Помоги проекту - поделись книгой:
Долго спорили о том, какое жилье следует построить для нас в Звездном Городке. Идею, что космонавты должны жить в индивидуальных жилых домах, отвергли. Вместо этого мы выбрали коллективную жизнь в советском стиле в двух сомкнутых высотных многоквартирных зданиях с расположенным тут же банкетным залом для встреч и других празднований. Мы словно бы думали, что навеки останемся молодыми и так и продолжим жить плечом к плечу, как студенты вуза.
Насчет дисциплинарной политики в отряде мы тоже решали сами. Регулярно у нас проходили собрания, и почти с самого начала мы приняли непреклонное решение: если кто-то из космонавтов нарушит строгие правила дисциплины, нужные для достижения целей нашей программы, он должен покинуть отряд. И вскоре пришло время испытать нашу решимость в деле.
Как-то вечером космонавты Григорий Нелюбов, Марс Рафиков, Валентин Филатьев и Иван Аникеев засиделись за выпивкой в маленьком ресторане на железнодорожной станции Чкаловской. Пить строжайше запрещалось. Чем сильнее они напивались, тем развязнее себя вели и громче спорили друг с другом. В конце концов они затеяли драку с официантом, и начальнику станции пришлось позвонить в местную воинскую часть.
– Так, ребята, пора завязывать и собираться домой, – сказал космонавтам офицер из части, стремясь разрядить обстановку.
Нелюбов в ответ взорвался:
– Заткнись! Это не твое дело!
Оказалось, что он неправильно выбрал, кому нахамить: офицер был старше Нелюбова по званию.
– Если не извинитесь передо мной к девяти часам утра, вы крупно влипли, – пообещал Григорию офицер.
На следующее утро всех четверых вызвали в кабинет начальника центра подготовки. Выяснив, что случилось, мы немедленно решили провести тем же вечером свое собрание. Оно длилось недолго. Мы проголосовали. Все, кто был за то, чтобы четверо виновников ушли из отряда, подняли руки. Решение было единогласным: «за» проголосовали даже сами провинившиеся. Нам было грустно в тот день. Эти пилоты высшей квалификации успешно прошли строжайший отбор. Но все они отправились служить обратно в ВВС.
Судьба двоих из них сложилась странным и печальным образом. Как-то ночью на вечеринке у Аникеева кто-то похитил из кармана ключи от машины. Воры забрали его автомобиль и, пытаясь побыстрее скрыться, задавили кого-то насмерть. После этого похититель вернул ключи в карман Аникеева. Ивана арестовали и отправили в тюрьму, где он провел год, пока не выяснилось, что он невиновен. Но после освобождения он уже к полетам не вернулся.
Еще трагичнее доля Нелюбова. Покинув отряд космонавтов, Григорий служил летчиком-испытателем в поселке Черниговка на Дальнем Востоке. Там он тоже нарушал дисциплину. Как-то зимней ночью Нелюбов шел вдоль железнодорожных путей в метель, подняв воротник шинели, чтобы защититься от ветра и снега. Он не услышал, что сзади приближается товарный поезд. Балка, торчавшая из вагона, ударила Григория по голове, и он погиб на месте. Дважды я ездил на его могилу в те далекие края. Его смерть стала настоящим горем.
Тем не менее, когда четыре космонавта ушли из отряда, времени горевать у нас не оставалось. Обстановка держала в напряжении. Мы готовились в очень плотном графике, и для тех, кто не мог выдержать темп, места не оставалось.
Во время короткого перерыва в один из дней интенсивных тренировок в Звездном Городке в ноябре 1963 года я включил радио. Главная новость дня: убит президент США Джон Ф. Кеннеди. Позже в тот же день я увидел по телевизору кошмарные кадры, как в голову Кеннеди попадает пуля. Многие советские люди переживали его гибель, нашлись и те, кто принес траурные венки к дверям американского посольства в Москве. Я тоже сделал это.
Кеннеди уважали как великого государственного деятеля. Помню, как подумал, что космическая программа США может скакнуть вперед после его смерти, поскольку американцы решат воздать долг памяти погибшему лидеру, претворив в жизнь его план отправить человека на Луну до того, как истечет десятилетие.
В основном же мной тогда владело ощущение, что Америка – какое-то преступное государство. Если такое убийство может случится средь бела дня несмотря на все меры безопасности, подобающие главе сверхдержавы, значит, страну начисто захватили гангстеры. Я тогда даже и предположить не мог, что всего через несколько лет едва не погибну сам, когда кто-то попытается убить главу нашего государства.
Дэвид Скотт
22 ноября 1963 года (шел последний месяц перед тем, как я закончил службу на авиабазе Эдвардс и перешел в NASA) я приехал на завод фирмы Boeing, изготавливающий космический планер X-20 «Дайна-Сор». В этот день нам сказали, что президент Кеннеди стал жертвой политического убийства. В первый миг я испытал сильнейшее потрясение. Я думал, что президента надежно защищают. Ничего подобного не случалось на памяти живущих поколений моей страны, но на деле это убийство стало лишь первым в череде преступлений, которым предстояло произойти в те годы.
Когда прошло потрясение, осталось ощущение потерянной надежды и невыполненного обещания. Кеннеди за три года пребывания на посту зарекомендовал себя активным и популярным президентом. Хотя я за него даже не голосовал, но привык видеть в нем хорошее и уважать его работу на благо страны. За три года случилось множество удивительных событий. Америка шла вперед семимильными шагами и в развитии общества, и в развитии техники. Во всем чувствовался прогресс: наше государство выглядело лучше с каждым днем. Его богатство и технологическая вооруженность вышли на крутой подъем – появлялись спутники, ракеты, космические корабли. Кеннеди лучше, чем кто-либо, мог создавать вокруг космоса атмосферу романтики. Он единолично поддерживал NASA, успешно захватывал воображение общественности. Его энтузиазм и абсолютная, непреклонная решимость убедили многих американцев в том, что мы обязательно выиграем гонку к Луне.
Но выстрелы, раздавшиеся в Далласе, словно бы заставили страну со скрежетом остановиться. Тогда я не очень много размышлял о том, как повлияет это событие на космическую программу, которая уже начала жить отдельной жизнью. Конгресс в конце концов сыграл в пользу NASA и одобрил финансирование для развития программы агентства. Однако бюджет пересматривался ежегодно, и нашей организации нельзя было терять поддержку Конгресса и президента. После убийства Кеннеди вице-президент Линдон Б. Джонсон немедленно вступил в должность. К счастью, он оказался горячим сторонником NASA и ему удалось объединить различные аспекты политики Кеннеди в отношении космонавтики. Программе суждено было продолжиться. Но в тот ноябрьский день словно бы на миг замерла стрелка часов – и для меня, и для каждого американца. Прервав все рабочие совещания, мы быстро собрались и уехали на Эдвардс.
Как и все, я наблюдал похороны Кеннеди по телевизору. Это событие приняло колоссальный масштаб. Когда Джонсон дал космодрому NASA название «Космический центр имени Кеннеди» и переименовал мыс Канаверал в мыс Кеннеди, меня это очень тронуло. Однако вскоре всплыли различные спекуляции и теории заговора, сгустившие атмосферу недоверия к Советскому Союзу (ведь даже после того, как комиссия Уоррена окончательно заключила, что убийца Ли Харви Освальд действовал в одиночку, тот факт, что он недолго жил в СССР, заставил многих полагать, что сконцентрированные в Москве темные силы все-таки имели какое-то отношение к убийству Кеннеди).
Уже очень скоро я с семьей переехал в Техас, чтобы начать тренироваться по программе NASA. Нация все еще пребывала в унынии после трагической смерти Кеннеди, но уже после нашего прибытия в Хьюстон в январе 1964 года в самом воздухе, казалось, разлилось предвкушение.
Все здесь лучилось новизной. Обширный комплекс Центра пилотируемых полетов все еще строился в заболоченной местности километрах в сорока южнее Хьюстона. Место прилегало к соединявшейся с Мексиканским заливом лагуне Клир-Лейк, то есть «чистое озеро», которое на поверку оказалось довольно грязным. Вся прилегающая область за несколько лет до этого пострадала от удара урагана Карла, и везде царили запустение и разруха. Оставалось несколько крупных дубов, но в основном все просторы зарастали низким кустарником. А Центр, как его стали потом называть, становился похож на новенький кампус колледжа – с аккуратно подстриженными лужайками, новыми строениями и хорошими автодорогами. Новые жилые районы вырастали вдобавок к уже построенным комплексам Тимбер-Коув и Эль-Лаго, в которых жили многие участники «Первой семерки» и второй группы из девяти астронавтов NASA. Один из таких, построенных на всякий случай новых районов под названием Клир-Лейк-Сити, и стал тем местом, где большинство участников нашего набора сняли себе жилье.
Как только мы появились в Хьюстоне, тем из нас, кто раньше служил в вооруженных силах, пришлось избавиться от привычной военной формы и выходить на работу в штатском. Для таких, кто, как и я, не мыслил себя без военной карьеры, это стало по-настоящему крутым поворотом в жизни, чуть ли не актом отступничества. Но при этом мы испытывали воодушевление, что сумели найти свое место в космонавтике, и, конечно, старались поближе познакомиться друг с другом. Впервые как единая группа мы собрались лишь на пресс-конференции NASA в Хьюстоне, на которой представляли третий набор астронавтов. Каждый из нас немного рассказал о своем прошлом. Некоторые из парней, например, Дик Гордон, прежде служили во флотской авиации. Клифтон Кёртис Уильямс пришел из корпуса Морской пехоты. Другие, такие как Расти Швейкарт и Уолт Каннингем, раньше служили в ВВС, но, подав в отставку, работали в гражданском секторе.
Вскоре после общего знакомства мы собрались на большую вечеринку в доме Дика Гордона в Клир-Лейк-Сити. Вечер был великолепный, подали много разнообразных блюд, и все мы впервые смогли вместе отдохнуть. С нами пришли жены, некоторые из них уже друг друга знали. Пока они обсуждали, как обустроить семейную жизнь на новом месте, мы слушали рассуждения Дика о том, что нас может ждать в перспективе космической карьеры.
Улыбчивый почти по любому поводу Дик в те первые дни выбился в «неформальные лидеры» нашей группы. Он близко дружил с Питом Конрадом из второго набора, который стал астронавтом на год раньше, и поэтому мог поделиться с нами позаимствованными от Пита знаниями. Мы обсудили то, что нам придется делать в предстоящие месяцы начальной подготовки, и перспективы «взлета» программы «Джемини». До первого пилотируемого полета «Джемини» оставался еще год, а «Аполлон» существовал пока лишь на бумаге. Всех нас удивляло то, зачем же нас столько отобрали. Ведь на «Джемини» предстояло летать экипажам из двух человек, а программа «Аполлон» представлялась еще очень далекой перспективой. В тот вечер мы общались друг с другом как близкие друзья. Мы знали, что будем соревноваться друг с другом за право лететь в космос, но нам казалось, что с самого начала сможем крепко подружиться и остаться друзьями.
Между теми из нас, кто служил пилотами Военно-морских и Военно-воздушных сил, шло некоторое незлобное соперничество. Мы шутили над флотскими летчиками – что они привыкли заходить на посадку на малой скорости и жестко сажать самолет на палубу авианосца и что они не могут приземлиться, не громыхнув. А они в ответ шутили над нами, парнями из ВВС, – что мы привыкли плавно садиться на большой скорости и что нам никакой взлетно-посадочной полосы для наших «птичек» не хватает. Но именно в тот первый год в Хьюстоне мы тесно сблизились как команда, общаясь и активно выстраивая связи.
С тех пор как наши имена стали всем известны, каждый житель городка в окрестностях Хьюстона, где мы обитали, просто с ног сбивался, стараясь обеспечить нам самые лучшие условия. Они нас поддерживали даже больше, чем мы могли выдержать. Хотя ажиотаж, сопровождавший первую семерку астронавтов для «Меркьюри», уже утих, в космопроходцах все равно видели знаменитостей.
Каждый банк желал открыть астронавту счет. Автодилеры мечтали продать нам свои автомобили. Для «Первой семерки» было важно, чтобы у каждого из них была крутая машина, и они так и разъезжали туда-сюда в «шевроле-корветах». Но я перевез свой «Мерседес 190 SL» из Европы. У нас с Лартон уже родилось двое детей (сын Дуглас появился в семье в октябре 1963 года), поэтому мы дополнительно купили более сдержанный «Шевроле» с кузовом «универсал».
Нашей первой и основной задачей, однако, было найти место, где нам жить. Эту проблему я обсуждал с Тедом Фрименом, который на базе Эдвардс работал инструктором и со мной входил в третий набор, и с Эдом Уайтом из второй группы, которого мы с Тедом знали тоже по службе на Эдвардс. Эд жил в приятном домике в квартале Эль-Лаго. Он рассказал нам о новой отведенной под застройку области прямо к югу от Центра пилотируемых полетов, в районе небольшого рукава, продолжающего лагуну Клир-Лейк, под названием Нассау-Бэй. Там уже вырубали лес, готовя территорию к строительству домов. Дорог туда еще не проложили, но мы с Тедом, съездив на место, решили, что оно выглядит неплохо. Мы оба выбрали себе по участку и наняли архитектора, чтобы спроектировать дома. С Лартон мы решили, что построим одноэтажный дом в стиле ранчо, в форме буквы L, в котором будет три спальни, большая гостиная с высоким потолком и уютный задний дворик. Для нас это стало большим шагом вперед по сравнению с простецким жильем, в котором мы ютились на базе Эдвардс.
Больше в Нассау-Бэй не было практически ничего, разве что продуктовый магазин. А Хьюстон находился слишком далеко, чтобы ездить туда все время. К тому же поначалу работала лишь маленькая школа для детей, которых у астронавтов нашей группы было весьма много, например, только в семье Дика воспитывали шестерых. Но постепенно район развивался, и в конце концов у нас открылся даже маленький яхт-клуб с бассейном. Многие из переехавших сюда работали на NASA, хотя этот участок агентству не принадлежал, но многие новые жители никак не относились к космической программе, что порождало чувство приятного разнообразия. Кое-кто из наших соседей работал в компании IBM или университете. Многие семьи прирастали детьми, и нам было с кем подружиться и наладить контакты. Мало кто из новых астронавтов жил раньше в собственном доме, чаще просто обитали где-нибудь недалеко от военных баз, так что переживаемые нами изменения ощущались как довольно радикальные.
Почти сразу, как мы прибыли в Хьюстон, журнал
Контракт с
Вскоре мы, «новенькие на районе», то есть астронавты третьего набора, поняли, что перед нами очередь из астронавтов первых двух групп буквально во всех привилегиях. Это касалось и выделения летного времени на самолетах T-33, имевшихся в небольшом количестве у NASA. Но как только некоторые участники «Первой семерки» стали увольняться из агентства по завершении программы «Меркьюри», мы начали подниматься по иерархии. Джон Гленн ушел одним из первых. Проведя избирательную кампанию в 1970-м, он выиграл выборы и стал представителем штата Огайо в Сенате США в 1974 году.
Одним из первых наших курсов обучения стали тренировки на выживание – нас учили, как спастись, если придется покидать космический корабль при незапланированном завершении полета. Траектории полета всех кораблей «Джемини» и «Аполлон», которые стартовали с расположенного на двадцати восьми градусах северной широты мыса Кеннеди на восток и имели расчетные районы приводнения в Тихом океане недалеко от Гавайев, пролегали так, что нам не было смысла готовиться выживать в холодном климате. Наши тренировки развивали навыки самостоятельного спасения в джунглях, пустыне или открытом океане.
Для тренировки в джунглях мы ездили в Тропическую школу выживания пилотов ВВС США в Панаме, где учились строить временное жилище и рубить пальмы, чтобы есть мякоть стволов. Надо признаться, она нам очень скоро надоела. Нас разбивали на пары, и мы отправлялись в поход на несколько дней, где учились охотиться на игуан и их готовить. Первую игуану мне удалось поймать лишь на четвертые сутки, поэтому она показалась мне необычайно вкусной. В руководстве по выживанию ВВС говорилось: «Все, что ползает, бегает, плавает или летает, служит возможным источником пищи». Насколько помню, я ограничился игуанами и пальмовой мякотью.
Курс по выживанию в море проходил уже ближе к дому. В основном мы, болтаясь на маленьком плотике по водам Мексиканского залива, учились обращаться с дистиллятором-опреснителем, с помощью которого можно, используя лучи солнца, превращать морскую воду в питьевую. Для пустынных тренировок мы ездили в Неваду и где-то в районе базы ВВС Рено устраивали бивак на равнине, где дневная температура поднималась до 55 градусов. Большую часть дня мы копали землянки, держались в тени, читали книжки и экономили воду.
Ночи в пустыне, когда становится прохладно, напротив, поистине прекрасны. Там так тихо и спокойно, а с неба светят великолепные звезды. Моим напарником в пустынной тренировке оказался Расти Швейкарт, который, как и я, окончил MIT и, можно сказать, слыл экспертом в астрономии. И еще он оказался весьма остроумным. Позже, на других наших общих тренировках, он придумал мнемоническое правило, чтобы помочь нам вспомнить по первым буквам все зодиакальные созвездия, начиная от Овна и заканчивая Рыбами: «Обычно Так: Большого Роста Любая Девушка – Вздорная Строгая Стерва; Коротышка – Веселая Развратница»[49].
Там, в ночной пустыне, мы часами искали на небе различные созвездия и разговаривали о жизни вообще, о нашей программе, о семьях, женах и детях. Расти был очень культурным парнем, без предрассудков, глубоко начитанным. Мне нравилось с ним вместе. Наши дети, примерно одного возраста, тоже легко сошлись. Через несколько лет моя дочка Трейси даже недолго питала нежные чувства к одному из парней-близнецов Расти, что заставляло нас улыбаться. Кажется, им тогда всем было лет по девять.
Закончив начальные тренировки на выживание, мы какое-то время ездили по стране, посещая конструкторские и производственные организации различных фирм на правительственном подряде, занимавшихся разными направлениями космической программы. Главным подрядчиком по проектированию и изготовлению космических кораблей «Меркьюри» и «Джемини» выступала фирма McDonnell Douglas, или, как мы ее называли «Макдак», которая базировалась в городе Сент-Луис, штат Миссури. Кроме того, мы побывали в Космическом центре имени Маршалла в Хантсвилле, штат Алабама, чтобы увидеть, как собирают и испытывают ракеты-носители, а еще посещали космодром на мысе Кеннеди – там мы изучали пусковые комплексы.
Возвращаясь в Хьюстон, мы обучались обращению с разными системами космических кораблей, а учили нас приходящие инженеры-разработчики. Вдобавок каждому астронавту «присвоили» особую предметную специализацию в одном из направлений развития космической программы, чтобы по вопросам по данной области выступал от имени отряда. Моя учеба в MIT нашла продолжение в том, что меня назначили «ответственным» за системы наведения и навигации. Кроме того, мы немало времени проводили в учебном классе, изучая различные дисциплины – от астрономии до теории реактивного движения, цифровых компьютеров и даже геологии. На вводном уроке по этой науке мы нашли на столах по коробке с различными камнями. Потом мне попался выдающийся учитель, которому удалось привить мне любовь к геологии, но тогда, в первый раз я скучал на задних рядах и болтал с Чарли Бассеттом о том, когда же нам наконец выделят летное время.
Все время, пока астронавты занимались по программе, они летали на мощных, скоростных реактивных самолетах, потому что требовалось поддерживать летное и пилотажное мастерство. Я в этих полетах находил наивысшее удовольствие и старался летать как можно больше.
В дополнение к четырем-пяти тренировочным реактивным T-33, которые NASA арендовало у ВВС, у агентства была еще и пара истребителей F-102 с дельтовидным крылом – и на них-то мы все и хотели летать. Это были прекрасные машины с особым фюзеляжем, который из-за формы прозвали «бутылка из-под колы»: он сужался в средней части самолета, чтобы снизить лобовое сопротивление на высоких скоростях и помочь преодолевать звуковой барьер.
Одноместный истребитель-перехватчик F-102 предназначался для фронтовой авиации, и получить право на нем летать могли только те астронавты, у кого был опыт пилотирования такого аппарата. И во время службы в Европе, и на базе Эдвардс я летал на каждом типе истребителей из «сотой» серии, то есть F-100, F-101, F-102, F-104 и F-106. Поэтому заработал право летать на F-102 в NASA. И Чарли Бассетт тоже. Он стал моим лучшим другом, и мы здорово летали вместе.
Как и все астронавты из военнослужащих, я служил в NASA по особой трехгодичной командировке. Так тогда диктовала политика военного ведомства. Я думал, что слетаю в космос и вернусь к обычной службе в Военно-воздушных силах, но вскоре после того, как я стал астронавтом, политика изменилась. Когда стало ясно, что космонавтика – более сложное дело, чем ожидалось, нас всех приписали к NASA на неограниченное время. Более того, агентству в конце концов пришлось набрать еще две группы астронавтов для полетов на «Аполлонах», поскольку людей в программу потребовалось больше, чем предполагалось изначально.
Когда нам объявили о постоянном назначении на работу в NASA, я еще несколько раз испытал приступ ностальгии по авиабазе Эдвардс. Но теперь, в Хьюстоне, я уже с головой погрузился в космонавтику.
Глава 4
Попутный солнечный ветер
1965
Майор Алексей Леонов
Условия на космодроме Байконур в бесплодных степях Казахстана в Центральной Азии были в начале космической эры суровыми настолько, что проверяли на прочность каждого. Пустыня, в которой разместился полигон размером свыше 5000 квадратных километров, кишела змеями, скорпионами и ядовитыми пауками. Однажды я увидел, как молодого капитана-техника укусил ядовитый паук. Он потерял сознание и умер за считаные минуты. Мы ничего не могли сделать.
Резкие погодные контрасты местности вряд ли учитывались, когда здесь строили жилье для космонавтов, где те смогли бы проводить дни перед полетами, и для инженеров-конструкторов, которые находились на космодроме постоянно. Кирпичные многоквартирные и маленькие индивидуальные дома строились по московским спецификациям. Годы спустя начальник строительства космодрома получил высокую государственную премию. А я бы его сурово наказал.
Зимой при ураганном ветре температура падала ниже 40 градусов мороза. Когда таяли снега, неумолчные ветра швыряли песок на дома так яростно, что хоть мы и затыкали тряпками и полотенцами все щели в окнах и дверях, но мелкая пыль и песок проникали повсюду: в одежду, в глаза, в еду. В самые жаркие месяцы лета, когда столбик термометра взбирался на отметки 40–50 градусов, зной стоял такой, что по ночам нам приходилось заворачиваться в мокрые простыни, чтобы понизить температуру тела. Влага привлекала в комнаты и насекомых.
Постепенно жилые и производственные постройки на Байконуре улучшались. Но первых космонавтов командировки сюда по-настоящему выматывали. Решение расположить космодром именно здесь, в более чем 2000 километрах к юго-востоку от Москвы, в 150 километрах восточнее Аральского моря и в 700 километрах от Ташкента, диктовалось логикой. Близость стартовой точки к экватору придает взлетающей ракете повышенный импульс в нужном направлении: Земля вращается с запада на восток быстрее всего по линии экватора и объект, стартующий отсюда, приобретает дополнительную скорость.
Космодром находится не в городке Байконуре, хотя все его знают именно под таким названием. Космодром располагается в 300 километрах юго-западнее города, рядом с небольшой железнодорожной станцией Тюра-Там (такое географическое отклонение появилось намеренно, чтобы ввести в заблуждение западные разведки). Но мы знали, что американские самолеты-шпионы наподобие того, на котором летел Гэри Пауэрс, кружили над этой местностью, пытаясь определить точное расположение пусковых установок и ракет.
Удаленное расположение в малонаселенной местности означало и то, что Байконур считался самым безопасным местом в случае какой-нибудь аварии. И аварии происходили. Взрыв ракеты Р-16 осенью 1960 года, погубивший 165 человек[50], мог бы стать куда худшей катастрофой, случись он в более густонаселенных местах.
Через четыре года после этой аварии наша космонавтика не только полностью оправилась, но и пошла от вершины к вершине. После полета Гагарина и пяти полетов кораблей «Восток», каждый из которых бил новый рекорд, мы успешно запустили первый из новых «Восходов» в октябре 1964 года. Этот космический корабль совершил шестнадцать витков с тремя космонавтами на борту, вызвав на Западе зависть и восхищение тем, что нам удалось построить многоместный космический аппарат.
К тому времени США успели лишь добиться нескольких запусков по одному астронавту за раз на кораблях «Меркьюри» первого поколения. «Восход» первоначально строился как двухместный. Но послав на доработанном его варианте на орбиту трех человек, мы вырвались на шаг вперед в космической гонке.
Моя миссия в полете другого «Восхода» весной 1965 года заключалась в том, чтобы позволить историкам занести в анналы еще одно важнейшее достижение: первый выход человека в открытый космос.
К этому я два года интенсивно готовился в паре с моим командиром экипажа Павлом Ивановичем Беляевым. Паша был моим самым близким другом в отряде космонавтов, если не считать Юрия Гагарина. Среди руководства нашлись те, кто хотел назначить командиром экипажа Евгения Хрунова: врачи были против кандидатуры Беляева из-за давнего перелома ноги, полученного во время прыжка с парашютом. Но я настоятельно «пробивал» кандидатуру Паши, которого считал способнее Хрунова. С Павлом я работал больше, доверял ему. В конце концов высшие круги согласились со мной, хотя Евгений Хрунов затаил некоторую обиду.
Кроме интенсивной подготовки к пилотированию и навигационным работам с кораблем, наши предполетные репетиции на «Восходе-2» заострялись на всех этапах до, во время и после моего выхода в космос. Сам выход по плану должен был продлиться 10–15 минут. Но процесс входа в воздушный шлюз, операций в нем перед выходом в космос и последующее возвращение внутрь корабля занимали больше часа. Каждую секунду упражнений приходилось проводить в невесомости, что отнимало много времени и сил.
Способа имитировать невесомость в какой-нибудь лаборатории на земле не существовало, и нам приходилось тренироваться в особо доработанном самолете КБ Туполева Ту-104, который на скорости 1000 километров в час выполнял серию горок по параболе. При таких условиях в самолете можно испытать невесомость подобно космической, но длительностью всего около 30 секунд за раз, тогда, когда самолет начинает резко наклонять нос вниз, – это похоже на то, что испытываешь, проскакивая на большой скорости через горбатый мостик, но куда сильнее. Но в таком режиме невесомость возникала в краткие и отстоящие друг от друга секунды. А имитировать нам требовалось целый час и пятнадцать минут, затрачиваемых на то, чтобы мне выйти из корабля, выполнить работу в открытом космосе и вернуться в воздушный шлюз. И это значит, что требовалось 200 крутых подъемов и спусков на Ту-104, во время которых создавалась невесомость.
Кроме того, мы практиковали действия для любой мыслимой нештатной ситуации, в том числе и на случай, если потеряю сознание в открытом космосе. Все серьезно опасались, что так и случится, потому что за пределы корабля еще никто не выходил и никто не знал, как все пройдет. Если бы такое произошло, то Паше пришлось бы тоже выходить за борт, чтобы меня спасти. Тренировки на такую нештатную ситуацию так сильно физически изматывали, что у командира дублирующего экипажа случился микроинфаркт и на его место пришлось найти другого космонавта[51].
Совсем незадолго до тех событий на политическом небосклоне нашей страны произошли важные изменения. В тот самый день, когда «Восход» вернулся с орбиты, – 13 октября 1964 года – членам его экипажа позвонил Никита Сергеевич Хрущёв, отдыхавший на крымском курорте, чтобы поздравить их с успешным завершением полета. Всего через несколько дней Хрущёва вызвали в Москву и там сместили с должности. Лишив власти, Хрущёва выгнали на пенсию, а на посту Первого секретаря ЦК КПСС его сменил Леонид Ильич Брежнев. Замена политического лидера почти не повлияла на космическую программу. Хотя Хрущёв поначалу не был большим энтузиастом исследования космоса, со временем он понял, какой огромный политический капитал приобретает страна на волне нашего изначального превосходства в космосе. За это космонавтика заслужила его безоговорочную поддержку. Брежневу предстояло продолжить тот же курс.
Несмотря на мощное стремление как можно скорее добиться новых достижений, правила требовали, чтобы перед особенно рискованными космическими экспедициями испытывали технику в беспилотном режиме. «Восход-2» был именно такой экспедицией. Поэтому за три недели до нашего планируемого старта, в середине марта, с Байконура отправился на орбиту беспилотный прототип нашего корабля[52]. И он взорвался.
Взрыв случился, когда из-за путаницы посланных с Земли сигналов сработало встроенное в аппарат устройство самоуничтожения. Оно стояло на беспилотном корабле на случай, если космический корабль потеряет управление и начнет снижаться над густонаселенными областями. Когда это случилось, Паша и я, наши дублеры и бо́льшая часть главных конструкторов и инженеров, занятых по программе, включая, естественно, и Главного Конструктора Сергея Павловича Королёва, уже находились на Байконуре.
Королёв приехал в гостиницу ко мне и Паше уже через несколько часов после взрыва. Он выглядел изможденным и усталым. Сергей Павлович болел: он страдал от высокой температуры из-за воспаления легких. Но ничто не могло его остановить: он рвался встретиться с нами, чтобы убедить в безопасности предстоящего полета. Мы увиделись поздним вечером. Королёв присел с нами за стол и рассказал о стоящем перед нами нелегком выборе.
– Все данные с беспилотного запуска потеряны, – признался он. – У нас остался только один «Восход», который сейчас готов к старту. И это ваш корабль. Если используем его, запустив в беспилотном режиме, чтобы проверить оборудование для твоего, Леша, выхода в космос, то ваш собственный полет придется отложить на год, пока не будет готов космический корабль на замену. Что думаете?
– Решать вам, – продолжил Королёв. – Я не могу вам сказать, как лучше поступить. Правильный ответ не написан ни в каком учебнике. Ничто не может подготовить вас к тому, что ждет в полете. Риск есть, в этом нет сомнений. Решать вам.
После этого он, хитрец, добавил, что, по его мнению, американцы готовят своего астронавта Эда Уайта к выходу в открытый космос в мае. Сергей Павлович знал, как разжечь в нас азарт к соревнованию. Должно быть, он не сомневался, что мы ответим. Мы не хотели потерять год. Мы были на пике наших физических возможностей. В тот февральский вечер 1965 года нас переполняла уверенность в себе. Мы чувствовали себя непобедимыми. И мы сказали, что готовы лететь, несмотря на риск.
Хотя давно уже стало известно, что мне предстояло выйти в космос, а Паше – пилотировать «Восход-2», но нас не утверждали как основной экипаж экспедиции, пока до плановой даты запуска не осталась неделя. Официальная отборочная комиссия, состоявшая из политических руководителей и генералитета, собралась в Москве, чтобы рассмотреть результаты экзаменов и проверок, которые мы проходили несколько последних дней. Когда комиссия подтвердила, что именно нам выполнять исторический полет, я испытал прилив гордости. Но еще почувствовал и огромную ответственность. Я знал, что не мог бы тренироваться усерднее и упорнее, чтобы лучше подготовиться к полету, но я постоянно спрашивал себя, хватит ли мне сил и спокойствия закончить его так, как нужно.
Моя жена Светлана стала бы сильно переживать, если бы узнала, что мне предстоит делать в полете, поэтому я ей не сказал, что меня ждет прогулка в космосе. Мы, космонавты, не обсуждали дома нашу работу. Все, что знала жена, так это то, что нам предстоит сложная и небезопасная экспедиция. За сутки перед запуском я поговорил со Светланой по телефону. Я знал, что ее и нашу маленькую дочку Вику поддержат жены и члены семей других космонавтов, когда она будет следить за полетом из дома.
Женам не разрешали ехать с нами на космодром. Точно так же им нельзя было появляться и в Центре управления полетами, который вначале размещался в крымской Евпатории, а позже – под Москвой. Этот запрет ввели по соображениям секретности и потому, что среди космонавтов считалось дурным знаком перед полетом увидеть женщину, непосредственно не участвующую в программе. Такое суеверие довольно распространено в военных кругах, например подводники верят, что женщина на борту подводной лодки – к беде. Наши дети так мало знали о том, чем мы занимались, что, когда в детском садике друзья спросили маленькую Вику, на каком космическом корабле летал ее отец, она ответила:
– Ну, на автобусе, конечно.
Она видела только, как военный автобус забирал нас каждое утро у подъезда, и решила, что именно он и отвозил нас в космос.
К вечеру 17 марта 1965 года мы были готовы к полету. Немногочисленные личные вещи, которые нам разрешили взять с собой в полет, уже поместили на борт корабля: в моем случае – небольшой блокнот для эскизов и набор цветных мелков. Я намеревался зарисовать то, что увижу в космосе, если выпадет хоть одна свободная минута.
Еду для нас тоже погрузили в корабль, упаковав в пластиковые пакеты и металлические тубы; с нами летели порезанный мелкими кубиками сыр, борщ и сок черной смородины. Еще я попросил небольшую порцию харчо, острого грузинского супа с рисом, мясом, луком и чесноком. Но в последний миг потребовал, чтобы бо́льшую часть еды заменили дополнительными патронами к пистолету. Какой смысл в том, чтобы тащить много еды в полет, который по плану должен продолжаться лишь сутки? Гораздо полезнее иметь для самозащиты больше магазинов с патронами, если корабль приземлится там, где много диких зверей.
Потом Паша и я последовали обычаю, который зародился четыре года назад, когда Юрий Гагарин стал первым человеком в космосе. Традиция требовала, чтобы космонавты, которые собираются в полет, провели последнюю ночь перед ним не в гостинице на Байконуре, а в маленьком домике, где Гагарин и его дублер Титов ночевали перед историческим полетом. В ту ночь я лег спать в кровати Юрия, а Паша занял ту кровать, где когда-то спал Герман Титов.
Всю ночь за нами следили врачи, чтобы убедиться, что мы спим хорошо. Это очень докучало. Попробуйте-ка спать, если знаете, что за вами следят. Наутро я чувствовал себя так, будто и глаз не сомкнул, но доктора сказали, что сон мой был глубоким. После небольшой медпроверки нас с Пашей признали годными к полету. После этого мы сели завтракать вареными яйцами, хлебом с маслом, картофельным пюре и чаем.
После завтрака мы собрались в узком кругу – к нам пришел Юрий, которому предстояло быть на связи с нами на протяжении всего полета, и Королёв, – и открыли бутылку шампанского; так тоже требовала традиция. Каждый из нас сделал лишь по небольшому глотку. После этого мы расписались на этикетке полупустой бутылки, и Гагарин убрал ее с обещанием: «Допьем, когда вы оба вернетесь». И мы, последовав еще одному русскому обычаю, когда предстоит отправиться в долгий путь, присели на дорожку.
– Друзья, давайте присядем, – сказал Юрий. Мы все уселись. Потом он вскочил: – Хорошо. Пошли.
Наша маленькая компания прошла к автобусу, которому предстояло довезти нас до ракеты. Мы все сделали еще кое-что – и по необходимости, и в порядке уважения еще одной, последней, предполетной традиции. Мы, собравшись в небольшой кружок, помочились на колесо автобуса.
Когда за нами закрылся люк готового к старту «Восхода», стало очень тихо. Гораздо тише, чем привычно для военного летчика, реактивный истребитель которого раскатисто дрожит от рева двигателя, набирающего обороты перед взлетом. Запертые внутри спускаемого модуля, мы слышали лишь мягкое мурлыканье электрических устройств и голоса инженеров, звучащие в радиошлемофонах. Самым выразительным внутри корабля был запах. Пахло свежей краской и клеем № 88 – специальным адгезивным составом, в который входил медицинский спирт, и этот запах я странным образом находил приятным.
После стольких часов тренировок в сферическом аппарате он уже не казался нам тесным. Но он не был большим: чуть больше двух метров в диаметре. Сиденья, в которых мы с Пашей лежали пристегнутыми на спине с подогнутыми ногами, напоминали маленькие металлические колыбели. На обоих концах они крепились через амортизаторы, чтобы смягчить вибрацию при запуске и посадке. Когда сработало зажигание ракетных двигателей ракеты-носителя, мы почувствовали, как легкая вибрация стала нарастать. Во время подъема с пускового комплекса перегрузка вдавила нас в сиденья. Теперь мы чувствовали всю мощь ракеты, уносящей нас все выше сквозь атмосферу Земли. Это напоминало то, как если бы мы мчались все быстрее на поезде, идущем вертикально вверх. С этой секунды нам следовало докладывать о своем самочувствии.
– Алмаз-один, – доложил Паша, называя свой позывной. – Чувствую себя спокойно.
– Алмаз-два, – присоединился я. – Чувствую себя отлично.
Если бы в первые 18 секунд полета на ракете случилась какая-нибудь авария, мы бы погибли. В эти критические секунды конструкция корабля не позволяла быстро его покинуть, например, с помощью катапультного кресла или парашюта. Это чрезвычайно опасно. Королёв оправдывал такую особенность конструкции, говоря, что полет не рискованнее, чем на пассажирском самолете, которые тогда тоже почти не имели шансов благополучно сесть, если откажет что-нибудь важное в первые 20 секунд после взлета. Но нам все равно некогда было слишком глубоко задумываться о таком риске. Мы внимательно следили за работой всех систем корабля.
Перед сиденьями находились два маленьких круглых окошка, но обзор через них поначалу перекрывал защитный аэродинамический обтекатель, в который, как в кокон, был заключен корабль. Но на высоте 80 километров над землей щит отстрелился. Я посмотрел в свой маленький иллюминатор и впервые увидел Землю. Вид меня разочаровал.
Я служил военным летчиком и часто видел поверхность Земли с высоты около 15 километров, и то, что я наблюдал в иллюминаторе космического корабля, не особо отличалось от привычного зрелища. Я думал, что увижу черное небо и изгибающуюся дугу горизонта, но мы еще не поднялись достаточно высоко. Через десять минут после пуска на высоте почти 500 километров наш корабль с громким хлопком отделился от носителя. Теперь мы летели далеко за пределами даже самых тонких окраин земной атмосферы. Когда мы расстались с ракетой и рев ее двигателей стих, нас настигла невесомость. Начался наш первый орбитальный виток вокруг Земли.
Мелкие незакрепленные предметы полетели по кабине. Теперь, когда замолкли ракетные двигатели, вдруг стало очень тихо. Так тихо, что мы слышали тиканье часов на панели управления и мягкое пощелкивание различного оборудования. Уйдя из полосы солнечного света, мы включили лампу, чтобы осветить кабину. В такой обстановке практически не чувствовалось, что мы летим в космосе. Казалось, мы почти что в одном из наших привычных имитационных тренажеров.
Первые две-три минуты ощущения оставались очень неприятными. Мне казалось, будто меня подвесили вверх ногами. Это явление хорошо известно официальной медицине: как только пропадает воздействие силы тяжести, органы чувств приходят в смятение. Но мы быстро привыкли к невесомости и приступили к замысловатой серии проверок, чтобы убедиться, что все системы корабля работают нормально.
– Алмаз-один: подтверждаю – все системы в норме, – доложил Паша Центру управления. – Алмаз-один и Алмаз-два чувствуют себя отлично.
После выхода на орбиту Паша попросил подтверждения начать выдвигать воздушный шлюз, чтобы подготовить мой выход в космос. Получив «добро», он включил насосы, нагнетавшие воздух в узкие резиновые трубки, протянутые во всю длину внутри пустотелых стенок шлюзовой камеры, сшитой из плотной ткани. Вскоре шлюз раздвинулся от 70 сантиметров в сложенном состоянии до полных рабочих двух метров. Я же параллельно надевал на спину громоздкий дыхательный аппарат с металлическими баками, содержащими запас кислорода на полтора часа. Справившись, я приготовился пробираться через шлюз и начинать декомпрессию перед выходом в вакуум.
Резко хлопнув меня по спине, Паша скомандовал влезать в шлюз.
– Пошел, – сказал он.
Попав в шлюзовую камеру, я закрыл люк и подождал, пока из крови уйдет лишний азот. Чтобы не пострадать от известной водолазам кессонной болезни, мне требовалось поддерживать постоянный уровень парциального давления кислорода в крови во время выхода в космос. Когда давление в шлюзовой камере наконец упало до нуля и сравнялось с внешним, я доложил, что готов выходить наружу.
На Земле специалисты тщательно проверяли работу всех систем перед тем, как указать мне открыть внешний люк. Когда он открылся, я был на спине. Места, чтобы повернуться или хоть как-то двигаться, не хватало. Но я постарался изогнуть шею, чтобы в первый раз взглянуть на Землю напрямую. На сей раз ожидания себя оправдали.
Поделиться книгой: