Помоги проекту - поделись книгой:
По витой каменной лестнице Святослав и гости поднялись на хоры, в кафизму, забранную решёткой и укрытую пурпуром. Здесь слушала богослужения княжеская семья.
После обедни епископ помолился о здравии князя и близких его, о всех странствующих, болящих и пленных.
Воротясь из храма, Святослав велел челяди ладить пир.
— А покуда перекусим у меня чем бог послал, — сказал он братьям.
Мономашичи поняли, что князь зовёт их на совет.
В горнице, сплошь завешанной иконами — Святослав отличался набожностью, — собрались, кроме них, князь Игорь, княжич Владимир и епископ Порфирий. Был здесь и долговязый боярин, которого Всеволод заприметил при въезде в детинец. Рядом с долговязым стоял ещё один незнакомый человек — низенький и козлобородый, с тёмными внимательными глазами.
«Из новых, должно», — подумал о нём Всеволод.
Святослав усадил братьев около себя и сказал:
— Не обессудьте, что не велел подать вина. Дела решаются на трезвую голову. — Он в задумчивости подоил свои вислые усы. — А дела таковы: вчера ко мне прибыло посольство. Вот он ему голова, боярин Добрыня.
Добрыня Долгий привстал и поклонился с улыбкой, но взгляд его был жёстким.
— Послы приехали просить на владимирское княжение, — продолжал Святослав, — Ярополка и Мстислава, ваших племянников, а моих внуков[12].
— От кого послы? — тихо спросил Михаил.
— От трёх славных городов: Ростова, Суздаля и Владимира, — ответил Добрыня.
— Так порешило вече, — мягко добавил козлобородый.
— Что за человек? — спросил о нём Михаил.
— Воевода князя Рязанского, боярин Дедилец, — с вызовом ответил Добрыня.
Братья переглянулись: им стало понятно, откуда дует ветер. Заговорил епископ Порфирий:
— Великий дед ваш, Владимир Мономах, писал в своём «Поучении»: «Не держите гордыни ни в уме, ни в сердце, но молвите: мы — тленны, ныне живы, а завтра во гробе». Я напомнил сии слова князьям Ярополку и Мстиславу. И они ответствовали мне: «Мы ли сотворим обиду дядьям нашим? Поедем в Залесье княжить вместе, а Михаил да будет нам в отца место».
Речь епископа удивила и братьев и послов.
— Правду ли ты говоришь, владыко? — бледнея, спросил Добрыня.
— Я священнослужитель, — оскорблённо ответил Порфирий. — Впрочем, тебе скажут всё сами князья, вот вернутся с охоты...
Епископ поднялся, придерживая рукой усыпанную каменьями панагию — нагрудную иконку с изображением Дмитрия Солунского, покровителя всех славян от Адриатики до Варяжского моря.
Когда выходили из горницы, Всеволод услышал за спиной негромкий голос Дедильца:
— Ты, Добрыня, чудак, право слово. Да разве уживутся четыре медведя в одной берлоге?
Глава 5
Пир был в разгаре. Княжеские повара, осетринники и медовары потрудились на славу. Столешницы ломились от яств. На серебряных кованых блюдах горами высились жареные тетерева и гуси, голуби и рябки; лежали целые оленьи туши; масляной прозрачной корочкой лоснились бока молочных поросят, державших во рту пучки укропа и зелёного лука; мелким жемчугом сверкала в чашах осетровая и белужья икра; янтарём отливали сыры и истекали жиром всевозможные копчёности и рыбные соленья.
Из обычного русского питья были выставлены квасы и меды — мёд чистый, мёд хмельной переварный, мёд сотовый и попряный, настоянный на стручковом перце и обжигающий глотку, как огнём.
Не было нехватки и в заморских винах — таврических, византийских и фряжских. Расторопные виночерпии то и дело наполняли братины, чары и кубки.
Кое-кому в застолье хмель уже ударил в голову. Мечник Кузьма Ратишич не поладил, видно, с толстым щелоглазым половцем и тянул его в сени на расправу. Щелоглазый упирался.
— Боишься, облезьяна? — гудел мечник. — А раз боишься — не перечь. Я те брюхо-то вмиг халатом распорю.
Всеволод окликнул его и погрозил пальцем. Кузьма Ратишич утихомирился.
— Кто этот половчин? — спросил Всеволод у князя Игоря, сидевшего рядом.
— Хан Кобяк, — ответил Игорь. — С тех пор как я его да Кончака побил, он к нам в гости наповадился. Может, и вправду мира ищет... А впрочем, кто их, нехристей, разберёт. Он нынче с тобой пирует, а на другой день за саблю хватается.
Игорь был немногим старше Всеволода, но воинская слава северского князя уже перешагнула границы Киевской Руси и словно обрела крылья после того, как юный Игорь несколько лет назад разгромил половцев близ реки Ворсклы.
— Я тебе завидую, князь, — сказал Всеволод, поднимая кубок, — и пью за твоё здоровье и грядущие победы.
— Да я уж, кажется, полон, как мех — до самой гортани, — засмеялся Игорь, и на его смуглом лице блеснули крупные белые зубы.
Епископ Порфирий наставительно сказал:
— Токмо седьмая чара богопрогневительна, ибо после неё начинают бесы всяческие лаяния, свары и за власы рвания.
Пир шумел всё громче, грозя перейти в непотребный разгул, и тогда князь Святослав велел позвать гусляров. Гусляры вошли и благоприлично поклонились пирующим на все стороны. Было их трое — двое кудрявых парней да седой старик с молодыми не по годам глазами.
Гусляры зазвенели струнами и завели песню про Чурилу Пленковича, богатого и красивого бездельника, про его дружину беспутную, озорничавшую в окрестностях Киева.
Игорь наклонился к уху Всеволода и шепнул:
— Коли случится неладное, знай: князь Святослав и я за тебя с Михалком встанем. У меня к твоим сыновцам[13] веры вот настолько нет. А Глебушко-то Рязанский ох и хитрый лис. Чужими руками норовит жар загрести. Ты от него в осторожке живи. Слышишь меня, князь?
— Слышу, — сказал Всеволод.
— Люб ты мне, не спьяну говорю. Я сердцем прям и так скажу: князь Святослав на киевский стол метит, потому и держит вашу сторону. Внуки, Ярополк да Мстислав, для него не опора, духом слабоваты. А князья-то смоленские, что в Киеве сидят, дремать не станут. Вот ты и смекай, князь, что к чему...
«Ну нет, нас Святослав лбами не столкнёт, — подумал Всеволод. — Хватит и Вышгорода».
Вскоре после взятия Киева суздальской ратью власть в Южной Руси захватили князья смоленские. И хотя они тоже были Мономашичами, Андрею такой поворот дела пришёлся не по нраву.
Осенью прошлого года пятидесятитысячная рать Андрея вновь заняла Киев и осадила Вышгород. Девять долгих недель простояло войско под стенами городка и не смогло его взять.
Между тем в стане осаждавших начались неурядицы. Многие подручные князя Андрея пришли сюда поневоле, и охоты биться у них не было. А тут ещё родилась тревожная весть, будто на помощь князьям смоленским идут галицкие полки Ярослава Осмомысла и чёрных клобуков.
В союзном войске начался переполох. Однажды на рассвете отдельные отряды, не слушая уговоров воевод, бросились к Днепру, чтобы переправиться вплавь на другой берег. Была уже середина ноября, и обезумевшие люди сотнями тонули в ледяной воде.
Всё это Всеволод вспомнил сейчас, сидя на пиру, и мёд показался ему горьким. Он и князь Игорь были тогда воеводами двух полков союзной рати. Тщетно они пытались остановить бегущих, и честолюбивый Игорь плакал бессильными злыми слезами, когда, осыпаемые стрелами, оба князя уходили в ладье от преследования...
— Эх, друже, — продолжал Игорь. — Собраться бы нам воедино да пойти в Степь на поганых, а то бьём их не кулаком — растопыренными пальцами тычем. А ведь там, у моря-то, Тмутаракань лежит, родовой наш удел! Неужто навеки его потеряем?
Всеволод молчал. Слова Игоря были справедливы, но где уж там думать о Тмутаракани, когда в самой-то Руси брат на брата нож вострит. До единения далеко, а путь к нему, единению, всегда труден и кровав. Путь к нему — через пепелища.
Гусляров сменили двое скоморохов. Один из них был одет бабой и изображал сваху. Другой, видимо «отец» жениха, вырядился в платье богатого дружинника. Подбоченившись, он глядел на «сваху» сверху вниз и спрашивал:
— А что за невестой приданого?
— И-и, куманёк, наша невеста не пуста в дом придёт, — пришепётывая, заторопилась сваха. — Дают за невестою две шубы — одна соболья, другая сомовья, обе крыты еловой корой; а ещё бочку каменного масла; в конюшне же три петуха стоялых да един конь, шерстью гнед, а шерсти-то нет. К тому же два ворона гончих да три кошки дойных...
Епископ Порфирий недовольно хмурился, глядя на скоморохов.
— Осуждаешь, владыко? — спросил его Всеволод по-гречески.
— Зрелище от дьявола замышленное. Русские люди без меры падки на вино и веселье, а церкви пусты стоят.
«Будто в святом Цареграде не те же забавы», — с усмешкой подумал Всеволод, но промолчал — он не хотел потерять в Порфирии союзника.
Епископ вздохнул:
— Да, князь. Живя в миру, трудно уберечься от соблазна. Спасти душу можно только в монастыре. Ибо монастырь — как море. Подобно морю, он не держит в себе гнилого, но выбрасывает вон.
— Не всем же жить в монастыре. И если бы миряне не грешили, о чём бы тогда молились монахи?
Порфирий, смеясь, погрозил Всеволоду пальцем:
— Узнаю греческую школу, князь. Где ты учился?
— У Сорока мучеников, владыко.
Епископ кивнул, и взгляд его затуманился грустью. «Верно, тоскует по родине», — сочувственно подумал Всеволод.
Уже у себя в спальне, сидя на постели, он вновь перебрал в памяти разговоры минувшего дня. На сердце сделалось безотрадно и тревожно. Так тревожно бывает, когда переходишь реку по тонкому, молодому льду. Слышно, как лёд гнётся и дышит под ногой, а повернуть вспять ты уже опоздал. Вперёд, князь, и да поможет тебе вседержитель!
В подсвечниках-водолеях тихо потрескивали свечи; натаявшие сосульки воска изредка срывались вниз, и тогда рождался звук, похожий на далёкий всплеск весла.
Глава 6
Наутро Михаил и Всеволод увиделись со своими сыновцами. Встреча вышла не бог весть какой радостной. Облобызались, справились о здоровье друг друга и замолчали.
Оба Ростиславича были коренастые рыжеватые молодцы со степной раскосинкой в глазах — сказалась всё же кровь бабки-половчанки, первой супруги Юрия Владимировича. Племянникам перевалило уже за тридцать, и у старшего, Мстислава, волосы на темени успели изрядно поредеть с тех пор, как Всеволод видел его в последний раз при осаде Вышгорода. Ярополк выглядел намного моложе и крепче телом, но Всеволод знал за ним одну слабость, чуждую Мономашичам: он был труслив. А трусость, как известно, ищет подпоры в жестокости и коварстве. Власть в руках труса — страшное оружие, обращённое в первую голову против близких друзей и союзников.
Торжественный обряд крестоцелования состоялся в Преображенском соборе. От наплыва народа, казалось, вот-вот рухнут стены храма; в спёртом воздухе огни многочисленных свечей задыхались и глядели бельмами.
Четыре князя, четыре Мономашича, поклялись друг другу в искренности союза и коленопреклонённо целовали золотой крест из рук епископа Порфирия. Старшим был единодушно признан Михаил Юрьевич, ему отныне обещали Мстислав, Ярополк и Всеволод свою верность и сыновнее послушание. После чего епископ произнёс короткую наставительную речь.
— Бог — судья праведный и всякий день строго взыскующий, — начал он негромким, но внятным голосом. — Он воздаёт каждому по чистоте рук его: с милостивым он поступает милостиво, а любящего насилие ненавидит. Очи господа нашего испытывают сынов человеческих ежечасно, и кто роет яму ближнему своему — сам упадёт в неё. Но пуще всего, — тут епископ упёрся взором в Мономашичей, и голос его зазвенел, — пуще всего ненавистны господу клятвопреступники. Дождём прольёт он на вероломных горящие угли, огонь и серу; и палящий ветер — их доля из чаши!
На семейном совете было решено, что вперёд поедут двое князей — Михаил и Ярополк.
При расставании Всеволод сказал брату:
— Возьми с собой Кузьму. Коли что приключится — дай знать через него. Человек он верный. Ох, Миша, не будет мне покоя, пока тебя опять не увижу. Лучше бы ехать вместе.
Михаил покачал головой:
— Нельзя. Неразумно закладывать сразу обе души. Мы ведь не знаем не ведаем, как обернётся дело. — И добавил по латыни, невесело усмехнувшись: — Timeo danaos et dona ferentes[14].
— Думаешь, Мстислав и Ярополк лукавят? — спросил Всеволод. — Но зачем?
— Они догадываются, что Святослав на нашей стороне... А знаешь почему?
— Знаю. Святославу нужно отослать нас в Залесье, чтобы легче было скинуть князей смоленских. У них на Киев прав меньше, чем у нас...
Всеволод проводил брата и племянника за черту города. Здесь и простились. Среди дружинников затерялся и мечник Кузьма Ратишич, одетый простым воином.
Уж закончилась жатва, и хлеборобы снесли в дома «зажинки» — именинные снопы, перевитые васильками, — и поставили их в красный угол под иконы.
Уж пролетела седым волосом и растворилась в глубоком небе осенняя паутина.
Уж отгремел последний гром, и на затонах Десны загомонили бесчисленные ватаги пролётной птицы.
А вестей от Михаила всё не было. Всеволоду наскучили пиры, на которые не скупился хлебосольный князь Святослав, надоели учёные беседы с епископом Порфирием, и он всё чаще стал пропадать за городом — охотиться либо ловить рыбу. Он не любил многолюдных выездов и брал с собой обычно только двух отроков — Воибора и Прокшу.
Однажды они ладили закол на безымянной лесной речке. Перегородили её, как положено, кольями, колья оплели ивовыми прутьями, оставив редкие проходы, а проходы закрыли мерёжами.
Прокша ушёл искать поляну для костра, но скоро вернулся. Вид у него был растерянный.
— Ты чего? — спросил Всеволод.
— Ч-ш, князь, — шёпотом ответил Прокша и оглянулся. — Там половчин могилу роет.
— Какую могилу? Для кого?
— Нашу могилу, русскую. На ней крест стоял, так он, злодей, его выдернул и стал копать.
Всеволод, как был босой и в одной рубахе, схватил копьё и, крадучись, пошёл за Прокшей. Половца они увидели из кустов шагов за двадцать. Тот усердно работал, разрывая могилу самодельной лопатой. Дело у него продвигалось споро, потому что могила была свежая и земля не успела слежаться. Крест, валявшийся рядом, ещё не потемнел от ветров и дождей.
Поделиться книгой: