обширен этот первый город Москвы, охранявший дома дружинников, об этом мы не имеем даже и косвенных указаний.

Должно полагать, что он занимал едва ли половину, а быть может, вернее, только третью долю теперешнего Кремля.

Со стороны речки Неглинной черта городских стен могла доходить до теперешних Троицких ворот, мимо которых в древнее время, вероятно, пролегала простая сельская дорога по Занеглименью в направлении к Смоленской и к Волоколамской или Волоцкой старым дорогам.

С другой стороны, вниз по Москве-реке, такая черта городских стен могла доходить до Тайницких ворот или несколько далее, а на горе включительно до Соборной площади, так что весь треугольник города, начиная от его вершины у Боровицких ворот, мог занимать пространство со всех трех сторон по 200 сажен, т. е. в окружности более 600 сажен.

Но это одни предположения, очень вероятные, но не имеющие за собою точных оснований.

В Батыево нашествие 1238 г. город был пленен и опять сожжен, сгорели и церкви, и монастыри все, и села. Эта летописная отметка, что погорели монастыри все, может указывать на значительность пригородного расселения Москвы, а стало быть и на достаточную населенность самого города. Как пригород стольного Владимира, Москва и до Татар, и во время первых десятилетий Татарщины оставалась не отменно во владении великого князя. После Батыева разгрома Вел. Княжение получил Ярослав Всеволодович, распределивший перед кончиною Великокняжеские волости своим сыновьям, при чем Москва досталась седьмому его сыну, Михаилу, прозванием Хоробриту, вскоре погибшему в битве с Литвою (1248 г.). Второй сын Ярослава, Великий князь Александр Невский († 1263 г.), вероятно по духовному завещанию, отдал Москву своему младшему сыну, двухлетнему ребенку Даниилу (родился в 1261 г.), который по малолетству и с своим городом находился под опекою дяди, Ярослава Ярославича Тверского, занявшего великокняжеский стол по кончине Александра. Если припомним древний обычай оставлять по своей кончине свой собственный двор младшему сыну, то можем предположить, что Москва в этом случае является собственным особым домашним гнездом Невского героя.

Тверская опека над Москвою продолжалась 7 лет и город управлялся тиунами Ярослава до его смерти в 1271 г., когда уже 10-летний Даниил Александрович основался в своем городе самостоятельным князем. С этого времени (1272 г.) и настало быти уже непрерывное Княжество Московское.

Даниил, живя в дружбе с Тверью, очень миролюбиво прокняжил в Москве с лишком 30 лет (33 года по свидетельству Родословной книги) и скончался в 1303 г. марта 5, оставив наследниками пятерых сыновей – Юрья, Александра, Бориса, Ивана и Афанасия.

Летописцы не оставили никаких свидетельств о том, каков был город Москва в эти 30 лет. Они упомянули только, что в 1293 году, во время усобицы сыновей Невского, Андрея и Дмитрия, она была взята Татарами в числе 14 городов, составлявших область Великого Княжества Владимирского.

По смерти Даниила тотчас же начались усобицы с Тверью из-за Переяславской вотчины, отказанной любимому дяди Даниилу его племянником, Переяславским князем Иваном Дмитриевичем. А вслед затем поднялся спор из-за Новгорода и о Великом Княжении между Тверским князем Михаилом и Московским старшим сыном Даниила, Юрием.

В этом споре Тверской князь два раза приходил к Москве. В первый раз в 1305 г. он отступил, помирившись с Данииловичами, а во второй, в 1307 г., после упорного боя под стенами города, он также ушел без всякого успеха для своих целей и города взять не мог.

Город, стало быть, и в то время был укреплен, как подобало хорошему городу.

В отчаянной борьбе с Тверским князем Московский Юрий Дан. все-таки успел утвердить за Москвою Великокняжеский стол, получив в Орде ярлык-грамоту на Великое Княжение, за что и погиб от руки Тверского князя, Михайлова сына, Дмитрия.

С этого самого года (1325), как был убит Юрий Дан., и начинается заботливое устройство города Москвы в том виде, какой сохранялся в ней и в последующие столетия и в основных чертах достиг нашего времени.

Начало положил святитель Петр, уже несколько лет до того времени живший в Москве у доброго и богомольного Юрьева брата, Ивана Даниловича.

Деревянный город с своими деревянными стенами, храмами и всеми жилыми зданиями, всегда готовая жертва для опустошительного пожара, не имел даже хотя бы и малого, но каменного соборного храма, соответственного по своему благолепию высокому положению пребывавшего в нем митрополита всея Руси. Об этом уже к концу своих дней сердечно и озаботился святитель Петр. Первый каменный храм в Москве во имя Успения Богоматери был заложен 4 августа 1326 г.[45] его собственными руками. Святитель, чувствуя приближение своей кончины, собственными же руками уготовал себе и гробницу в новом храме, с северной его стороны, близ жертвенника, и зимою того года 20 декабря почил, не увидев его совершения, но упокоился в той гробнице, послужившей как бы основным камнем для могущества и величия дотоле мало заметного города Москвы.

Таким же краеугольным основным камнем будущего величия Москвы являлась и гробница первого великого князя Москвы, Юрия Даниловича, погребенного в том же храме с южной стороны, в пределе св. Великомученика Димитрия Солунского, древнего страдальца за свое отечество, город Солунь.

Великий князь Юрий Данилович был убит в Орде Тверским князем Дмитрием Михайловичем 21 ноября 1325 г. Тело его было привезено в Москву для похорон в феврале 1326 года.

В это время приехал в Москву к митрополиту ставиться в архиепископы избранный Новгородский владыка Моисей, для чего собрались в Москве и другие владыки. При них и привезено было тело Юрия Даниловича. Владыка Моисей или один из его спутников записал это событие в свою Новгородскую летопись (I, 73) такими словами:

«И погребоша его митрополит Петр и архиепископ Моисей и Тверской епископ Варсонофий, Ростовский Прохор, Рязанский Григорий, в субботу первую (Великого) поста (8 Февраля 1326 г.). И плакася по нем брат его князь Иван (Калита) и весь народ плачем великим, от мала и до велика: убил бо его в Орде князь Дмитрий Михайлович без царева слова. Не добро же бысть и самому, ибо что сеет человек, тоже и пожнет. Но добро есть послушати рекшаго: Да любите друг друга яко же аз возлюбих вы. Иоанн же Богослов глаголет: Братие! Бог любовь есть, пребываяй в любви с братом в Бозе пребывает и Бог в нем. И паки инде в Писании глаголет: иже имать ко всем любовь, таковый без труда спасется».

О месте погребения вел. кн. Юрия в летописных свидетельствах существует разногласие. Некоторые летописцы прямо и верно указывают, что вел. князь был погребен в церкви Успения в пределе св. Димитрия. Другие, позднейшие, неверно указывают на Архангельский собор, по соображению поздних лет, что все Московские князья хоронились в этой Великокняжеской усыпальнице. Предполагаем, что погребение совершилось если не в новозаложенном храме, то на определенном для храма месте и что предел храма во имя св. Димитрия Солунского был построен над гробом вел. князя[46]. Несомненно, что благочестивая мысль Святителя указала и святое воимя для этого предела, ибо память о Солунском Мученике по многим обстоятельствам соответствовала печальному событию, так как великий князь Юрий погиб именно за свое отечество, за свой город – Москву.

Таким образом, первый неутомимый труженик Москвы, омывший все грехи своего исторического труда своей кровью за то именно, что выдвинул свой незаметный город на историческое поприще, по всем правам исторического деятеля удостоился погребения в том же храме, который по благословению св. Петра соделался святым покоищем первосвятителей всея Руси. И с каким торжественным почетом древняя Москва хоронила безвременно погибшего своего первого политического деятеля: отпевали с митрополитом владыки четырех главных областей: Новгородской, Тверской, Ростовской и Рязанской.

По-видимому, собрание в Москве владык для поставления Новгородского владыки Моисея произошло именно с целью встретить привезенное тело вел. князя. Владыка Моисей был избран Новгородцами еще в феврале 1325 г. и с того времени ожидал, когда позовет его митрополит для ставленья. Святитель Петр позвал его к прибытию в Москву тела покойника.

Выраженное приведенными выше словами Новгородского летописца сочувствие к тогдашней Москве со стороны Новгорода основывалось на заслугах вел. князя Юрия Дан., оказанных им вольному городу и на ратном поле с Немцами, и в мирных переговорах со Шведами, и постройкою Орешка, а главное оно основывалось на давней неприязни Новгорода к Тверским князьям, вследствие чего и отчаянная борьба Москвы с Тверью происходила собственно из-за Новгорода. Боролся с Тверью Новгород, и Московский князь в сущности был только подручником вольного города, главным его воеводою.

Как упомянуто, святитель Петр не дожил до совершения заложенного им соборного каменного храма. Совсем оконченный постройкою, храм был освящен уже в 1327 году 4-го, а по другим летописям 14 августа, накануне празднования Успения Богородицы, что вероятнее. Освящение совершил тот же Ростовский епископ Прохор.

Около того же времени в Твери произошло побиение Татар и грозного посла Шевкала – событие несчастное и роковое для Тверского княжества и решительное для возвышения Москвы, так как с этого времени Великое Княжение, т. е. старейшинство над всею Русскою Землею, уже навеки утвердилось в ее руках. Это старейшинство в то же время утвердилось и в церковном Управлении. Преемником митрополита Петра был поставлен в Царьград Феогност, родом Грек, который, придя на святительский Русский престол Киевский, а теперь, по местопребывании митрополитов, Владимирский, остался в Москве у Пречистой Богородицы Успения и у Чудотворцева гроба Петрова, севши на его кафедральном соборном месте и поселившись в его митрополичьем дворе.

И новый святитель благословил Московское дело и несомненно имел не малое влияние на политику нового Московского вел. князя Ивана Даниловича, как и на воспитание и поучение боярской среды в интересах крепкого единения, чего неуклонно требовала сама Церковь.

Само собою разумеется, как замечает и летописец, это поселение в Москве первосвятителя всея Руси, церковного властодержца, не было по сердцу другим князьям, особенно тем, кто простирал свои права на владычество и старейшинство в Русской Земле[47].

Приезд на жительство в Москву митрополита из Греков, кроме политического весьма сильного значения, был не менее важным событием и в культурном отношении. Феогност водворил в Москве греческое художество иконописное, а вместе с ним несомненно и другие художества, служившие церковному благолепию.

С этого времени Москва не только строила каменные храмы, но и богато украшала их иконами и стенописанием и различною кузнью из дорогих и недорогих металлов.

В 1329 г. вел. кн. Иван Данил., возвратившись из похода на Псков, то есть порешив трудное Псковское дело с беглецом Александром Мих. Тверским без пролития крови, в память этого события 21 мая заложил новую вторую каменную церковь в Москве во имя Иоанна Лествичника, которому празднуют 30 марта. Храм был построен в три месяца, так что 1 сентября он был уже освящен. По всему вероятию, этот небольшой храм был воздвигнут по обету, быть может, в благодарение Господу за мирное и во всех отношениях благополучное окончание всех затруднений по делу с Тверским беглецом.

Весть о погибели в Твери Шевкала, царева племянника, привела Царя Узбека в неописанную великую ярость, рыкаше аки лев на Тверских князей. Он тотчас же послал за Московским князем Иваном Дан., которому и пришлось быть водителем многих Татарских полков, опустошивших в наказание всю Тверскую область.

Александр побежал из Твери сначала в Новгород, но там его не приняли и он удалился в надежное убежище для всех изгнанников, к Псковичам.

После татарского разгрома Тверского княжества Московский Иван Данилович и Тверской Константин Михайлович и даже Новгородский посол отправились в Орду ожидать распоряжения, кому быть Великим князем. Царь отдал В. Княжение Московскому Ивану Данил., а Тверское – Константину и вместе с тем повелел отыскать и доставить в Орду беглеца Александра. Иван Данилович и Новгородцы послали к Александру послов с повелением Царя идти в Орду.

Но беглец за охраною Псковичей не послушал этого повеления и не пошел в Орду. Чтобы исполнить царево повеление, грозившее в противном случае новым опустошением уже всей Земли, оставалось идти на Псков ратным походом, для чего и собралась теперь вся Земля, и Суздальская, и Новгородская, и двинулась в поход в сопутствии самого митрополита Феогноста. А это явно обозначало, что кровавой междоусобной битвы не случится. Предводительствуя полками, Иван Данилович прибыл в Новгород 26 марта, т. е. за три дня до празднования Иоанну Лествичнику.

В Новгороде и решено было тотчас идти на Псков, но мирным путем. Известно, что митрополит Феогност победил упрямых, но великодушных Псковичей и Александра Мих. церковною клятвою. Александр ушел в Литву, а Псковичи заключили мир с вел. князем.

Таким образом, и повеление Царя было исполнено, и Тверской князь остался жив и невредим.

В нравственном отношении дело было в великой степени трудное и тяжкое. Немудрено, что в тягостных помышлениях о жгучих затруднениях этого события припоминалась многострадальная Лествица св. Иоанна, написанная и изображенная для спасения от греховных бед, окружающих человека, освобождавшая от этих бед по степеням восхождения к желанному спасению, как все и происходило в препирательствах с Псковичами.

Немудрено, что, достигнув такого спасенного освобождения из надвинувшихся очень опасных для Русской Земли и лично для вел. князя затруднительных обстоятельств, Иван Данилович в благодарение Господу дал обет увековечить это событие построением храма в честь Иоанна Лествичника.

Некоторые предполагают, что храм мог быть построен в честь тезоименитства второго сына Калиты, Ивана Иван., который, однако, родился еще в 1326 году и потому теперь, в 1329 г., спустя три года, едва ли представлялся какой-либо повод увековечить его тезоименитство[48].

Подтверждением тому, что обетный храм Иоанна Лествичника явился памятником упомянутого Псковского похода, может служить и другой небольшой, но также обетный и также каменный третий храм, пристроенный к Успенскому соборному храму с северной стороны, возле гробницы Петра митрополита, в честь спадения вериг св. апостола Петра и поклонения им, т. е. в честь освобождения апостола и от вериг, и от темницы. Едва ли возможно сомневаться, что и этот храм был основан в благодарение Господу по поводу спадения тяжких затруднений по делу с Псковичами о беглеце Тверском Александре, вообще по доводу умиротворения возникавшей вражды, готовившей страшный гнев со стороны Ордынского царя[49].

Этот третий храм был заложен того же (1329) года 13 августа (в то время, когда второй храм уже оканчивался строением) и совершен 14 октября, т. е. через два месяца после основания. Малое время, употребленное на постройку обоих храмов, указывает с одной стороны на малый размер их строения, а с другой, именно, на те обстоятельства, как в старину вообще строились обетные храмы: деревянные, напр., строились обыденкою, т. е. в один день, и так прозывались обыденными, а каменные, при более затруднительном сооружении, в два-три месяца.

Если не самые храмы, то их места и с их же именованиями сохраняются и до сих пор. Церковь Иоанна Лествичника впоследствии была устроена колокольнею для всех соборов, почему и обозначалась выражением, что под колоколы и прозывалась Иваном Святым. Затем при Годунове на ее месте выстроена высокая колокольня Иван Великий, в основании которой, в нижнем ярусе, и помещен престол Иоанна Лествичника. Церковь спадение вериг составила в новопостроенном в 1479 г. Успенском соборе предел с. Петра Апостола.

В том же достопамятном для Москвы 1329 году после постройки двух упомянутых обетных храмов возникла у Ивана Данил. мысль и о постройке четвертого каменного храма возле своего двора во имя Спаса Преображения, вместо обветшавшей, быть может, деревянной церкви Спаса на Бору, в которой еще в 1319 г. временно пребывали мощи убиенного в Орде Тверского вел. князя Михаила. Новый храм был заложен в том же году (1329), а по другим свидетельствам 10 мая 1330 года по благословению митрополита Феогноста, к которому вел. князь за этим благословением посылал даже в Киев, где тогда пребывал владыка. Прилагаем здесь старинный вид этой церкви Спаса Преображения или Спаса на Бору.

Вместе с постройкой храма здесь был тогда же основан и знатный монастырь со степенью архимандрии.

При церкви Спаса и прежде существовал монастырь, по всему вероятию, самый древний из всех монастырей Москвы, так как он находился возле первоначального ее городка, вблизи первой ее церкви Рождества Иоанна Предтечи, и был построен в самом Кремлевском бору.

Поздние предания от древних старцев рассказывали, что первоначально этот монастырь был устроен за Москвой-рекой с небольшим верстах в 4-х от Кремля еще отцом Ивана Даниловича, Даниилом Александровичем, у церкви св. Даниила, им же поставленной во имя своего тезоименитства, и что Иван Данилович в этом 1330 году перевел Даниловскую архимандрию в Кремль.

Однако Даниловский монастырь остался монастырем же на своем прежнем месте и предание, по всему вероятию, относило перемещение монастыря к перемещению в Кремль Даниловского архимандрита и избранной братии.

Любомудрия желатель и иноческого жития ревнитель Иван Данилович избрал в архимандриты отца Иоанна, «мужа сановитого и словесного и любомудрого сказателя книгам, и учительного божественных писаний». Само собою разумеется, что монастырь, находившийся вблизи Великокняжеского двора, был наделен значительными вкладами, имениями и различными льготами.

Учреждение монастыря возле своих хором и водворение в нем архимандрита, разумного и словесного сказателя книгам, показывало, что Иван Данилович высоко ценил книжное учение и любил беседовать с книжными людьми. Существенное значение монастыря в нашей древности заключалось именно в просветительном его влиянии на тогдашнее общество. В своем роде монастырь являлся академией или вообще школой, где можно было услышать многое от доброго церковного учения на пользу доброй жизни и душевного спасения. Поэтому учреждение монастыря в стенах Кремля равнялось в известном смысле учреждению просветительного училища.

Вид теремов и церкви Спаса на Бору.

Гравюра 1809 г. по рисунку Фр. Кампорези из книги «Travels in various countries of Europe etc., by Clare. London, lh

Спустя с небольшим два года, в 1333 г., Иван Дан. заложил новую, уже пятую, каменную церковь во имя Михаила Архангела на набережной стороне тогдашней площади Кремля, вероятно на месте древней деревянной, которая могла быть построена еще Московским князем Михаилом Ярославичем Хоробритом, братом Невского (†1248).

Новый каменный храм был в то же лето и окончен и освящен 20 сентября митрополитом Феогностом. Этот храм воздвигнут Иваном Даниловичем не без мысли о вечном упокоении в его стенах и самому его строителю. После его кончины он и послужил общей усыпальницей для Московского княжеского рода, как и Спасский монастырский храм послужил в то же время усыпальницей для великих княгинь.

В Архангельском храме первым был погребен сам его создатель Иван Данилович, а в Спасском – первая его супруга Елена, скончавшаяся в 1332 году и погребенная марта 4.

Таким образом в течение четырех лет (1329–1333) в Великокняжеской Москве было построено четыре каменных храма (в том числе один предельный) и каждый из них строился в одно лето не более четырех месяцев.

Одно это обстоятельство дает уже свидетельство, что храмы были не велики и образцом их может служить существующий до сих пор храм Спаса на Бору, ныне во дворе Нового дворца, о котором хотя и есть свидетельство Летописи, что он вновь построен в 1527 г. и с пределами, но, по всему вероятию, это свидетельство относится к постройке пределов с южной его стороны, главный же храм по своим очень малым размерам напоминает первоначальную постройку при Иване Даниловиче Калите.

Все такие постройки обнаруживали значительную бедность Московского князя и вообще бедность всего населения Суздальской Земли, столько раз опустошенной татарскими нашествиями из конца в конец. Теперь уже не было возможности вел. князю создавать такие храмы, как был воздвигнут при Андрее Боголюбском в маленьком же Владимире великолепный дивный Успенский Собор.

В Твери, успевшей обогатиться раньше, чем Москва, каменный храм во имя Спаса заложен еще в 1280 г. и окончен в 1290 г., а в 1292 г. украшен стенописью, судя по употребленному времени на его постройку, это был храм более обширный, чем даже Московский соборный храм Успения, Москва с малыми средствами могла строить из камня только малые храмы, которые оставались ее украшением почти целые полтораста лет.

Но кроме упомянутых каменных храмов, в городе Кремле не мало было храмов деревянных, о количестве которых мы узнаем из летописных известий о пожарах.